Едва ли не все истории о привидениях, сложенные в былые эпохи, преподносятся как повествования о поразительных происшествиях, которые произошли на самом деле. Сразу должен заявить: независимо от того, возникли они в глубокой древности, в Средние века или позже, речь пойдет не о них – равно как и не о «подлинных» историях такого рода, бытующих в наше время. Меня интересует конкретная ветвь художественной литературы – не слишком мощная ветвь, если окинуть взором древо целиком, но ставшая в последние лет тридцать удивительно плодородной. Предмет моих рассуждений – безусловно вымышленная история о привидениях, и, оговорив это, я могу продолжить.

В 1854 году Джордж Борроу поведал в компании валлийцев, собравшейся «в таверне Гуттер-Ваура, графство Гламорган», историю, которая, как он уверял, «однозначно является лучшим в мире рассказом о привидениях». Вы можете прочесть ее либо по-английски, в комментариях Наппа к «Дикому Уэльсу», либо по-испански, в недавнем издании с превосходными иллюстрациями («Las Aventuras de Pánfilo»)[73]. Ее источник – «El Peregrino en so patria»[74] Лопе де Веги, опубликованный в 1604 году. Вы сочтете эту историю весьма интересным образчиком страшной повести шекспировской поры, но я удивлюсь, если вы согласитесь с оценкой, данной Борроу. Это всего-навсего отчет о череде кошмаров, пережитых путешественником, который надумал переночевать в странноприимном доме, заброшенном из-за того, что его облюбовали привидения. Они собираются толпой и вытворяют со своей жертвой, лежащей в постели, невообразимые вещи: затевают ссору во время игры в карты, обливают беднягу водой, разбрасывают факелы по комнате. Под конец они похищают его одежду и исчезают, однако наутро она оказывается там, где он ее оставил, отходя ко сну. В сущности, это скорее гоблины, чем призраки.

И тем не менее это история, написанная с единственной целью – вызвать в душе читателя приятный ужас, – что, как я полагаю, и есть истинное назначение рассказа о привидениях.

Насколько я могу судить, прошло почти двести лет, прежде чем была предпринята новая попытка создать литературное произведение, в котором фигурируют призраки. Само собой, они появлялись на театральной сцене, но мы вынуждены оставить таковые случаи без внимания. В Англии они стали темой квазинаучных штудий, вышедших из-под пера Гленвилла, Бомонта и прочих авторов; однако эти компиляторы используют призраков для доказательства своих теорий о существовании загробной жизни и мира духов. Уточняющие трактаты на эту тему, снабженные наглядными примерами, созданы на континенте Лафатером. Возможно, призраки во всех этих сочинениях и доставляют то, что наши предки называли «занимательностью» (доктор Джонсон находил «занимательным» «Кориолана»), но это не более чем побочный эффект. «Замок Отранто», пожалуй, можно считать прародителем истории о привидениях как литературного жанра, и, боюсь, по сегодняшним меркам он всего-навсего «не лишен занимательности».

Затем мы переходим к миссис Радклиф, чьи призраки несравненно лучше своих собратьев, хотя автор с удручающей трусливостью дает им всем рациональное объяснение; и к «Монаху» Льюису, чья книга, подарившая ему его прозвище, скандальна и переполнена ужасами, но не слишком впечатляет. Тем не менее «Монах» Льюис причастен к появлению некоторых вещей, выгодно отличающихся от его собственных опусов. Это благодаря ему увидели свет первые стихи Скотта: на страницах «Ужасных и чудесных историй» были опубликованы не только несколько его переводов, но также «Гленфинлас» и «Иванов вечер», и их надлежит расценивать как превосходные рассказы о привидениях. Автор облек их в форму баллады (жанра, который он любил и образцы которого бережно собирал), а не следует забывать, что история о призраках – прямая наследница этого вида поэзии. Вспомните «Клерка Сондерса», «Юного Бенжи» и «Женщину из Ашерс-Велл». Меня так и подмывает поговорить подробнее об «Ужасных историях», по большей части исключительно смехотворных – там, где за перо берется сам Льюис, радуя читателя такими, например, зажигательными строфами:

Однако необходимо соблюдать чувство меры.

Если бы я рассматривал литературу об ужасном и сверхъестественном в целом, то не имел бы права обойти вниманием «Мельмота» Метьюрина и его явные имитации, о которых я ничего не знаю. Но «Мельмот» – длинная, невыносимо длинная книга, а приоритетный предмет нашего обзора – рассказы о привидениях, то есть малая прозаическая форма. И даже если Скотт не был создателем этой формы, именно ему мы обязаны двумя классическими ее образцами. Речь идет о «Рассказе странника Вилли» и «Комнате с гобеленами». Первый, как известно, является вставным эпизодом романа; любой, кто пролистает романы последующих лет, с неизбежностью найдет (как мы, увы, находим в «Пиквике» и «Николасе Никльби»!) протащенные туда истории такого рода, и, возможно, иные из них окажутся настолько хороши, чтобы удостоиться переиздания. Но подлинные угодья удачной охоты, истинная среда обитания нашей дичи – это журнал, ежегодник или другое периодическое издание, предназначенное для семейного развлечения. В тридцатые и сороковые годы они появлялись на свет одно за другим – и зачастую умирали во цвете юности. Я не завидую энтузиасту, который возьмется перелопатить старые подшивки (ибо мне доводилось браться за эту задачу), однако с моей стороны не будет опрометчивостью предсказать, что его ждет некоторый успех. Он отыщет истории о призраках, но какого рода? На этот вопрос нам ответит Чарльз Диккенс. В очерке под названием «Рождественская елка», напечатанном в «Домашнем чтении» и, как я полагаю, одном из лучших его сочинений, написанных «на случай» (его можно найти в сборнике «Рождественские рассказы»), этот великий муж предпринимает беглый обзор расхожих в ту пору сюжетов о призраках. По его словам, они «сводятся к очень немногим общим типам и разрядам, потому что призраки не отличаются большой своеобычностью и „бродят“ по проторенным тропам»[75]. Он приводит довольно пространный эпизод о дворянине и духе прекрасной молодой домоправительницы, которая утопилась в парке двумя столетиями ранее; а также рассказывает скороговоркой о несмываемом кровавом пятне, о двери, нипочем не желавшей закрываться, о часах, отбивавших в полночь тринадцать ударов, о призрачной карете, об уговоре вернуться на белый свет после смерти, о девушке, повстречавшей своего двойника, о кузене, которого в момент его смерти в далекой Индии наблюдали совсем в другом месте, наконец, о старой деве, что «видела воочию Мальчика-Сироту». Сюжеты наподобие этих мы всё еще помним. Но мы основательно подзабыли (а я, признаться, редко встречал) те, которыми он завершает свой обзор: «Имя легион тем немецким замкам, где мы сидим в одиночестве, ожидая появления Призрака; где нас проводят в комнату, которой придан ради нашего приезда относительно уютный вид» (тут следует ряд деталей, превосходных в своем роде); «и где нам после полуночи откроются различные сверхъестественные тайны. Имя легион тем преследуемым призраками немецким студентам, в чьем обществе мы, когда вдруг распахнется дверь, только ближе придвинемся к огню, между тем как маленький школьник в своем углу широко раскроет глаза и убежит, вскочив со скамеечки, на которой было прикорнул».

Как я уже сказал, этот немецкий пласт историй о привидениях мне не слишком знаком; однако я уверен, что упорный исследователь журнальных подшивок в него проникнет. Образцы иного толка будут множиться и множиться – особенно когда он доберется до эпохи «рождественских выпусков», открытой самим Диккенсом. Их не следует путать с его «Рождественскими повестями», хотя вторые и привели к появлению первых. Призраки в них присутствуют, но я все же не называю «Рождественскую песнь» историей о привидениях в прямом смысле слова – хотя охотно присваиваю это звание рассказам о сигнальщике и о присяжном (в «Станции Мегби» и в «Докторе Мериголде» соответственно).

Написаны они были в 1865–1866 годах, и никто не сможет отрицать, что они полностью соответствуют сегодняшним представлениям о законах этого жанра. Антураж и персонажи современны эпохе, в которую жил автор, в них нет никаких примет старины. Надо сказать, что само по себе это не гарантия успеха, – но именно это мы видим в большинстве рассказов, успех снискавших; препоясанный мечом рыцарь, который встречает привидение в сводчатой зале и изрекает: «Клянусь всем святым!» или что-то похожее, выглядит неубедительно: мы чувствуем, что нечто подобное могло произойти… веке в пятнадцатом. Нет уж: буде духовидец хочет, чтобы я проникся к нему расположением, он должен разговаривать примерно так же, как разговариваю я, и быть одет если не как я, то и не как участник маскарада. Уордор-стрит здесь делать нечего.

Хотя рассказы Диккенса о призраках хороши и выдержаны в верном ключе, они все же не лучшие из написанных в его время. На мой взгляд, пальму первенства следует отдать Дж. Ш. Ле Фаню, чьи рассказы «Наблюдатель» (или «Давний знакомый»), «Судья Харботтл», «Кармилла» выше всяких похвал, а «Живописец Схалкен», «Завещание сквайра Тоби», особняк с привидениями в «Доме у кладбища», «Дикон-дьявол» и «Дух мадам Краул» не сильно от них отстают. Кто знает – возможно, умением нагнетать зловещую атмосферу Ле Фаню обязан смешению французского и ирландского в его происхождении и окружении? Так или иначе, он подлинный художник слова; кто еще мог бы подобрать такие эпитеты: «…в ее воображении на миг возникло старое, никем не посещаемое здание, которое затаилось с пристыженным и виноватым видом…»?[76] Среди других знаменитых сочинений Ле Фаню – «Зеленый чай» и «Комната в гостинице „Летящий дракон“», не вполне отвечающие требованиям обсуждаемого здесь жанра; и еще есть «Баронет и привидение» – рассказ не только не знаменитый, но даже известный лишь немногим и содержащий ряд изумительных штрихов, однако проигрывающий названным выше в композиционной гармонии. По зрелом размышлении я затруднюсь назвать истории о призраках, которые превосходили бы лучшие творения Ле Фаню; а среди таковых я отдаю первое место «Давнему знакомому» (или «Наблюдателю»).

Другие прославленные романисты минувшей эпохи также пробовали свои силы в этом жанре – например, Бульвер-Литтон. Никакой разговор о подобных историях невозможен без упоминания рассказа «Лицом к лицу с призраками». Как по мне, его портит развязка: введение в сюжет Калиостро (простите за приблизительность) выглядит чужеродным. Гораздо эффектнее этот прием использован (пусть и на пародийный лад) в «Засечке на секире», входящей в «Заметки о разных разностях» Теккерея и явившейся единственным опытом автора в страшном жанре. Рассказ этот, конечно, начинается как пародия (отчасти на Дюма, отчасти на Литтона), но по мере работы писатель увлекся придуманной историей и, как он сам признается, под конец сожалел, что ему приходится проститься с Пинто. Нельзя обойти вниманием и Уилки Коллинза. Небольшой роман «Отель с привидениями» вовсе не плох; он довольно мрачный – почти в современном американском вкусе.

Рода Броутон, миссис Ридделл, миссис Генри Вуд, миссис Олифант – на счету каждой из них есть несколько довольно увлекательных рассказов. Признаюсь: я нередко перечитываю «Историю Физерстона» в пятой серии «Джонни Ладлоу», наслаждаясь ее домашним колоритом и находя выведенного в ней призрака очень убедительным. («Джонни Ладлоу», которого читатели помоложе, возможно, не знают, – это сочинение миссис Генри Вуд.) Религиозные истории о привидениях (если допустимо такое именование) никто не писал лучше миссис Олифант – автора «Открытой двери» и «Осажденного города», хотя у них есть соперник, и весьма сильный, в лице «Таинственного жильца» Ле Фаню.

Дойдя до этого места, я ощущаю явственный пробел в своем обзоре; мои читатели наверняка заметят немало таких пробелов и выше. На деле память перебрасывает меня от миссис Олифант к Мэриону Кроуфорду и его жуткому рассказу «Верхняя койка», который (вкупе с несколько проигрывающим ему «Кричащим черепом») является лучшим в авторском сборнике «Невероятные истории» и вообще занимает весьма почетное положение среди историй о призраках.

Насколько я помню, это было написано в конце восьмидесятых. В начале девяностых на нас обрушилась стихия – половодье иллюстрированных ежемесячников, и тут становится невозможно прослеживать историю выхода как отдельных рассказов, так и сборников. Этот поток никогда еще не был таким мощным, как в наши дни, и ныне наткнуться на какой-то интересный образчик – дело случая. Посему я не в состоянии предложить ничего, кроме разрозненных замечаний общего характера. Есть несколько больших романов, целиком или частично обязанных своей занимательностью сверхъестественным явлениям. Таков «Дракула», которого портят излишества. (Я подозреваю, кстати, что он, весьма вероятно, основан на одной истории из четвертого тома «Сокровищницы Чамберса», издававшейся в пятидесятые годы.) Такова и «Просто Алиса», читая которую я не устаю восхищаться тем, насколько искусно призрак вплетен в ткань повествования. Увы, это умение встречается крайне редко.

Если обратиться к сборникам рассказов, три книги малой прозы Э. Ф. Бенсона следует оценить высоко, хотя, на мой вкус, он подчас грешит тем, что преступает черту допустимой жути. Впрочем, в этом отношении он практически безупречен на фоне некоторых американцев, выпускающих тома под названием «Не в ночи» и тому подобными. Они просто вызывают тошноту – а вызвать тошноту вовсе не трудно. Если бы я задался целью думать и выражаться на языке «Гран-Гиньоля», я, moi qui vous parle[77], мог бы сделать так, что читателю стало бы физически дурно. Авторы, которых я имею в виду, идут, как им кажется, по стопам Эдгара Аллана По и Амброза Бирса (каковой тоже временами непростителен), однако не обладают мощью ни того ни другого.

Возможно, умеренность и является слишком устаревшей доктриной, чтобы ее проповедовать, но с художественной точки зрения, я убежден, она вполне разумна. Умеренность способствует эффекту, броскость его разрушает – а во многих рассказах последних лет броскости в избытке. Их авторы также приплетают к делу секс – и тем совершают роковую ошибку: секс довольно утомителен и в романах, а терпеть его в истории о призраках, да еще в качестве сюжетного костяка, у меня нет сил.

Вместе с тем не стоит позволять себе быть безобидным и тусклым. Враждебная воля и страх, пронизывающий взгляд недобрых глаз, «жестокая ухмылка нездешнего зла», силуэты, рыскающие во тьме, и «протяжные крики вдали» – все это абсолютно уместно в повествованиях о сверхъестественном, равно как и чуточка крови, с умом пролитой и рачительно использованной; а вот валяние в грязи, которое я очень часто встречаю, отдает методами М. Г. Льюиса.

У меня, само собой, и в мыслях нет открывать серию «кратких заметок» о недавних сборниках, но пара наглядных примеров все же не помешает. А. М. Бэрридж в «Толике историй о привидениях» не переходит грань допустимого: половина его рассказов приятны, в других присутствуют ужасы, и вполне недурные. Г. Р. Уэйкфилд в книге «Они возвращаются вечером» (хорошее название) преподносит нам смесь, из которой я бы убрал один-два ингредиента, оставляющих неприятный привкус; среди остальных есть несколько восхитительных вещей, весьма изобретательных. Оглядываясь во времени чуть дальше, я неожиданно натыкаюсь на «Маску смерти» миссис Эверетт, в целом исполненную на одном – довольно среднем – уровне, но содержащую ряд великолепно задуманных рассказов. «Незримый свет» и «Зеркало Шалотта» Хью Бенсона чересчур сильно завязаны на церковные реалии. «Флаксман Лоу» К. и Хескета Причардов в высшей степени остроумен и удачен, но перегружен «оккультизмом». Вероятно, было бы дерзостью подвергать аналогичной критике Элджернона Блэквуда – хотя «Джон Сайленс» определенно ее заслуживает. Я не знаю, как относиться к многочисленным томам мистера Эллиотта О’Доннелла – то ли как к отчетам о подлинных происшествиях, то ли как к литературным опытам. Надеюсь, они все же принадлежат ко второму типу – ибо жить в мире, где правят его боги и кишат его демоны, представляется мне делом рискованным.

Я могу еще долго перечислять имена разных авторов, но суждения, которые можно высказать в статье такого объема, едва ли прольют свет на суть вопроса. Прочитав несметное число историй о привидениях, я пришел к выводу, что наибольших успехов добиваются писатели, способные заставить нас вообразить конкретное время и место и снабдить множеством точных и достоверных подробностей, но в кульминационный момент позволяющие нам остаться в некотором неведении насчет того, как работают задействованные ими механизмы. Мы не хотим видеть скелеты их теорий сверхъестественного.

До сих пор я, за редкими исключениями, уделял внимание лишь английским историям о призраках. Причина в том, что либо у иностранных писателей не так много хороших рассказов такого рода, либо (и это более вероятно) мое невежество скрыло их от меня. Однако я счел бы себя неблагодарным, если бы не отдал должное сверхъестественным рассказам Эркмана-Шатриана. Переплетение французского и немецкого в них, которое сопоставимо с франко-ирландской смесью у Ле Фаню, дало свои плоды в виде ряда первоклассных повествований, выдержанных в интересующем нас жанре. «La Maison Forestière»[78] и, если угодно, «Hugues le Loup»[79] (из более пространных) и «Le Blanc et le Noir», «Le Rêve du Cousin Elof» и «L’Oeil Invisible»[80] (из тех, что покороче) долгие годы восхищали и пугали меня. Давно пора переиздать их массовым тиражом.

Череду менее связных мыслей не стоит предавать гласности. Я лишь попрошу почтенную публику поверить, что, хотя я до сего момента и не упоминал об этом, я читал «Поворот винта».