Таков, как известно, зачин сказки про гоблинов и духов, которую Мамилий – лучший из детей, порожденных фантазией Шекспира, – начал рассказывать своей матушке-королеве и придворным дамам, когда заявился король со стражниками и немедля отправил королеву в темницу. Сказка осталась незавершенной: Мамилий вскоре умер, так и не успев поведать, чем она окончилась. Так что же там было дальше? Шекспир-то, несомненно, знал это – и я возьму на себя смелость утверждать, что тоже это знаю. Сказка та не нова – из тех, что и вы наверняка не раз слышали, а быть может, даже рассказывали сами. Каждый волен изложить эту историю на свой лад. Я разовью сюжет вот как.

Жил как-то человек вблизи кладбища. Нижний этаж его дома был сложен из камня, а верхний сооружен из дерева. Окна со стороны фасада выходили на улицу, а с задней стороны – на погост. Некогда дом принадлежал приходскому священнику, но тот был человек женатый (дело происходило во времена королевы Елизаветы), и ему требовалось жилье попросторнее; кроме того, его жене не нравилось созерцать по ночам кладбище из окна собственной спальни. Она говорила, что видит там… впрочем, не важно, что именно она говорила; так или иначе, она пилила мужа до тех пор, покуда он не согласился переехать в дом побольше, на главной улице деревни. В прежнем же их доме поселился Джон Пул, вдовец, и стал жить там в полном одиночестве. Он был человек в немалых летах и держался крайне замкнуто; среди односельчан он слыл скупцом.

Весьма вероятно, так оно и было: во всяком случае, иные его привычки ясно свидетельствовали о чем-то нездоровом. В те времена было принято хоронить покойников по ночам и при свете факелов; и вот местный люд заметил, что всякий раз, как случаются похороны, Джон Пул торчит в окне либо первого, либо второго этажа – смотря по тому, откуда в этот час открывается лучший вид на кладбище.

Как-то ночью предстояло хоронить одну старуху. Она была довольно зажиточной, но в деревне ее недолюбливали. Поговаривали, что она нехристь и по ночам накануне Иванова дня или Дня Всех Святых отлучается из дому. Была она красноглазой и безобразной, и даже нищие никогда не стучались в ее дверь. Тем не менее, померев, она оставила церкви увесистый кошель с деньгами.

В ночь ее погребения не разыгралось бури – стояла тихая, спокойная погода. Однако же найти носильщиков и факельщиков оказалось непросто, несмотря на то что старуха отложила на грядущую церемонию куда большую сумму, чем было заведено. Усопшую предали земле, завернув в шерстяной саван, без гроба. На похороны явились лишь те, без кого они не могли состояться… да еще Джон Пул глазел из своего окна. Перед тем как засыпали могилу, священник наклонился и бросил на мертвое тело какой-то предмет; тот звякнул, а священник вполголоса произнес что-то вроде: «Да пропадут твои деньги вместе с тобой». Потом он поспешно направился прочь; за ним потянулись и другие односельчане, а завершать дело пришлось могильщику, его подручному да еще факельщику, который светил им, покуда они зарывали яму. Работу свою они выполнили не слишком старательно, и на следующий день (а это было воскресенье) прихожане начали пенять могильщику на то, что это захоронение – самое неопрятное на всем кладбище. И то была сущая правда: придя самолично взглянуть на холмик, могильщик обнаружил его в гораздо худшем состоянии, чем оставил ночью.

Меж тем у Джона Пула, слонявшегося по деревне, ни с того ни с сего сделался какой-то необычный вид: на лице его читались одновременно и ликование, и тревога. Вопреки своему обыкновению, вечерами он стал засиживаться в трактире – и намекнул тем, кому случалось с ним заговорить, что немного разжился деньгами и присматривает себе дом получше.

– Что ж, я не удивлен, – ответил ему кузнец в один из таких вечеров, – я и сам не стал бы жить в этом вашем доме. Мне бы ночь напролет мерещилась всякая всячина.

Трактирщик, хлопотавший рядом, поинтересовался у кузнеца, о чем это он толкует.

– Ну например, будто кто-то карабкается по стене в окно спальни или что-то в этом роде, – пояснил кузнец. – Скажем, старуха Уилкинс, которую схоронили неделю назад, а?

– Эй, нельзя ли поделикатнее? – бросил ему трактирщик. – Думаешь, мастеру Пулу приятно слышать такое?

– Да мастеру Пулу все равно, – возразил кузнец. – Он уже давно живет в этом доме и сам все знает. Я лишь о себе говорю. То похоронный звон, то факелы, когда кого-то хоронят, и эта могильная тишина, когда вокруг ни души; а только бродит слух, будто бы там огоньки мелькают… вы никогда не видели огоньков, мастер Пул?

– Нет, ни разу, – угрюмо отозвался мастер Пул и заказал еще порцию выпивки. Домой он отправился запоздно.

В ту ночь, когда Джон Пул уже лежал в постели у себя наверху, вокруг дома начал игру ветер, от стенаний которого хозяину решительно не спалось. Он встал, пересек спальню и подошел к маленькому стенному шкафчику, с позвякиванием вынул оттуда что-то и спрятал на груди, под ночной рубашкой. Потом проследовал к окну и глянул наружу, желая обозреть кладбище.

Вам когда-нибудь доводилось видеть в церквях медные мемориальные доски с изображением человеческой фигуры в саване, причудливо собранном в пучок на макушке? Что-то вроде такой фигуры как раз вылезало из кладбищенской земли, в том самом месте, которое было очень хорошо знакомо Джону Пулу. Он стремглав нырнул в постель и затаился.

Вскоре что-то тихо-тихо ткнулось в створку окна. Неимоверным усилием воли Джон Пул заставил себя оборотиться в ту сторону. К худшим его ожиданиям, перед ним на фоне лунного света чернел силуэт головы с причудливым пучком на макушке… Затем в комнате возникла чья-то фигура. На пол со стуком посыпалась сохлая земля. Низкий надтреснутый голос произнес: «Где он?», зазвучали шаги – кто-то заходил взад-вперед, неуверенно, спотыкаясь, точно с трудом передвигая ноги. Временами Джон мог рассмотреть, как этот кто-то шарит по углам, нагибается, заглядывая под стулья; наконец он услышал возню у стенного шкафчика – его пытались открыть. Потом донеслось царапание длинных ногтей по пустым полкам. Фигура повернулась, застыла на миг у края кровати и вскинула руки с хриплым криком: «Это ты забрал его!..»

Дойдя до этого места, его королевское высочество принц Мамилий (в чьих устах, полагаю, сказка оказалась бы гораздо короче) с громким воплем бросился бы на самую юную из придворных дам, которая ответила бы ему не менее пронзительным визгом. Ее величество королева Гермиона тотчас схватила бы сына и, подавив желание рассмеяться, встряхнула бы его и задала хорошую трепку. За принца – зардевшегося, готового разреветься и чуть было не отправленного в постель – заступилась бы его жертва, успевшая оправиться от потрясения, и в итоге ему позволили бы остаться до обычного времени отхода ко сну; а к тому моменту он уже успокоился бы настолько, что, желая всем собравшимся спокойной ночи, заявил бы, будто знает еще одну сказку, втрое страшнее этой, и при первом удобном случае ее расскажет.