– Полагаю, к вам частенько попадают такие вещицы? – спросил мистер Диллет, указывая тростью на предмет, описание которого будет приведено в должное время.
Его предположение было откровенно надуманным – и он сознавал это. За двадцать лет, проведенных в поисках забытых сокровищ в доброй полудюжине графств, – да что там, за всю свою жизнь – мистер Читтенден, при всем его мастерстве и опыте, и представить себе не мог, что однажды наткнется на нечто подобное. Он сразу расслышал в вопросе собеседника неприкрытую лесть коллекционера.
– Такие вещицы, мистер Диллет? Да этой вещице самое место в музее!
– Ну, вероятно, существуют музеи, готовые принять что угодно.
– Много лет назад я видел один примечательный образчик, правда, он был не так хорош, как этот, – с глубокомысленным видом произнес мистер Читтенден. – Но та вещь едва ли окажется на рынке; мне говорили также, что за океаном есть несколько чудесных экземпляров, относящихся к тому же периоду. Однако я скажу вам напрямик, мистер Диллет: если бы вы сделали мне неограниченный заказ на лучшее, что я могу достать, – а я, как вам известно, в этом кое-что понимаю и забочусь о своей репутации, – так вот, если бы вы сделали мне такой заказ, я не мешкая подвел бы вас к этой вещи и сказал: «Это лучшее, что у меня для вас есть, сэр».
– Браво, браво! – воскликнул мистер Диллет и вместо аплодисментов иронически постучал концом трости о пол магазина. – И сколько вы сдерете за нее с доверчивого американца, а?
– Не в моих правилах обманывать покупателей, американцы они или нет. Видите ли, мистер Диллет, дело обстоит так: если бы я знал о ее происхождении чуть больше…
– Или чуть меньше, – ввернул мистер Диллет.
– Ха-ха-ха! А вы шутник, сэр. Нет, я хотел сказать, что, знай я об этой вещи чуточку больше – хотя любому очевидно, что это изделие высшей пробы, и моим служащим никогда не дозволялось к нему даже притрагиваться, – я назначил бы совсем иную цену.
– И все же – сколько: двадцать пять?
– Умножьте на три, сэр, и вещь ваша. Семьдесят пять – вот мое слово.
– А мое – пятьдесят, – парировал мистер Диллет.
Разумеется, они сошлись где-то посередине – на какой именно сумме, не столь важно; думаю, торг закончился на шестидесяти гинеях. Так или иначе, через полчаса покупку упаковали, а еще через полчаса мистер Диллет приехал за ней на машине и отбыл восвояси. Мистер Читтенден, с чеком в руке, улыбаясь, проводил покупателя до порога, а затем направился в маленькую гостиную, к жене, занятой приготовлением чая, и остановился в дверях.
– Продал, – сообщил он.
– Слава богу! – воскликнула миссис Читтенден, ставя на стол чайник. – Мистеру Диллету, не так ли?
– Да, ему.
– Ну, лучше уж ему, чем кому-то другому.
– О, не знаю. Он вроде бы неплохой малый, дорогая.
– Может, и так, но, по-моему, ему не помешает небольшая встряска.
– Ну это по-твоему, а по-моему, он получил то, чего сам захотел. В любом случае мы от этой заботы избавились и должны быть за это благодарны.
И супруги Читтенден уселись пить чай.
А что же мистер Диллет и его новое приобретение? Что именно он приобрел, нетрудно понять из названия рассказа. Я же постараюсь, насколько это в моих силах, дать представление о его покупке.
Она заняла все заднее сиденье машины, поэтому мистер Диллет вынужден был сесть рядом с водителем. Ехать пришлось медленно: хотя комнаты кукольного дома тщательно проложили изнутри ватой, в них оказалось так много миниатюрных предметов, что следовало избегать тряски. И все десять миль пути мистер Диллет пребывал в тревоге, несмотря на предосторожности, на которых он настоял. Наконец они достигли парадного входа, и на пороге появился Коллинз, дворецкий.
– Вот что, Коллинз, вы должны помочь мне с этой штукой… только очень бережно. Ее нужно извлечь, не наклоняя, понимаете? Там внутри полно малюсеньких предметов, и они по возможности не должны сместиться. Так, куда же мне ее пристроить? – (После непродолжительной паузы.) – Вот что, поставлю-ка я ее в свою комнату, по крайней мере, для начала. На большой стол… да, именно так.
Под непрерывные предостережения хозяина кукольный дом подняли на второй этаж, в просторную комнату мистера Диллета, окна которой выходили на подъездную аллею. Упаковочный холст был снят, передняя стенка вынута, и следующий час или два мистер Диллет занимался тем, что вытаскивал вату и приводил в порядок комнаты.
По завершении этой приятной работы взору мистера Диллета предстал – на большом двухтумбовом столе, в косых лучах закатного солнца, проникавших сквозь три высоких створчатых окна, – кукольный дом в готическом стиле Строберри-Хилл, совершеннее и очаровательнее которого трудно было бы вообразить.
Вместе с часовней, или капеллой, расположенной слева от здания (если смотреть на него со стороны фасада), и конюшней, находившейся справа, дом достигал в длину шести футов. Как я уже говорил, главное строение было выдержано в готическом стиле; иными словами, окна имели вид стрельчатых арок с заостренным верхом, с орнаментом из листьев и флеронов, какой можно увидеть на балдахинах надгробий, встроенных в стены церквей. По углам торчали нескладные башенки, обшитые дугообразными панелями. У часовни имелись шпили и контрфорсы, колокол на башне и витражи в окнах. Когда передняя стена дома вынималась, взгляду открывались четыре больших комнаты – спальня, столовая, гостиная и кухня, – каждая из которых была полностью обставлена сообразно своему назначению.
Внизу двухэтажной конюшни размещались лошади, кареты и грумы, а наверху – часы с колоколом под готическим куполом.
Разумеется, можно было бы посвятить не одну страницу рассказу об убранстве особняка: подсчету сковородок и позолоченных стульев, описанию картин на стенах, ковров, канделябров, кроватей с пологом, скатертей, стеклянной и фаянсовой посуды, столового серебра, – но я передоверяю все это воображению читателей. Скажу лишь, что дом стоял на фундаменте, достаточно высоком, чтобы пустить лестницу к парадной двери и к террасе с балюстрадой, и скрывавшем несколько неглубоких выдвижных ящичков, где хранились аккуратно сложенные вышивные шторы, смена одежды для домочадцев и прочие изделия из ткани, предназначенные для бесконечных обновок самого приятного и увлекательного свойства.
– Вылитый замок Горация Уолпола; наверное, его идеи повлияли на того, кто смастерил этот дом, – задумчиво пробормотал мистер Диллет, в благоговейном экстазе стоя на коленях перед своим приобретением. – Просто чудесно! Да, сегодня определенно мой день. Утром пришли пятьсот фунтов за горку, которая никогда мне не нравилась, а теперь перепало вот это сокровище, причем самое большее за десятую часть цены, которую с меня запросили бы в городе. Так-так! Даже немного боязно: как бы удачу не свела на нет какая-нибудь неприятность. Что ж, в любом случае следует взглянуть на жильцов.
И он разложил перед собой кукол рядком. Здесь читателям опять-таки выпадает возможность дать волю фантазии и самостоятельно представить себе наряды обитателей дома, и некоторые наверняка за нее ухватятся; я же на это не способен.
Тут были джентльмен в синем атласе и леди в парчовом платье; двое детей – мальчик и девочка; кухарка, няня, лакей, работники конюшни, двое форейторов, двое грумов и кучер.
– Кто-нибудь еще? Да, не исключено.
Кроватный полог в спальне был плотно сдвинут с четырех сторон, и мистер Диллет, просунув палец между занавесями, принялся ощупывать постель. И тотчас отдернул руку, так как ему почудилось, будто нечто… не шевельнулось, а скорее странно живым образом прогнулось, когда на него надавили. Затем мистер Диллет раздвинул занавеси, заскользившие вдоль реек, к которым они были прикреплены, и извлек из постели седовласого пожилого джентльмена в длинной льняной ночной сорочке и колпаке и положил рядом с остальными. Теперь все были в сборе.
Близилось время обеда, поэтому мистер Диллет торопливо поместил леди с детьми в гостиную, джентльмена – в столовую, слуг – на кухню и в конюшню, а старика – обратно в постель и удалился в находившуюся по соседству гардеробную, и с этого момента мы его не увидим и не услышим примерно до одиннадцати часов вечера.
Мистер Диллет имел причудливое обыкновение спать в окружении жемчужин своей коллекции. Его кровать стояла в большой комнате, где мы его уже видели, а в удобной смежной комнате размещались ванна, гардероб и все необходимое для совершения туалета. Но кровать с пологом на четырех столбиках, сама являвшаяся ценным сокровищем, располагалась в просторной комнате, в которой он частенько сидел, иногда писал и даже принимал посетителей. И ближе к вечеру он отправился туда, пребывая в настроении как нельзя более благодушном.
Бой часов не мог достигнуть его слуха – ни с лестницы, ни из конюшни, ни с отдаленной церковной колокольни. И все же не подлежит сомнению, что в высшей степени приятный сон мистера Диллета оказался нарушен звоном колокола, пробившего час ночи.
Мистер Диллет был так поражен, что замер, широко раскрыв глаза и затаив дыхание, а затем сел в постели.
Пока не забрезжил рассвет, ему не приходило в голову задаться вопросом, каким образом он смог ясно различить в темноте, что царила в комнате несколькими часами раньше, кукольный дом, стоявший на двухтумбовом столе. А меж тем это было именно так. Казалось, что полная луна ярко освещает фасад большого белокаменного особняка, который находится на расстоянии в четверть мили и каждая деталь которого тем не менее видна четко, как на фотографии. За домом и часовней высились деревья. Мистеру Диллету даже почудилось, что он ощущает холодное дыхание тихой сентябрьской ночи, слышит временами топот копыт и позвякивание упряжи из конюшни, словно там переминались с ноги на ногу лошади. Он глянул наверх и испытал новое потрясение, внезапно осознав, что видит перед собой уже не стену своей комнаты, увешанную картинами, а глубокую синеву ночного неба.
Несколько окон особняка были освещены, и тут мистер Диллет увидел, что перед ним уже не кукольный дом с четырьмя комнатами и съемным фасадом, а настоящий, со множеством комнат и лестницами, – только наблюдаемый как будто в перевернутый телескоп.
– Ты хочешь мне что-то показать, – пробормотал он и начал пристально всматриваться в освещенные окна.
Ему подумалось, что в реальной жизни они, несомненно, были бы закрыты ставнями либо портьерами, но сейчас ничто не мешало ему взирать на происходящее внутри.
Свет горел в двух комнатах, одна из которых располагалась на первом этаже, справа от двери, а другая – наверху с левой стороны; первая была ярко озарена, во второй мерцал тусклый огонек. В нижней комнате размещалась столовая; трапеза уже окончилась, и на накрытом столе оставались лишь вино и бокалы. Мужчина в синем атласе и женщина в парчовом платье сидели вдвоем, подле друг друга, облокотясь о стол, и, судя по их виду, вели серьезную беседу. То и дело они умолкали и словно прислушивались к чему-то. Один раз он встал, подошел к окну, открыл его и выглянул наружу, приложив руку к уху. На серванте стояла зажженная восковая свеча в серебряном подсвечнике. Отойдя от окна, мужчина, по-видимому, покинул столовую, а леди осталась и стояла теперь насторожившись, со свечой в руках. Выражение ее лица говорило о том, что она всеми силами старается сдержать овладевающий ею страх – и не без успеха. Лицо у нее было до крайности неприятное: широкое, плоское и хитрое. Тут мужчина вернулся, передал ей какой-то небольшой предмет, и она поспешно удалилась. Он тоже пропал из виду, но всего на пару секунд. Медленно отворилась парадная дверь, мужчина вышел на крыльцо и остановился, озираясь по сторонам. Потом посмотрел на освещенное окно наверху и погрозил кулаком.
Пришло время и мистеру Диллету взглянуть на это верхнее окно. За ним виднелись кровать с пологом и сиделка (или другая служанка) в кресле, которая явно спала крепким сном. На кровати лежал старик. Он бодрствовал и пребывал в заметной тревоге – непрестанно ворочался и барабанил пальцами по одеялу. В дальнем конце комнаты открылась дверь, по потолку скользнул свет, и вошла леди. Поставив свечу на стол, она проследовала к камину и разбудила сиделку. Та взяла у хозяйки старомодную винную бутылку, уже откупоренную, отлила немного содержимого в маленькую серебряную кастрюльку, добавила специй и сахара из вазочек на столе и поставила на огонь подогреваться. Между тем старик с трудом сделал призывный жест леди, которая, улыбаясь, приблизилась к кровати, дотронулась до его запястья, точно желая пощупать пульс, и затем, будто в испуге, закусила губу. Он обеспокоенно посмотрел на нее и что-то сказал, указывая на окно. Она кивнула и, как незадолго до того мужчина внизу, открыла створки и прислушалась – пожалуй, несколько нарочито, – а затем, вновь повернувшись к старику, покачала головой, и тот, похоже, вздохнул.
В эту минуту на огне закипел поссет, сиделка налила его в маленькую серебряную миску с двумя ручками и понесла ее к кровати. Старик, по-видимому, не хотел это пить и принялся отмахиваться, но сиделка и леди склонились над ним, очевидно пустившись в уговоры. Вероятно, он сдался, так как они усадили его в постели и поднесли чашку к губам. Старик в несколько глотков выпил почти все, и его уложили обратно. Затем леди удалилась, напоследок с улыбкой пожелав ему доброй ночи и забрав миску, бутылку и серебряную кастрюльку. Сиделка вернулась в кресло, и на некоторое время в комнате опять воцарился покой.
Внезапно старик встрепенулся и, должно быть, вскрикнул, поскольку сиделка вскочила с кресла и метнулась к кровати. Вид его был ужасен: лицо сделалось багровым до черноты, глаза вылезли из орбит, обнажив белки, руки схватились за сердце, на губах выступила пена.
На минуту оставив больного, сиделка подбежала к двери, распахнула ее и, как нетрудно было догадаться, стала звать на помощь; потом снова кинулась к кровати и лихорадочно начала унимать старика – укладывать его и тому подобное. Но когда в спальню с ужасом на лицах ворвались леди, ее муж и несколько слуг, старик обмяк в руках у сиделки, упал на подушки и черты его, искаженные мукой и гневом, мало-помалу разгладились и застыли.
Спустя несколько минут слева от дома показались огни, и к парадной двери подкатил экипаж с зажженными факелами. Оттуда проворно выбрался человек в черном, с белым париком на голове и небольшим продолговатым кожаным саквояжем в руке, и взбежал по ступеням. Супруги встретили его на пороге. Женщина сжимала в руках носовой платок, муж с трагическим выражением лица пытался сохранить самообладание. Они провели вновь прибывшего в столовую, где он, поставив саквояж с бумагами на стол, повернулся к хозяевам и с глубоко озабоченным видом выслушал их рассказ. Он снова и снова кивал, невзначай всплескивал руками, а затем, судя по всему, отказавшись подкрепиться и заночевать, медленно спустился по лестнице, уселся в экипаж и отбыл туда, откуда явился. Мужчина в синем, стоя на крыльце, проводил визитера взглядом, и на его толстом белом лице разлилась неприятная улыбка. Когда огни экипажа пропали, вся сцена погрузилась во тьму.
Однако мистер Диллет остался сидеть в постели, справедливо рассудив, что последует продолжение. Вскоре фасад дома снова осветился, но на сей раз озарились другие окна – одно из них на самом верху особняка, прочие, с витражами, – в часовне, и мистеру Диллету каким-то образом удалось кое-что сквозь них разглядеть. Убранство часовни было не менее обстоятельным, чем в доме: тут имелись и миниатюрные алые подушечки, и готические балдахины над сиденьями в алтаре, и западная галерея, и украшенный резными башенками орган с золотыми трубами. Посреди часовни, на полу, выложенном мозаикой из черного и белого камня, стояли похоронные дроги, по углам их горели четыре высокие свечи. На дрогах был установлен гроб, задрапированный черным бархатным покрывалом.
И тут на глазах у мистера Диллета складки покрывала зашевелились; один его конец как будто приподнялся и соскользнул вниз, а за ним упала и вся драпировка, обнажив черный гроб с серебряными ручками и дощечкой, где значилось имя покойного. Один из высоких подсвечников покачнулся и опрокинулся. О дальнейшем не спрашивайте – лучше обратить взор на освещенное окно верхнего этажа дома, как это поспешно сделал мистер Диллет. Там в кроватках на колесиках лежали мальчик и девочка, а рядом возвышалась нянина кровать с пологом. Сама няня отсутствовала, но отец с матерью находились в детской; оба были в траурных одеждах, правда, их поведение ничуть не свидетельствовало о трауре. Напротив, они смеялись и оживленно беседовали то друг с другом, то с детьми и смеялись их ответам. Затем отец на цыпочках покинул комнату, прихватив на ходу какое-то белое одеяние, висевшее на крючке возле двери, и прикрыл ее за собой. Через минуту-другую она опять медленно отворилась, и в проем просунулась закутанная голова. Согбенная фигура зловещих очертаний приблизилась к детским кроваткам, но вдруг остановилась, взметнула руки, скинула облачение – и обернулась, конечно, хохочущим отцом! Дети страшно перепугались: мальчик нырнул под одеяло, а девочка соскочила с кровати и кинулась в объятия матери. Родители принялись их успокаивать – усадили к себе на колени, гладили, подобрали с пола белое одеяние, дабы показать, что оно совершенно безобидно, и так далее. Наконец, уложив детей в кроватки и ободряюще помахав рукой, они удалились, их сменила няня, и вскоре в комнате погас свет.
Тем не менее мистер Диллет продолжал наблюдать, затаив дыхание.
И вновь у дверного косяка в дальней части детской забрезжил свет – на сей раз не от лампы и не от свечи, а какой-то новый, бледный и невзрачный. Дверь начала открываться. Наблюдатель не желает подробно распространяться о том, что проникло в комнату. По его словам, это было нечто вроде лягушки ростом с человека, c жидкой седой порослью на голове. Существо ненадолго задержалось возле кроваток, и оттуда донеслись крики – слабые, долетавшие словно издалека, но притом внушавшие неимоверный ужас.
Весь дом охватило страшное смятение: по комнатам и по лестнице перемещались огни, открывались и закрывались двери, за окнами мелькали силуэты. Часы на башенке конюшни пробили час, и все опять потонуло во мраке.
Он рассеялся еще раз лишь однажды, открыв взору мистера Диллета фасад дома. У подножия лестницы выстроились в два ряда темные фигуры с горящими факелами в руках. С крыльца спустились другие темные фигуры; они вынесли наружу два маленьких гроба. Затем два ряда факельщиков, с плывущими между ними гробами, начали беззвучное шествие в направлении часовни.
Ночные часы сменяли друг друга, и мистер Диллет подумал, что никогда еще они не тянулись так долго. Мало-помалу он сполз на подушки и улегся, но так и не смог сомкнуть глаз. А рано утром послал за доктором.
Тот нашел, что у пациента расстроены нервы, и рекомендовал ему морской воздух. И мистер Диллет отправился на автомобиле в тихое местечко на восточном побережье, иногда делая остановки в пути.
Одним из первых, кого он встретил на набережной, был мистер Читтенден, которому, как выяснилось, тоже посоветовали привезти сюда жену, чтобы сменить обстановку.
При встрече тот бросил на мистера Диллета несколько уклончивый взгляд – и не без причины.
– Что ж, мистер Диллет, меня не удивляет, что вы слегка расстроены. Что? Да, конечно, я мог бы сказать «ужасно расстроены», памятуя о том, через что довелось пройти мне и моей бедной жене. Но скажите на милость, мистер Диллет, что мне было делать: просто-напросто взять да выбросить такую красивую вещь – или предупреждать своих клиентов: «Я продаю вам кинодраму, события которой когда-то, в стародавние времена, разыгрались в реальности, с регулярными сеансами, начинающимися в час ночи»? Ну, что вы сами ответили бы на это? Да я бы и оглянуться не успел, как в мою гостиную заявились бы двое мировых судей и отвезли бы бедных мистера и миссис Читтенден в рессорном экипаже в ближайший сумасшедший дом. Вдобавок каждый сосед говорил бы: «О, я так и знал, что этим кончится! Пьянство до добра не доводит!» – а ведь я непьющий или почти непьющий, как вам известно. Вот каково было мое положение. Что? Забрать его обратно в магазин – вы это предлагаете? Нет, я скажу вам, что я сделаю. Я верну вам ваши деньги, за вычетом тех десяти фунтов, что уплатил за эту вещь сам, а уж вы поступайте с нею как вам заблагорассудится.
В тот же день, несколько позже, два джентльмена вполголоса продолжили разговор в отеле, в комнате, носившей обидное название «курилка».
– Что вам известно об этом доме и откуда он у вас?
– Честное слово, мистер Диллет, я ничего о нем не знаю. Несомненно, его извлекли на свет божий из чулана какого-то загородного особняка – об этом нетрудно догадаться. Осмелюсь предположить, что находится это место не более чем в ста милях отсюда. Но насколько далеко и где именно, понятия не имею. Это просто моя догадка. Человек, который продал мне эту вещь, не из числа моих регулярных поставщиков, я потерял его из виду; но мне сдается, что он промышляет поисками в здешних краях. Вот и все, что я могу сказать. А теперь, мистер Диллет, о загадке, которую я никак не могу разрешить. Этот пожилой джентльмен – вы, вероятно, видели, как он подъехал к парадному входу, – он, по-вашему, кто: врач? Так считает моя жена, я же настаиваю на том, что это адвокат. Он имел при себе бумаги, и та, которую он вынул, была сложена.
– Согласен, – ответил мистер Диллет. – Если вдуматься, то напрашивается вывод, что он привез завещание и старик должен был его подписать.
– И я так подумал, – продолжал мистер Читтенден, – и склонился к мысли, что согласно этому завещанию молодая пара лишалась наследства. Не так ли? Вот-вот. Это послужило мне уроком. Впредь никогда не стану покупать кукольные домики и тратить деньги на картины… а что до отравления дедушки, у меня бы на такое духу не хватило, уж я-то себя знаю. Живи и давай жить другим – вот девиз всей моей жизни, и, как мне кажется, он вовсе не плох.
Преисполненный этими возвышенными чувствами, мистер Читтенден удалился к себе в номер. На следующий день мистер Диллет наведался в местное научное общество, где надеялся отыскать какой-нибудь ключ к занимавшей его загадке. Он в отчаянии смотрел на длинный ряд приходских метрических книг этого края, опубликованных Обществом Кентербери и Йорка. Среди эстампов, что висели вдоль лестницы и в коридорах, ему не попалось ни одного, напоминавшего дом из его кошмара. Приуныв, он в конце концов очутился в какой-то заброшенной комнате, где его взгляд упал на пыльный макет церкви, накрытый столь же пыльным стеклянным колпаком. «Макет церкви Святого Стефана, Коксем. Дар Дж. Меревезера, эсквайра, Илбридж-хаус, 1877 год. Работа его предка, Джеймса Меревезера, умершего в 1786 году». Что-то в облике этой церкви смутно напомнило мистеру Диллету о пережитом им ужасе. Он заметил на стене карту, подошел и выяснил, что Илбридж-хаус находится в приходе Коксем. Последнее название было в числе тех, что запомнились ему, когда он окидывал взором ряды приходских метрических книг. Вскоре мистер Диллет обнаружил записи о погребении 11 сентября 1757 года Роджера Милфорда, семидесяти шести лет от роду, а также о Роджере и Элизабет Меревезер, девяти и семи лет от роду, которых предали земле 19-го числа того же месяца. Этой подсказкой, пусть и ненадежной, стоило воспользоваться, и ближе к вечеру мистер Диллет отбыл в Коксем. В восточном конце северного придела церкви находилась часовня Милфордов; на северной ее стене он увидел мемориальные доски с теми же именами. Старший из членов семьи, Роджер, обладал, казалось, всеми добродетелями, отличающими «Отца, Судью и Человека». Мемориал был воздвигнут его любящей дочерью Элизабет, которая, как гласило добавление к первоначальной надписи, явно сделанное позднее, «не пережила утраты родителя, всегда заботившегося о ее благе, и двух прелестных детей».
Более поздняя мемориальная доска относилась к Джеймсу Меревезеру, мужу Элизабет; надпись на ней сообщала, что «на заре жизни он посвятил себя – и не без успеха – тем видам искусства, которые, продолжи он свои старания, снискали бы ему, по мнению самых авторитетных знатоков, славу британского Витрувия; однако, сокрушенный посланным свыше испытанием, которое отняло у него нежную спутницу и цветущее потомство, он провел свои лучшие годы и старость в полном, хотя и изысканном затворничестве. Этим неоправданно кратким перечислением достоинств усопшего его благодарный племянник и наследник выражает свою благочестивую скорбь».
Память детей была увековечена в более скромных выражениях. Оба умерли в ночь на 12 сентября.
Мистер Диллет не сомневался, что именно Илбридж-хаус явился местом действия увиденной им ранее драмы. Возможно, в каком-нибудь старом альбоме для зарисовок или на какой-то старинной гравюре ему еще удастся отыскать убедительные доказательства своей правоты. Но сегодняшний Илбридж-хаус не оправдал его ожиданий. Это было здание сороковых годов, в елизаветинском стиле, сооруженное из красного кирпича, с каменной угловой кладкой и облицовкой. В четверти мили от него, в нижней части парка, окаймленной древними суховерхими, оплетенными плющом деревьями и густым подлеском, мистер Диллет отыскал следы фундамента с террасой, поросшие сорной травой. Тут и там валялись каменные балясины перил, среди плюща и крапивы виднелись груды обработанного камня с грубо вырезанным орнаментом из листьев. Как сказали мистеру Диллету, на этом месте стоял прежний дом.
Когда он покидал деревню, часы в церковной башне пробили четыре, и мистер Диллет вздрогнул и прикрыл руками уши. Звон этого колокола он слышал уже не в первый раз.
В ожидании предложений с другой стороны Атлантики кукольный дом, тщательно задрапированный, по-прежнему покоится на чердаке конюшни мистера Диллета, куда его перенес Коллинз в тот день, когда мистер Диллет отправился на побережье.
(Возможно, будут говорить, и не без оснований, что вышеизложенное – всего лишь вариация темы моего рассказа «Меццо-тинто», уже известного читателю. Мне остается лишь надеяться, что перемена декораций делает повтор основного мотива более-менее сносным.)