По моему опыту, меж страниц старых книг зачастую случается находить документы, однако сколь-нибудь интересными они оказываются крайне редко. И все же такое бывает, так что никогда не следует уничтожать их не глядя. До войны я имел обыкновение покупать старые конторские книги на хорошей бумаге и с большим количеством неисписанных листов, которые можно употребить для собственных заметок и сочинений. Один такой гроссбух я приобрел задешево в 1911 году. Замочек на нем был плотно закрыт, а переплет за долгие годы покоробился от пачки вложенных внутрь бумаг. Три четверти из них утратили всякое значение для человечества, одна же подшивка по-прежнему представляла интерес. Заголовок «Самый странный случай в моей практике», а также инициалы и адрес в Грейз-Инне указывали на несомненную принадлежность адвокату, содержимое же состояло исключительно из материалов некоего судебного дела и показаний возможных свидетелей. На страницах этого досье не появляются ни сторона защиты, ни обвиняемый, однако даже в неполном виде оно воссоздает загадочную историю, в которой не обошлось без участия сверхъестественных сил. Однако судить о том читателю лучше самостоятельно.

Ниже я излагаю свое видение событий и представляю фон, на котором они разворачивались.

Место действия: Излингтон, 1718 год, месяц июнь, то есть сельская местность в приятное время года. Как-то днем доктор Эйбелл прогуливался по саду в ожидании, когда ему подадут лошадь и он сможет отправиться к пациентам.

Его уединение нарушил доверенный слуга Люк Дженнетт, состоявший при нем уже двадцать лет.

– Я сказал, что желаю с ним поговорить и займет это не более четверти часа. Вот он и велел мне пройти в кабинет – в комнату с выходом в сад и на дорожку, по которой он прохаживался. Он зашел следом и сел. Я сообщил ему, что супротив своей воли должен искать себе новое место. Доктор спросил, в чем причина, ведь я так долго у него служу. Я сказал, что он окажет мне великую услугу, если простит меня (по всей видимости, то была общепринятая форма вежливости в 1718 году), потому как я такой человек, которому нравится, когда вокруг все ладно. Помнится, он ответил, что ему тоже, но все же хотел бы знать, почему мои намерения так изменились после стольких лет, и добавил: «Если оставишь службу, то ни единым словом не будешь упомянут в завещании». Я заметил, что предполагал такой поворот дела.

Тогда доктор говорит, мол, изложи свою жалобу, и я охотно все улажу, если это в моих силах.

Пришлось без утайки рассказать и про свидетельство в суде, и про палку для взбивания перины в провизорской, и что дом, где такое творится, мне не подходит. Доктор хмуро глянул на меня, сказал, что я болван и что расчет получу утром. Тем временем лошадь подали, и он отбыл. Я заночевал в доме сестриного мужа возле Баттл-Бридж, а спозаранку вновь явился к хозяину, который отчитал меня за то, что ночью меня не было на месте, и удержал крону из жалованья.

После этого я некоторое время служил в разных местах, но бывшего хозяина не видел до того, как нанялся к доктору Куинну из Доддз-холла в Излингтоне.

В рассказе слуги есть непонятное место, где говорится про показания, данные ранее, и про палку для взбивания перины. Однако протокол среди документов отсутствует. Боюсь, его изъяли, чтобы прояснить странность содержавшихся в нем сведений, и не вернули. О характере этой истории можно будет судить позже, пока же нет никакого ключа к разгадке.

Далее слово предоставляется излингтонскому приходскому священнику Джонатану Пратту. Он сообщает подробности относительно общественного положения и репутации докторов Эйбелла и Куинна, поскольку оба жили и практиковали в его приходе.

– От врача не требуется регулярно посещать утренние и вечерние службы, а также проповеди по средам, но должен сказать, что по мере возможности оба господина прилежно исполняли свой долг прихожан Англиканской церкви. В то же время (если желаете знать мое мнение), между ними можно, выражаясь ученым языком, distinguo[63]. Доктор Э. постоянно меня озадачивал, тогда как доктор К. виделся мне искренне верующим христианином, не углублявшимся в догматы вероучения и жившим сообразно своим знаниям об окружающем мире. Его коллега же занимал свой ум вопросами, на которые, по замыслу Божию, как я его понимаю, нам, смертным, знать ответы не дано. Например, о том, какое место в цепи бытия занимают ныне существа, которые, как полагает кое-кто, не устояли, когда мятежные ангелы были повержены, но и не были низринуты вместе с ними в адскую бездну.

Разумеется, первым делом я поинтересовался, на чем основано предположение, что подобные создания вообще существуют, поскольку, как известно, они никак не упоминаются в Священном Писании. Оказалось (полагаю, следует привести эту часть нашего разговора полностью, поскольку она имеет прямое отношение к делу), он опирался на свидетельства, подобные рассказу блаженного Иеронима о сатире, говорившем со святым Антонием, а также считал, что на это указывают некоторые места в Священном Писании.

«К тому же веры в это придерживаются все, кто проводит дни и ночи под открытым небом, – добавил доктор. – И, если бы вы разъезжали в ночи по проселочным дорогам с тем же постоянством, что и я, эта теория не удивила бы вас столь сильно».

«Очевидно, – заметил я, – вы вслед за Джоном Мильтоном считаете, что

«Не знаю, почему Мильтон берет на себя смелость утверждать, что они „незримы“, – отозвался доктор. – Разве только потому, что когда он это писал, то был уже слеп. В остальном, да, полагаю, все так».

«Что ж, не столь часто, но все же порой меня вызывают к прихожанам в довольно поздний час, и за все годы жизни в Излингтоне я не припомню ни одной встречи с сатиром на темной улочке. Ежели вам повезло больше, то, уверен, в Королевском обществе будут рады о том узнать».

Эта шуточная беседа запомнились мне потому, что доктор Э. чрезвычайно оскорбился и в гневе покинул комнату, бормоча: мол, эти отставшие от жизни святоши не видят дальше молитвенника или пинты вина.

И это не единственный раз, когда наш разговор принял столь занимательный оборот. Однажды вечером он навестил меня и поначалу был в бодром и веселом расположении духа, но после, сидя и покуривая у камина, погрузился в раздумья, и, желая его развлечь, я безо всякого умысла поинтересовался, не было ли у него в последнее время встреч с его необычными приятелями. Мой вопрос тотчас пробудил его от задумчивости, он глянул на меня ошалело и с испугом произнес:

«А вы приходили? С кем? Я вас там не видел».

И добавил уже более обыденным тоном:

«О каких встречах вы толкуете? Я, должно быть, задремал».

Я пояснил, что имею в виду фавнов и кентавров из темного переулка, а не шабаш ведьм, но доктор, похоже, истолковал мои слова по-своему.

«Что ж, не могу повиниться ни в том ни в другом, а вы, я вижу, настроены скептичнее, чем велит ваш сан. О тех же, кто бродит по ночам, спросите лучше мою экономку, которая в детстве жила на самой окраине».

«А еще древних старушек из богадельни да малых детей из приюта, – подхватил я. – На вашем месте я бы послал к вашему коллеге Куинну за пилюлями для просветления ума».

«Проклятый Куинн! Ни слова о нем больше! – заявляет доктор. – Четырех лучших пациентов переманил у меня в этом месяце. А все этот чертов Дженнетт, что прежде состоял при мне, а теперь при нем. Язык без костей. Пригвоздить бы его к позорному столбу, и поделом».

С позволения сказать, это был единственный раз, когда он выказал обиду на доктора Куинна и Дженнетта, и я, как и подобает лицу духовному, изо всех сил постарался переубедить его на их счет. Однако нельзя отрицать, что некоторые респектабельные семейства в приходе дали ему от ворот поворот без объяснения причин. В итоге он сказал, что в Излингтоне вполне преуспевает, но может благополучно жить где угодно, а на доктора Куинна зла не держит. Я пытаюсь припомнить, какие из моих слов натолкнули его на последующие рассуждения. Кажется, я упомянул, что мой брат в Ост-Индии наблюдал, как фокусник при дворе раджи Майсура жонглировал предметами.

«А было бы весьма удобно, если бы по некоему договору человек получил способность приводить в движение неодушевленные предметы», – заявил доктор Эйбелл.

«Как если бы секира обратилась против того, кто ее поднял? Вы нечто подобное имеете в виду?»

«Не думаю, что у меня на уме было именно это, но вот бы, к примеру, заставить книгу соскочить с полки и даже открыться в нужном месте».

Сидя у огня (вечер выдался холодным), доктор простер к нему руку, и тотчас каминные принадлежности – по крайней мере кочерга – с грохотом упали в его сторону, а что он при этом произнес, я не расслышал. Я же ответил, что, по моему представлению, подобный договор, как он выразился, непременно содержал бы условия, цена которых была бы слишком высока для христианина.

«Не сомневаюсь, – согласился он, – однако такого рода сделки могут выглядеть чрезвычайно привлекательно и заманчиво. И все же вы бы такое не одобрили, святой отец?»

«Нет, полагаю, что нет».

Вот и все, что мне известно об умонастроении доктора Эйбелла и отношениях между этими двумя господами. Доктор Куинн, как я уже говорил, был простым, честным человеком, к которому я бы обратился да, собственно, и обращался за советами по деловым вопросам. Вот только он страдал от тягостных фантазий, и в последнее время все чаще. Наконец дурные сны измучили его до предела, и, не в силах долее держать все в себе, он поведал о них знакомым, в том числе и мне. Как-то раз я ужинал у него, и ему явно не хотелось отпускать меня в обычный час.

«Если вы уйдете, мне ничего не останется, кроме как лечь спать, и тогда я вновь увижу куколку бабочки».

«Не худшее видение», – заметил я.

«Мне так не кажется», – ответил он и встрепенулся, будто прогоняя какую-то непрошеную мысль.

«Я лишь хотел сказать, что куколка бабочки вполне безобидна», – пояснил я.

«Эта – нет, – ответил он. – Даже вспоминать не желаю».

Однако ему так не хотелось лишиться моего общества, что в ответ на уговоры он признался: с недавних пор сновидение повторяется и иногда даже не единожды за ночь. Начиналось все с того, что он якобы просыпался, движимый какой-то неодолимой тягой встать и выйти из дому. Соответственно, он одевался и шел к калитке. Там стояла лопата, которой следовало копать в освещенном (происходило это всегда в полнолуние) прогале среди кустов. Спустя некоторое время он натыкался на некий светлый покров из холста или сукна, который требовалось очистить от земли руками. В итоге всякий раз обнаруживалось то же самое: нечто размером с человека, напоминавшее куколку бабочки, и пелены этой куколки с одной стороны готовы были вот-вот развернуться.

Доктор с огромной радостью бросил бы это занятие и убежал в дом, однако не мог столь легко уклониться от неизбежного. Итак, слишком хорошо зная, что его ждет, он продолжал со стоном распеленывать то, что скрывала эта ткань или оболочка, покуда наконец не показывалась голова, обтянутая гладкой розовой кожицей. Существо внутри начинало шевелиться, кожа лопалась, и взору доктора представало лицо покойника, в котором он угадывал себя. Рассказ этот взволновал его так сильно, что я из сострадания просидел у него почти всю ночь, беседуя на всевозможные отвлеченные темы. Еще доктор упомянул, что в момент пробуждения после этих снов ему трудно дышать.

Далее снова приводится выдержка из пространного монолога Люка Дженнетта.

– Я никогда не судачил о моем хозяине, докторе Эйбелле, ни с кем в округе. Вот в другом доме, помню, у нас, у слуг, зашел разговор о палке для взбивания перины, но истинная правда, не говорил я, что мы с доктором Эйбеллом как-то связаны с этим делом. Да и в саму эту историю никто не верил, так что даже обидно, вот я и решил помалкивать. А когда снова нанялся в услужение в Излингтоне, доктор Эйбелл все еще жил там, хотя поговаривали, что он покинул приход. И я понял, что мне надлежит поостеречься, ведь я и правда не на шутку боялся прежнего хозяина и, уж конечно, о нем не злословил. Мой новый хозяин, доктор Куинн, был господином крайне честным и порядочным, а вовсе не из тех, кто горазд на подобные проделки. Уверен, он не сделал и не сказал ничегошеньки такого, отчего хоть один пациент перешел от доктора Эйбелла к нему. Нет-нет, он и лечить-то таких брался, только если был уверен, что они скорее пошлют за врачом в город, чем вернутся к прежнему лекарю.

Полагаю, есть свидетельства того, что доктор Эйбелл захаживал в дом моего хозяина. Новая горничная из Хартфордшира как-то спросила у меня, что за джентльмен искал хозяина, то бишь доктора Куинна, и был чрезвычайно разочарован, не застав его дома. По ее словам, визитер, кем бы он ни был, прекрасно знал расположение комнат, поскольку спешно проследовал в кабинет, а затем в провизорскую и спальню. Я выспросил у нее, каков он из себя, и, по ее словам, выходил точь-в-точь доктор Эйбелл. Она же добавила, что уже видала этого джентльмена в церкви и кто-то ей сказал, что он врач.

Сразу после этого визита у хозяина начались ночные кошмары, и он жаловался мне и остальным на скверную подушку и простыни. Говорил, что надо купить другие, получше, и что он сам этим займется. В один из дней он принес домой набор постельного белья, по его словам, наивысшего качества. Про то же, где он его купил, мы тогда не знали, только видели вышитый герб с венцом и птицею. Горничные сказали, что редко когда встретишь столь изысканное белье, а хозяин наутро похвалился, что лучше постели у него не бывало и спал он крепко и спокойно. А подушки пуховые – первосортные, мягкие, словно облачко. Да я и сам, когда приходил будить его по утрам, не единожды замечал, что голова его почти полностью утопала в подушке.

С доктором Эйбеллом я после возвращения в Излингтон не общался; лишь однажды, встретив меня на улице, он поинтересовался, не ищу ли я снова места, на что я ответил, что всецело доволен нынешним, а он усмехнулся – дескать, малый я переменчивый и он не удивится, если вскоре мне снова будет негде голову приклонить. Так и случилось.

Далее продолжаются показания пастора Пратта.

– Шестнадцатого числа меня разбудили на рассвете (около пяти утра), известив, что доктор Куинн то ли скончался, то ли при смерти. Пока я добирался до него, у меня не осталось сомнений в том, которое из предположений верно. Все слуги, кроме того, кто меня впустил, сгрудились вокруг постели хозяина, но никто к нему не прикасался. Доктор Куинн лежал навзничь, вытянувшись посреди кровати, как усопший, приготовленный к погребению. Даже руки, кажется, были сложены на груди. Только лицо почему-то полностью скрывали края подушки. Я тотчас кинулся их раздвигать, укоряя присутствующих, в первую очередь камердинера, за то, что они не поспешили на помощь хозяину. Однако камердинер лишь молча взглянул на меня и покачал головой, очевидно, будучи столь же уверенным, что перед нами хладное тело.

Действительно, любому, имеющему мало-мальский жизненный опыт, было ясно, что доктор скончался не от чего иного, как от удушья. Однако представлялось невообразимым, что человек мог умереть из-за сомкнувшихся на его лице краев подушки. Почему, почувствовав некий гнет, он просто не сдвинул ее? На простыне же, аккуратно подоткнутой, не было ни единой складки. Итак, следовало найти врача. Я озаботился этим вопросом еще на выходе из дома и послал нарочного, принесшего мне печальную весть, за доктором Эйбеллом, но оказалось, что тот в отъезде. Призвали хирурга, жившего по соседству, однако без вскрытия он не мог сказать ничего сверх того, что уже было известно.

Что же до проникновения в комнату со злым умыслом (таковую возможность следовало установить первым делом), то засов был вырван из двери, а часть дверного косяка с силой раскурочена; многочисленные свидетели, в том числе и кузнец, подтвердили, что дверь пришлось взломать за несколько минут до моего прихода. Более того, спальня находилась на верхнем этаже, где к окну просто так не подступишься, да и следов проникновения, будь то царапины на подоконнике или отпечатки ног на земле, не обнаружилось.

К протоколу вскрытия, разумеется, приобщены показания хирурга, но цитировать их здесь нет нужды, поскольку в них лишь констатируется хорошее состояние основных органов и степень свернутости крови в различных участках тела. Вердикт был следующим: «Скончался по воле Божией».

Среди прочих бумаг в подшивке нашлась еще одна, которая, как мне сперва показалось, попала туда по ошибке. Однако я внимательно изучил ее текст, и, полагаю, теперь понятно, почему она очутилась в папке.

В ней говорится, что в миддлсекском парке (не сохранившемся до сей поры) осквернили склеп одного из знатных семейств, которое я называть не буду. Причем речь идет не об обычном похитителе трупов. По всей видимости, склеп разграбили. Ужасные подробности описаны без прикрас, так что приводить я их не стану. В связи с этим делом суровое наказание понес торговец краденым из Северного Лондона.