Письма, публикуемые ниже, прислал мне недавно человек, который знает, что я интересуюсь историями о призраках. В том, что это подлинные письма, нет сомнений. Бумага, чернила и внешний вид не позволяют усомниться во времени их написания.
Неясна лишь личность их автора. Подписывается он инициалами, а поскольку конверты не сохранились, фамилия адресата, – судя по всему, женатого брата отправителя, – равно как и его собственная, неизвестны. Полагаю, этих предварительных пояснений довольно, благо в первом письме сообщается все, что читатель ожидает узнать.
Грейт-Крисхолл, 22 декабря 1837 года
Дорогой Роберт!
С огромным сожалением сообщаю, что по причине, печальной для нас обоих, лишаюсь праздничных радостей и не смогу встретить Рождество в вашем семейном кругу, но ты согласишься, что иного выхода нет. Несколько часов назад я получил письмо от миссис Хант из Б., в котором она пишет о внезапном и загадочном исчезновении нашего дяди Генри и умоляет меня приехать как можно скорее и присоединиться к поискам. Хотя я видел дядю считаное количество раз (полагаю, ты тоже), разумеется, такой просьбой пренебречь нельзя, так что я отправляюсь в Б. дневным почтовым дилижансом и буду там ближе к ночи. Остановлюсь не в пасторском доме, а в гостинице «Королевская голова», куда ты можешь адресовать корреспонденцию. Прилагаю чек на небольшую сумму – порадуй младших членов семьи от меня. Буду писать тебе о происходящем ежедневно (если задержусь в Б. долее суток). Если же все прояснится быстро и я буду успевать к вам на Рождество, то непременно приеду. В моем распоряжении всего несколько минут. Передавай всем сердечные поздравления и скажи, что я искренне опечален.
Твой любящий брат,
У. Р.
«Королевская голова», 23 декабря 1837 года
Дорогой Роберт!
Начну с того, что о дяде Г. так и нет известий. Полагаю, придется оставить идею (но не надежду) поспеть к Рождеству. Однако душой я буду с вами и желаю прекрасного празднества. Пусть мои племянники и племянницы не тратят ни единой гинеи на подарки мне.
С тех пор как приехал, непрестанно корю себя за то, что отнесся к исчезновению дяди недостаточно серьезно. Судя по разговорам в округе, надежда найти его живым крайне слаба, однако отнял ли его у нас несчастный случай или чей-то злой умысел, сказать не берусь. Факты таковы. В пятницу, 19-го, около пяти часов, он, по обыкновению, отправился в церковь на вечернюю службу. Сразу после ее окончания приходской служка передал дяде некое сообщение, и тот отправился проведать больного в домик за городом, докуда идти добрых две мили. Около половины седьмого дядя отправился в обратный путь. Это последнее, что о нем известно. Местные жители крайне опечалены его исчезновением. Как ты знаешь, он прожил здесь много лет, и, хотя мы оба помним, что добродушием он не отличался и по натуре был довольно придирчив, однако, по-видимому, совершал немало благих дел, не жалея сил.
Бедная миссис Хант, которая служила у него экономкой с тех пор, как покинула Вудли, весьма подавлена; для нее все это сродни концу света. Хорошо, что я не пожелал остановиться в пасторском доме и отклонил несколько любезных предложений о постое, а предпочел ни от кого не зависеть и со всем удобством расположился в гостинице.
Ты, конечно, захочешь узнать, что было предпринято по части расследования обстоятельств случившегося и розысков. Во-первых, расспросы в доме, от которых ничего не ожидалось и которые, коротко говоря, ничего не прояснили. Вслед за предшественниками я спросил миссис Хант, не проявлялись ли у хозяина тревожные симптомы, которые могли привести, например, к апоплексическому удару или обострению имевшегося недуга, и не было ли у него прежде причин опасаться чего-либо подобного. И миссис Хант, и дядин врач уверены, что нет. Дядя чувствовал себя как обычно. Во-вторых, естественно, прошли с бреднем все пруды и речки, а также прочесали поля, где он ходил в последнее время. Безрезультатно. Я лично поговорил с приходским служкой, но что более важно – побывал в доме больного, которого навещал дядя.
Нет никаких оснований подозревать семейство в злом умысле. Единственный мужчина в доме прикован к постели и очень слаб, жена и дети, разумеется, не смогли бы сами совершить ничего дурного, и нет ни малейшей вероятности, что они, действуя сообща или в одиночку, обманом завлекли к себе дядю Г., чтобы тот подвергся нападению на обратном пути. Их уже допрашивали несколько раз, но хозяйка дома рассказала мне все еще раз. Святой отец выглядел как всегда; у больного пробыл недолго. «Мой-то молится не так чтобы складно, да только если б мы все это умели, чем бы священники кормились?» – добавила хозяйка. Перед уходом дядя оставил денег, а потом один из ребятишек видел, как он поднимается по ступенькам ограды, за которой начинается соседнее поле. Был он в обычной сутане с воротником из двух белых лент (полагаю, кроме него, их никто уже не носит, по крайней мере в этой местности).
Почему я излагаю все столь подробно? Видишь ли, деловых бумаг я с собой не привез и заняться мне решительно нечем, к тому же это помогает прояснить мысли и заметить то, что осталось без внимания прежде. Посему я продолжу записывать все, что происходит, вплоть до разговоров. Можешь читать только то, что пожелаешь, но прошу, сохрани письма. Есть еще одна, неявная причина для столь детальных отчетов.
Ты, разумеется, спросишь, обошел ли я сам поля вокруг того дома. Как уже было сказано, кое-что (и немало) сделали мои предшественники, но я намереваюсь сходить туда завтра. На Боу-стрит обо всем сообщили, оттуда пришлют людей вечерним дилижансом, однако едва ли они обнаружат что-то существенное. Снега нет, а он бы нам очень помог. В полях еще густая трава. Конечно, я был qui vive[62] и старался приметить хоть какие-то следы по пути туда и обратно, но сгустился туман, а я не был готов бродить по незнакомым местам, особенно вечером, когда кусты похожи на человеческие силуэты, а мычание коровы вдалеке кажется трубным гласом, возвещающим гибель мира. Уверяю тебя, если бы из рощицы вдоль дороги выступил дядя Генри с собственной головой под мышкой, мне бы вряд ли сделалось неуютнее. По правде говоря, я даже ожидал чего-то подобного. Но придется отложить перо на некоторое время: пришел мистер Лукас, курат.
Позже. Мистер Лукас пробыл недолго. Из него мало что удалось выудить, кроме приличествующих случаю выражений сочувствия. Очевидно, он полностью расстался с мыслью, что пастор жив, и сожалеет об этом, насколько может. Похоже, дядя Генри вряд ли вызывал сильную привязанность и у менее скупого на чувства человека, чем мистер Лукас.
Кроме курата, ко мне приходил местный Бонифейс – хозяин «Королевской головы», дабы убедиться, что у меня есть все необходимое. Персонаж, поистине достойный пера Боза.
– Что ж, сэр. Полагаю, следует смиренно принять этот удар судьбы, как говаривала моя бедняжка-жена, – начал он скорбно и торжественно. – Насколько я понимаю, до сих пор не найдено ни единого волоска нашего уважаемого главы прихода, хотя он ничуть и не был космат, как некоторые, о ком сказано в Писании.
Я как можно вежливее согласился, но, не удержавшись, добавил, мол, я слышал, что временами с пастором было трудно ладить. Мистер Боумен внимательно посмотрел на меня и выдал пылкую тираду, в которой не было и следа прежней скорби:
– Если вспомнить, в каких выражениях сей господин обратился ко мне в этой самой комнате по такому пустячному поводу, как бочонок пива… Я говорил ему, что подобное может в любой день приключиться с семейным человеком. Потом оказалось, что он весьма заблуждался. Я в том был уверен, но его слова меня столь потрясли, что я совершенно не нашелся с ответом…
Трактирщик осекся и смущенно поглядел на меня.
– Надо же! Прискорбно, что у вас имелись разногласия, – кратко заметил я. – Полагаю, дяди будет весьма не хватать в приходе?
Мистер Боумен глубоко вздохнул.
– Верно же, дядя! Видите ли, я было запамятовал, что вы родственники. Да и немудрено, вы настолько не похожи на… на него, что даже предположить такое нелепо. Но даже если бы я помнил о вашем родстве, вы, убежден, первым бы поняли, мог ли я смолчать – или, лучше сказать, что я не мог смолчать – о своих соображениях.
Я заверил трактирщика, что все прекрасно понимаю, и собирался продолжить расспросы, но тут его куда-то позвали. Кстати, не думай, что у него есть причины опасаться следствия по делу об исчезновении бедного дяди Генри. Однако ночью он точно глаз не сомкнет, решит, будто я считаю, что таковые причины есть, и ожидаю от него объяснений.
Вынужден закончить письмо, чтобы отправить его с последней почтой.
25 декабря 1837 года
Дорогой Роберт!
Странно писать такое послание в Рождество, и тем не менее в нем нет ничего существенного. Или есть – судить тебе. По крайней мере, ничего определенного. Люди с Боу-стрит фактически признаются, что у них нет никаких зацепок. Время и погода сделали следы столь незаметными, что от них мало толку: не обнаружено ничего, принадлежавшего покойному (боюсь, это единственное уместное слово).
Утром мистеру Боумену ожидаемо было не по себе; он спозаранку громогласно (скорее всего, намеренно) разглагольствовал внизу перед полицейскими с Боу-стрит о невосполнимой потере, которую понес городок в лице пастора, и о необходимости заглянуть под каждый камень (эти слова он произнес с большим пафосом), дабы доискаться истины. Подозреваю, он славится своими застольными речами.
За завтраком он мне прислуживал и, передавая кекс, сказал вполголоса:
– Сэр, надеюсь, вы понимаете, что в моем отношении к вашему родственнику нет ни тени недоброжелательства… Можешь идти, Элиза, я сам подам джентльмену все, что нужно. Прошу прощения, сэр, но вы же прекрасно понимаете, что человек не всегда властен над собою, особливо ежели человек этот почитает себя уязвленным выражениями, которые, осмелюсь заметить, не следует употреблять. – Все это время голос трактирщика взвивался, а лицо краснело. – Вовсе нет! Так что, ежели позволите, сэр, я бы хотел кратко объяснить, что тогда явилось камнем преткновения. Бочонок, а точнее будет сказать, жбан пива…
Чувствуя, что пора прервать этот монолог, я заметил, что вряд ли такие подробности нам как-то помогут. Мистер Боумен признал это и продолжил уже спокойнее:
– Что ж, вам лучше знать, сэр, да и правда, как ни крути, та история с бочонком, пожалуй, вряд ли облегчит нашу задачу. Позвольте лишь заверить вас, что, как и вы, я всецело готов протянуть руку помощи в предстоящем предприятии и, как я уже сказал полицейским всего три четверти часа назад, заглянуть под каждый камень, дабы пролить хоть малейший свет на сию прискорбную ситуацию.
И правда, мистер Боумен сопровождал нас в наших поисках и, несомненно, искренне желал услужить, однако сколь-нибудь значительной помощи он, боюсь, не оказал. Видимо, он ожидал, что, прочесывая окрестности, мы наткнемся либо на самого дядю Генри, либо на виновника его исчезновения, а посему то и дело останавливался, смотрел вдаль, прикрыв глаза ладонью, окликал нас и указывал тростью на скот и работников в поле. Кроме того, он обстоятельно беседовал со встречными старухами, строго и сурово их расспрашивал и всякий раз, нагоняя нас, говорил:
– Увы, она не имеет касательства к этой печальной истории. Уж поверьте, сэр, искать тут разгадку – дело пустое, разве что она что-то недоговаривает.
Как и было сказано в самом начале, сколь-нибудь заметного результата мы не добились; люди с Боу-стрит отбыли то ли в Лондон, то ли куда еще.
Вечер я провел в компании торгового агента, смекалистого малого. Он осведомлен о происходящем и, хотя несколько дней странствовал по округе, не заметил никаких подозрительных личностей – бродяг, беглых матросов или цыган. Зато без устали рассказывал о столичном балагане «Панч и Джуди», представление которого посмотрел днем на ярмарке в городке У., и советовал ни в коем случае не пропустить сие зрелище, если балаган доедет сюда, мол, там лучшие Панч и пес Тоби, каких он только видел. Эти собачки – последнее новшество. Сам я видел такую лишь однажды, но вскоре они будут во всех балаганах.
Ты спросишь, зачем я все это пишу? Я вынужден, поскольку с этим связана еще одна нелепая безделица (как ты, конечно, скажешь), которую мое взбудораженное воображение – и, возможно, ничего более – требует изложить на бумаге. То, что я собираюсь поведать, – это всего лишь сон, сэр, самый, надо заметить, странный в моей жизни. Вызван ли он чем-то помимо болтовни торгового агента и исчезновения дяди Генри? Судить, повторюсь, тебе. Я сейчас не вполне способен мыслить хладнокровно и беспристрастно.
Начался он с того, что передо мной будто раздвинули занавес и я очутился в незнакомом месте (то ли в зале, то ли на площади) среди немногочисленных зрителей. Я никого из них не узнал – да и, сказать по правде, не особенно к ним приглядывался. Помню только, что все эти люди не произносили ни слова, а с бледными и серьезными лицами неотрывно смотрели вперед. Там расположился балаган Панча и Джуди. От обычного он отличался, пожалуй, несколько бо́льшими размерами и нарисованными на желто-красном фоне черными фигурками. Сам балаган был погружен в темноту, на сцену же падал довольно яркий свет. Я напряженно ожидал, что вот-вот загудят дудки и раздастся знакомый клич: «Тра-та-та-та!», но вместо этого где-то сзади оглушительно (иного слова не подберу) прозвонил колокол. Маленький занавес взметнулся вверх, и представление началось.
Кажется, когда-то некий автор пытался сделать из сценок Панча театральную трагедию. Так вот, этот спектакль идеально соответствовал его замыслу. В главном персонаже проявилось нечто сатанинское. Он расправлялся со своими жертвами по-разному: одних поджидал в засаде, и его ужасная физиономия (еще и изжелта-бледная), высовывавшаяся из-за кулис, напоминала вампира с отталкивающей картины Фюзели; с другими поначалу вел себя учтиво и подобострастно – особенно с незадачливым чужестранцем, который бормотал: «Шалабала». Впрочем, я не мог разобрать и что говорил сам Панч, лишь каждый раз с содроганием ожидал смертельной развязки. Стук дубинки по головам, который в обычных обстоятельствах меня забавляет, здесь звучал так, будто проламывались черепа; жертвы падали и содрогались в конвульсиях. Младенец же (далее мой рассказ покажется еще более невероятным) определенно был самым настоящим. Ему Панч свернул шею, и предсмертный хрип или писк прозвучал более чем правдоподобно.
С каждым новым преступлением в балагане становилось все темнее. Последняя расправа свершилась почти в полном мраке, так что жертву я не видел и не сразу понял, что все кончено. Какое-то время со сцены доносились тяжелое дыхание и жуткие глухие звуки, после чего Панч вышел вперед, уселся на край помоста, обмахнулся рукой и поглядел на свои туфли, залитые кровью. Затем, свесив голову набок, хихикнул столь злорадно, что зрители в ужасе закрыли ладонями лица, и мне захотелось сделать то же самое. Между тем декорации сменились, и теперь это был не привычный фасад дома, но нечто более претенциозное: рощица на невысоком холме, освещенная очень реалистичной (я бы даже сказал, настоящей) луной. Из-за холма медленно восстала некая фигура, которая вскоре приобрела очертания человека с чем-то странным вокруг головы – чем именно, я не разглядел. Фигура начала ползком подкрадываться к Панчу, сидевшему к ней спиной. Надо заметить, что к этому моменту происходящее напрочь перестало походить на кукольное представление (хотя тогда я этого не осознавал). Да, Панч все еще был Панчем, но, как и другие, сделался в некотором смысле одушевленным созданием, и оба персонажа двигались теперь сами по себе.
Панч, по-прежнему что-то злобно замышлявший, неожиданно насторожился. Резко обернувшись, он, очевидно, заметил того, кто подобрался к нему почти вплотную. В ужасе Панч схватил дубинку и помчался к роще, еле увернувшись от руки преследователя, бросившегося ему наперерез. Меня охватило невыразимое отвращение, когда я более-менее ясно узрел, что за Панчем гонится некто очень рослый, в черном одеянии с белыми лентами и с белесым мешком на голове.
Не знаю, сколько они так бежали, сначала по лесу, потом вниз по холму, то показываясь на миг-другой, то полностью пропадая из виду. Лишь по невнятным звукам было понятно, что погоня продолжается. Наконец откуда-то слева выбежал изможденный Панч и рухнул среди деревьев. Вскоре там же возник преследователь и принялся оглядываться по сторонам. Заприметив неподвижного Панча, он (зрители видели его со спины) сорвал мешок с головы и набросился на жертву. Наступила темнота.
Раздался протяжный, леденящий душу вопль, и, пробудившись, я увидел, что передо мной, прямо напротив изножья моей кровати, на подоконнике восседает (кто бы ты думал?) огромная сова с распростертыми крылами, похожими на рукава савана. Она свирепо зыркнула на меня желтыми глазами и улетела. Раздался все тот же оглушительный звон колокола (ты наверняка скажешь, что церковного, но мне так не кажется), и я окончательно проснулся.
Все это произошло в последние полчаса. Снова заснуть не представлялось возможным, поэтому я встал, оделся потеплее и пишу этот вздор в первые часы Рождества. Не упустил ли я чего-либо? Ах да! Тоби не было, а на балагане значились имена Кидман и Гэллоп, коих торговый агент определенно не называл.
Похоже, мне удастся еще поспать, а посему я запечатаю письмо.
26 декабря 1837 года
Дорогой Роберт, все кончено. Тело нашли. Прости, что не известил тебя еще вчера последней почтой, но я был не в состоянии взяться за перо. События, приведшие к разгадке, настолько меня ошеломили, что совсем без сна у меня недостало бы сил принять обстоятельства. Теперь же я могу записать хронику этого Рождества, чудне́е которого не было и, вероятно, уже не будет в моей жизни.
Начиналось все не столь уж серьезно. Мистер Боумен, по-видимому, весело отпраздновал Сочельник и посему склонен был к некоторой придирчивости: по крайней мере, встал он позже обычного, и, судя по разговорам, доносившимся снизу, ему не могли ни в чем угодить ни лакеи, ни горничные. Последние явно были доведены до слез. Самому мистеру Боумену, видимо, тоже не удалось сохранить самообладание, подобающее джентльмену. Во всяком случае, когда я спустился, он упавшим голосом поздравил меня с Рождеством; изволив же почтить нас своим присутствием за завтраком, тоже был отнюдь не радостен, а почти байронически мрачен.
– Не знаю, согласитесь ли вы со мной, сэр, – начал он. – Но с каждым Рождеством мир становится все печальнее. Да вот и пример, прямо перед глазами. Элиза, горничная, работает у меня уже пятнадцать лет. Я думал, что могу всецело ей доверять. И поди ж ты, именно этим утром, в святейший день года, Рождество, когда звонят колокола и… и все такое… Ладно святое Провиденье печется о нас и не допустило подобного, а то ведь эта девица подала бы, осмелюсь сказать, сыр вам на завтрак. – Заметив, что я собираюсь ответить, трактирщик остановил меня жестом. – Вы, конечно, возразите, мол, мистер Боумен, вы же забрали сыр и заперли его в буфете. Да, действительно, вот ключ, если не тот самый, то похожий по размеру. Все верно, сэр, но каково мне от ее поступка? Да он, без преувеличения, выбил почву у меня из-под ног. Однако, когда я высказал все это Элизе, причем, заметьте, не грубо, просто твердо, что она ответила? «Ай, говорит, да и ладно. Никто ж от этого не помер?» Обидно мне, сэр, что тут еще скажешь. Так обидно, что и думать о том не хочется.
Наступила гнетущая тишина, которую я прервал замечанием, что, мол, да, это поистине нелегко, а затем спросил, в котором часу праздничная служба.
– В одиннадцать, – тяжело вздохнул мистер Боумен. – Ах, от бедного мистера Лукаса не услышишь такой проповеди, как от нашего покойного пастора! Между нами могли быть, да и были, небольшие разногласия, что ж, тем прискорбнее… – Он с трудом сдержался, чтоб не упомянуть злополучный бочонок, и продолжил: – Я так скажу: проповедника лучше, да такого, кто твердо отстаивает свою правоту или то, что он считает таковой… впрочем, не о том речь… лично мне слушать не доводилось. Спросите, красноречивым ли он был оратором, и я отвечу: «Вы в большем праве о том судить, ведь он ваш дядя». Или: «Держал ли он в узде свою паству?» И вот мой ответ: «Это как посмотреть». Но, как я уже сказал… Да, Элиза, голубушка, иду!.. В одиннадцать часов, сэр, и спросите, где у них скамья для постояльцев «Королевской головы».
Полагаю, Элиза все это время стояла за дверью, и учту это, когда буду давать чаевые.
Следующая странность случилась во время службы. Мистеру Лукасу предстояла нелегкая задача: выразить в проповеди подобающий дух празднества одновременно с беспокойством и сожалением, которые, что бы там ни говорил мистер Боумен, явно преобладали. Не думаю, что курату это удалось. Мне было не по себе. На гимне орган дважды взвыл (как это бывает, когда не идет воздух), а большой колокол во время проповеди поминутно дребезжал – очевидно, по вине звонарей. Служка послал на колокольню человека, но это не спасло положения. К моей радости, служба вскоре закончилась. До нее тоже произошла некоторая странность. Я пришел довольно рано и увидел, как двое работников возвращают похоронные дроги под звонницу. Судя по разговору, их по ошибке выставил наружу некто, кого в тот момент в церкви не было. И при мне же служка сворачивал бархатный погребальный покров, траченный молью, – весьма непривычно видеть такое в Рождество.
Вскоре я пообедал и, поскольку выходить не хотелось, сел возле камина в гостиной с последним выпуском «Пиквикского клуба», который приберегал несколько дней. Думал, что с ним-то уж наверняка не задремлю, но получилось в точности как с нашим приятелем Смитом. Около половины третьего меня пробудили пронзительный свист, громкий смех и голоса на рыночной площади. Вне сомнений, то приехал балаган «Джуди и Панч», представление которого торговый агент видел в У. Я был и рад, и не рад, поскольку явственно вспомнил свой неприятный сон, однако все же вознамерился увидеть представление и послал Элизу к артистам с кроной и просьбой, если возможно, развернуть будку к моему окну.
Постановка была новой и очень смешной. Надо ли говорить, что владельцами балагана значились итальянцы: Фореста и Кальпиджи. Был и Тоби, как обещалось. На площади собрались все жители Б., но обзору ничто не мешало, поскольку я сидел у большого окна на втором этаже, не далее чем в десяти ярдах от подмостков.
Церковные часы пробили без четверти три, и спектакль начался. Определенно очень хороший. К счастью, отвращение, внушенное мне сном к побоям, которые Панч учинял незадачливым визитерам, оказалось преходящим. Я смеялся над кончиной Водовоза, Чужестранца, Бидла и даже младенца. Единственным недостатком было то, что Тоби завывал невпопад. Полагаю, его что-то беспокоило, причем весьма существенное, поскольку в какой-то момент (не помню, в какой именно) он издал особо горестный вопль, соскочил с помоста и стремглав бросился через площадь в переулок. Замешательство на сцене продолжалось недолго: очевидно, актеры решили, что не стоит догонять пса, а он вернется вечером сам.
Представление продолжилось. Панч исправно разобрался с Джуди и гостями, а затем подошло время возвести виселицу и разыграть выдающуюся сцену с мистером Кетчем. Тогда-то и случилось происшествие, суть которого я пока не могу постичь до конца. Ты присутствовал при казнях, соответственно, знаешь, как выглядит преступник с мешком на голове. Наверняка тебе тоже совсем не хочется вызывать этот образ в памяти, и я с большой неохотой напоминаю тебе о нем. Такую-то голову, скрытую мешком, я и узрел со своего высокого места в глубине сцены. Прочая публика поначалу не могла ее видеть. Я ожидал, что голова вот-вот покажется всем, однако вместо нее медленно появилось лицо, искаженное невообразимым ужасом, и тут же снова исчезло. Казалось, человека, кем бы он ни был, силком подтаскивают к миниатюрной виселице со связанными за спиной руками. Позади него виднелась лишь чья-то голова в колпаке. Затем раздался вопль, и балаган с грохотом обрушился. Сначала все увидели под обломками дрыгающиеся ноги, а потом две фигуры (сам я углядел лишь одну), которые пронеслись через площадь и скрылись в переулке, ведущем к полям.
Разумеется, все, включая меня, бросились в погоню. Но скорость была убийственной, и те, кто бежал впереди, остановились в буквальном смысле слова в шаге от гибели. Одного из преследуемых же она настигла в меловом карьере. Он не заметил обрыва и свернул себе шею. Начались поиски второго беглеца, однако я в конце концов высказал сомнение в том, что он вообще покинул площадь. Поначалу все возражали, но потом решили осмотреть место, и оказалось, что он насмерть задавлен обломками балагана.
В том же карьере обнаружили тело бедного дяди Генри с мешком на голове и страшно исполосованной шеей. Уголок мешка, торчавший из-под земли, привлек чье-то внимание. Мне не хватит духу описывать подробности.
Забыл сказать, что настоящие фамилии тех двоих – Кидман и Гэллоп. Я, без сомнения, слышал их раньше, однако здесь они никому не известны.
Приеду сразу, как только смогу, после похорон и при встрече расскажу все, что я думаю о произошедшем.