Несколько лет тому назад я гостил в одном из приходов в западном графстве, где научное общество, в котором я состою, имеет земельные владения. Я собирался осмотреть часть из них, и в утро моего приезда, вскоре после завтрака, нам отрядили в провожатые местного плотника и мастера на все руки Джона Хилла. Поинтересовавшись, какие участки мы намерены инспектировать в первую очередь, приходской священник принес карту поместья, и мы очертили на ней маршрут.
– Обязательно расспросите Джона Хилла о Мартиновой доле, когда туда доберетесь, – сказал он, указывая некую точку на карте. – Любопытно, что он поведает.
– А что особенного он может поведать? – спросил я.
– Понятия не имею. Догадки у меня имеются, но с ними придется повременить до ланча, – ответил священник и ушел по делам.
Мы отправились в путь. Джон Хилл оказался охочим до бесед провожатым: такой расскажет обо всем без утайки и поведает много занятного о местном люде и всяческих пересудах. При этом все слова, по его разумению, незнакомые приезжему, он произносил по слогам, например: «по-ча-ток»… Однако же нет смысла приводить здесь все, что говорилось по пути к Мартиновой доле. Приметна она издали, ибо едва ли где еще встретится меньший надел, чем эти несколько квадратных ярдов земли за сплошной живой изгородью без калитки и иного прохода. Ни дать ни взять давно заброшенный палисадник, да только в стороне от деревни и безо всяких следов прежних насаждений. Дорога же от него недалеко, а местность, в которой он лежит, то бишь пустынное нагорье, поделенное на пастбища, здесь именуют пустошью.
– Для чего огородили этот клочок земли? – спросил я, и Джон Хилл (ответ я, увы, не смогу привести в точности) не мешкая пояснил:
– У нас его кличут Мартиновой долей, сэр. Прелюбопытное предание с ним связано, сэр. Потому он и называется Мартинова доля. Мар-ти-но-ва. Прошу прощенья, сэр, советовал ли вам священник порасспросить меня о том, что тут стряслось?
– Да, советовал.
– Так я и думал, сэр. Я сказывал ему про то на прошлой неделе, и он очень заинтересовался. Тут, видать, убийца похоронен по фамилии Мартин. Старина Сэмюэль Сондерс, что жил на южной окраине, длинную историю сказывал, сэр, про то, как девицу молодую зверски убили, сэр. Горло перерезали и бросили в пруд.
– Мартина повесили?
– Да, сэр. Вздернули возле дороги, сэр, в День невинных младенцев, уж несколько сотен лет тому назад. А приговорил его к смерти человек по прозвищу Кровавый судья. Весь в красном и ужасть до чего кровожадный!
– А не Джеффрис ли была его фамилия?
– Может, и Джеффрис, Джеф… Да, припоминаю, Джеф-фрис. Я от мистера Сондерса много раз слыхал про то, как дух убитой девицы преследовал того молодого человека, Мартина, Джорджа Мартина, покуда не изобличил его злодеяние.
– И как же это произошло?
– Доподлинно не знаю, сэр, но слыхал, что изрядно он помучился, и поделом. Старина Сондерс байку сказывал про буфет в трактире «Нью инн». Вроде как девицын дух являлся из того буфета, но как именно это случилось, я запамятовал.
Вот суть того, что мне поведал Джон Хилл. Мы продолжили путь, и по возвращении я изложил услышанное священнику. Ему удалось найти в учетных книгах запись о том, что в 1684 году приход оплатил возведение виселицы для Джорджа Мартина, а на следующий год, опять же на средства прихода, его тело захоронили. Однако священник затруднился подсказать, кто из прихожан мог бы пролить больше света на эту историю, а старый Сондерс давно почил.
Само собой, вернувшись в края, где есть библиотеки, я предпринял поиски в наиболее известных источниках, но, похоже, процесс над Джорджем Мартином нигде не освещался. Однако из кратких упоминаний в газете и новостных бюллетенях той поры выяснилось, что во избежание предвзятости суда по отношению к обвиняемому (молодому джентльмену из знатной семьи) слушание дела перенесли из Эксетера в Лондон, вел его судья Джеффрис, приговор вынесли смертный, а свидетели в своих показаниях упоминали некие «необычайные происшествия». Ничего более мне не удавалось разузнать до сентября сего года. Приятель, знавший, что я интересуюсь Джеффрисом, переслал мне листок из старого букинистического каталога. Надпись наверху гласила: «ДЖЕФФРИС, СУДЬЯ: Любопытная старинная запись судебного процесса над убийцей» и так далее. К своей радости, я понял, что могу за символическую плату получить дословную стенограмму судебного заседания по делу Мартина. Я телеграфировал приятелю и попросил выслать рукопись. Мне пришел переплетенный томик с рукописным заглавием и следующим пояснением от неизвестного составителя восемнадцатого века: «Мой отец, который вел сию запись, рассказывал, что друзья подсудимого договорились с судьей Джеффрисом не предавать ее гласности. Отец намеревался сделать это сам в благоприятное время и получил на то полное благословение преподобного Гленвилла, коему показывал рукопись, однако осуществить сие намерение не удалось, поскольку обоих постигла безвременная кончина».
Инициалы У. Г. под этой записью наводили на мысль, что запись вел стенограф Т. Герни, который выступал в этом качестве на многих заседаниях Верховного суда той поры.
Ничего более мне разобрать не удалось. Вскоре я узнал о специалисте, способном читать скоропись семнадцатого века, и совсем недавно машинописная расшифровка текста легла мне на стол. Приводимые ниже выдержки из нее восполнят пробелы в путаных воспоминаниях Джона Хилла и еще двоих-троих сельчан, проживающих в тех краях, где происходили интересующие меня события.
Протокол заседания начинается с некоего подобия предисловия, общий смысл которого состоит в том, что рукопись – точная копия протокола, сделанного в суде, однако стенограф дополнил ее сведениями о нескольких «примечательных эпизодах», произошедших во время слушания дела, и таким образом составил полный и правдивый отчет о событиях с намерением опубликовать его в более подходящее время, однако не сменил скоропись на обычное письмо, дабы он и его семья не лишились выгоды от публикации сего труда, попади он в чужие руки.
Далее следует сам текст протокола.
Дело «Корона против Джорджа Мартина, эсквайра из (я позволю себе опустить некоторые имена и названия)» слушалось в среду, 19 ноября, во время сессий уголовного суда Олд-Бейли, и с целью оного разбирательства подсудимый был доставлен в суд из Ньюгейта.
Секретарь. Джордж Мартин, поднимите руку. (Подсудимый повиновался.)
После присяги зачитали обвинительное заключение, гласившее, что подсудимый, «не убоявшись гнева Господня и по дьявольскому наущению, мая пятнадцатого дня, на тридцать шестом году правления государя нашего короля Карла Второго, находясь в вышеозначенном приходе, учинил насилие против Энн Кларк, девицы из того же прихода в царствии Господа и государя нашего короля, и, действуя сознательно и по злому умыслу, перерезал горло вышеозначенной Энн Кларк ножом ценою один пенни, нанеся ей рану, от коей она скончалась на месте, после чего утопил тело означенной Энн Кларк в находящемся в том же приходе пруду (подробности чего не являются существенными для дела) и сим деянием посягнул на спокойствие государя нашего короля и на достоинство королевской власти».
Подсудимый покорнейше попросил предоставить ему копию заключения.
Лорд главный судья (сэр Джордж Джеффрис). К чему это? Вам, несомненно, известно, что сие никоим образом не дозволено. К тому же документа понятнее не сыскать. Вам остается лишь отвечать на обвинение.
Подсудимый. Ваша честь, полагаю, что это заключение порождает вопрос права, а посему покорнейше прошу назначить мне адвоката для его разрешения. К тому же, ваша честь, как мне кажется, такой прецедент уже имел место при рассмотрении другого дела: подсудимому предоставили копию.
Лорд главный судья. О каком деле вы говорите?
Подсудимый. Видите ли, ваша честь, меня содержали в крайней строгости с тех пор, как доставили из Эксетерской тюрьмы. Посетителей ко мне не допускали, и совета испросить было не у кого.
Лорд главный судья. Так на какой прецедент вы ссылаетесь?
Подсудимый. Ваша честь, привести точное название дела я не могу, но мне помнится, что таковое было, и я покорнейше прошу…
Лорд главный судья. Все это пустое. Скажите, что за дело, и мы определим, имеется ли прецедент. Господи упаси, чтобы мы отказывали вам в ваших законных требованиях, но сие ходатайство к таковым не относится, а мы обязаны соблюдать порядок судебного заседания.
Главный прокурор (сэр Роберт Сойер). Ваша честь, именем короля просим призвать обвиняемого к ответу.
Секретарь. Признаете ли вы себя виновным в совершении убийства, в котором вас обвиняют?
Подсудимый. Ваша честь, позвольте нижайше осведомиться: если я сейчас отвечу, будет ли мне впоследствии дозволено опротестовать обвинение?
Лорд главный судья. Да-да, после вынесения приговора; сие право остается, и вам предоставят адвоката, ежели возникнет вопрос права. Однако сейчас вы должны ответить.
После кратких переговоров с судом (что выглядело странным при столь ясно изложенном обвинении) подсудимый заявил, что он невиновен.
Секретарь. Подсудимый, чьему суду вверяетесь?
Подсудимый. Господа Бога и родины.
Секретарь. Да свершится правосудие Господне…
Лорд главный судья. Как же так? Столько было шума, мол, судить вас следует не в Эксетере, в местном суде, а в Лондоне, а теперь вы просите суда на родине! Нам что, следует отправить вас обратно?
Подсудимый. Ваша честь, я думал, так полагается отвечать.
Лорд главный судья. Все верно. Это просто шутливое замечание. Итак, продолжим. Приведите жюри к присяге.
Распоряжение выполнили. Имена присяжных я опускаю. Со стороны подсудимого отводов не было, поскольку, по его словам, он никого из членов жюри не знал. Далее он попросил перо, чернила и бумагу, на что судья ответил:
– Да-да, ради бога, дайте ему, что он просит.
После традиционного обращения судьи к присяжным младший королевский адвокат, мистер Долбен, открыл слушание.
Первым слово взял генеральный прокурор.
Прокурор. Ваша честь и вы, господа присяжные. Я представляю интересы Короны в деле против подсудимого, которому, как вам уже известно, предъявлено обвинение в убийстве молодой девушки. Вы наверняка скажете, что такие преступления нередки, и действительно, я вынужден с прискорбием констатировать, что ныне мы слышим о подобных варварских и бесчеловечных деяниях едва ли не каждый божий день. Однако в рассматриваемом деле об убийстве имеются особенности, позволяющие предположить, что прежде подобное редко когда случалось – если вообще случалось – на английской земле. Ибо, как мы покажем далее, убиенная была бедной селянкой (тогда как подсудимый происходит из знатного сословия), и, кроме того, Божественное Провидение не наделило ее способностью сполна распоряжаться рассудком. Подобных ей обычно называют блаженными или слабоумными. Посему следовало бы ожидать, что высокородный джентльмен, коим является подсудимый, скорее всего, не заметит такую девушку, а если заметит, то проникнется состраданием к ее несчастью, но не поднимет на нее руку и не совершит столь ужасного и варварского деяния, о каковом мы расскажем далее.
Позвольте же начать с самого начала и изложить все по порядку. Незадолго до Рождества года прошлого, стало быть, тысяча шестьсот восемьдесят третьего, сей джентльмен, мистер Мартин, возвратился в свое поместье из Кембриджского университета, и соседи принялись со всевозможным радушием приглашать на рождественские увеселения наследника одного из самых уважаемых семейств в графстве, так что он постоянно разъезжал с визитами. Порою дорога предстояла дальняя и небезопасная, а посему он был принужден ночевать на постоялых дворах. Так и вышло, что на второй или третий день после Рождества он приехал в селение, где девушка жила со своими родителями, и остановился в трактире под названием «Нью инн», который, по моим сведениям, пользуется в округе доброй славой. В то время там происходили танцы, и Энн Кларк привела туда ее старшая сестрица. Однако, как я уже говорил, девушка была слаба умом, да к тому же весьма невзрачна наружностью и потому не принимала участия в увеселении, а стояла в уголке. Подсудимый увидел ее и, надо полагать, шутки ради пригласил на танец, хотя и сестрица, и остальные ее отговаривали…
Лорд главный судья. Полноте, господин прокурор, мы здесь собрались не для того, чтобы слушать байки о рождественских плясках в тавернах. Мне не хотелось прерывать вашу речь, но я уверен, что обвинение располагает более весомыми доказательствами. А ну как дальше вы расскажете, под какие песни они плясали.
Прокурор. Ваша честь, я не стал бы занимать внимание суда несущественными подробностями, однако обвинение полагает важным показать, как состоялось это необычное знакомство. Что же касается песни, из дальнейших свидетельств станет ясно, что даже такая мелочь имеет отношение к делу.
Лорд главный судья. Продолжайте, ради бога, продолжайте, но только по существу.
Прокурор. Да, ваша честь, я буду придерживаться сути. Итак, господа, полагаю, теперь вам известно достаточно о первой встрече будущей жертвы с подсудимым, скажу лишь, что с той поры между ними происходили частые свидания. Девице необычайно льстило, что она (как ей казалось) заполучила ухажера, он же взял в обыкновение раз в неделю проезжать по ее улице, а она уже его дожидалась. И похоже, у них был условный сигнал: подсудимый насвистывал ту песенку из таверны. По моим сведениям, она широко известна в тех краях, а припев в ней такой: «Выйдешь ли, голубушка, погулять и со мною станешь ли толковать?»
Лорд главный судья. Да-да, у меня на родине, в Шропшире, ее тоже певали. Это ведь она? (Тут его честь принялся умело насвистывать мотив, что выглядело не слишком уместным в суде. Он и сам это понял и поспешно пояснил.) Сие к слову пришлось. Подозреваю, что плясовая звучит в этом зале впервые. Чаще у нас пляшут в Тайберне. (Судья поглядел на подсудимого, имевшего крайне ошеломленный вид.) Господин прокурор, вы утверждали, что песенка относится к сути дела, и, готов поклясться, мистер Мартин разделяет ваше мнение. Что с вами, подсудимый? Вы будто привидение узрели!
Подсудимый. Ваша честь, меня изумило, сколь пустяковые и нелепые доказательства выдвигаются против меня.
Лорд главный судья. Так-так. Доказывать, пустяковые они или нет, – дело прокурора. Должен, однако, заметить, что если улика несерьезная, то она и не вызовет изумления. Может, причина в чем-то ином? Но продолжайте, господин прокурор.
Прокурор. Ваша честь и господа присяжные, действительно, все доселе сказанное можно счесть не стоящим внимания. Так и было бы, если бы дело обошлось шуткой знатного джентльмена над бедной сельской простушкой. Однако же в подтверждение последующего скажем, что по прошествии трех или четырех недель подсудимый обручился с молодой дамой благородных кровей из того же графства. Предстоящие брачные узы сулили обоим счастливую и достойную жизнь. Однако вскорости невеста услыхала деревенские толки о подсудимом и Энн Кларк и сочла, что поведение жениха, приведшее к недолжному упоминанию его имени в тавернах, не только недостойно само по себе, но и порочит ее собственную репутацию. Не поднимая лишнего шума, она, с согласия родителей, сообщила подсудимому, что разрывает помолвку. Обвинение намерено доказать, что после сего известия подсудимый взъярился на Энн Кларк, полагая ее причиной своих несчастий (в коих, однако, ему следует винить лишь самого себя), адресовал ей множество угроз и оскорбительных слов, а при встрече бранился и замахивался на нее хлыстом. Она же по слабости ума не могла взять в толк, почему ей следует забыть о своей сердечной привязанности, и бегала за ним, выражая пылкие чувства жестами и неумелыми речами, так что стала, как он говорил, его проклятием. Однако, ведо́мый обязательствами, исполнения коих требовало его положение, он регулярно проезжал мимо ее дома, а посему был бессилен (как хотелось бы верить) избежать этих встреч. Далее мы покажем, что сие продолжалось до пятнадцатого мая сего года. В тот день подсудимый, как всегда, проезжал верхом через деревню и встретил несчастную, но, вместо того чтобы, по своему обыкновению, проследовать мимо, он остановился, сказал ей несколько слов, каковые явно пришлись ей по нраву, и удалился. С того дня никто больше не видал Энн Кларк, а тщательные поиски по всей округе не принесли результата. Спустя некоторое время подсудимый вновь показался в деревне, и семья девушки справилась у него, не знает ли он о ее местонахождении, но он всячески отрицал свою о том осведомленность. В ответ они выразили опасение, что его любезности окончательно расстроили и без того слабый рассудок их родственницы и побудили ее совершить опрометчивый и непоправимый поступок; они также напомнили, что не однажды молили его оставить ее в покое, ибо опасались беды. Услышав эти слова, подсудимый лишь рассмеялся. Но как ни старался он выглядеть беспечно, ни от кого не укрылось, что и в его облике, и в манере держаться произошла перемена и вид у него сделался такой, будто его одолевала тяжкая дума. Вышесказанное подводит нас к происшествию, обстоятельства которого, возможно, не стоят вашего внимания, однако мне оно представляется достоверным и к тому же подкреплено показаниями, заслуживающими доверия. Лично я усматриваю в упомянутом происшествии великолепное свидетельство того, что всякого убийцу ждут неминуемая кара Господня и расплата за невинно пролитую кровь.
(Тут прокурор неожиданно умолк и принялся перебирать бумаги. И мне, и другим это показалось примечательным, ибо такого человека нелегко привести в замешательство.)
Лорд главный судья. Господин прокурор, что это за происшествие?
Прокурор. Престранное, ваша честь, и, признаюсь, ни в одном из дел мне прежде не встречалось ничего подобного. Говоря кратко, господа, обвинение намерено представить доказательства того, что Энн Кларк видели после пятнадцатого мая, то есть тогда, когда ее уже совершенно точно не было в живых.
(Шум и смех в зале. Суд призвал присутствующих к тишине, что было исполнено…)
Лорд главный судья. Господин прокурор, отчего бы вам не обождать с этим рассказом неделю? Как раз будет чем в Рождество кухарок пугать. (Все, в том числе подсудимый, вновь засмеялись.) Помилуйте, что за вздор?! Привидения, рождественские пляски в тавернах… Решается судьба человека! (Подсудимому.) А у вас, сэр, тоже не имеется особых поводов для веселья. Не для того вас сюда привели. Насколько я знаю господина прокурора, у него явно что-то еще заготовлено. Продолжайте, господин прокурор. Простите за, возможно, излишнюю резкость, но вы же понимаете, что сегодняшняя обвинительная речь весьма необычна.
Прокурор. Как никто понимаю, ваша честь, и подхожу к ее завершению. Обвинение намерено представить свидетельства того, что в июне месяце тело Энн Кларк с перерезанным горлом было обнаружено в пруду и там же нашли нож, принадлежащий подсудимому, что сам он предпринимал попытки извлечь сей нож из воды, что коронерское следствие установило вину подсудимого и, согласно закону, правосудие должно было вершиться в Эксетере, однако от имени подсудимого был подан иск о невозможности произвести беспристрастный суд в его родном графстве, вследствие чего, по особой милости, процесс был перенесен в Лондон. Приступим же к допросу свидетелей.
Далее суд приобщил к делу показания, подтверждавшие факт знакомства подсудимого и Энн Кларк, и результаты коронерского расследования. Опускаю эту часть заседания, поскольку она не представляет особого интереса.
После вызвали и привели к присяге Сару Арскотт.
Прокурор. Чем вы зарабатываете на жизнь?
Сара. Я – хозяйка «Нью инн» в (опущено).
Прокурор. Вы знакомы с подсудимым?
Сара. Да, он часто у нас бывал с прошлого Рождества.
Прокурор. Знали ли вы Энн Кларк?
Сара. Да, и очень хорошо.
Прокурор. Расскажите суду, какова она была наружностью.
Сара. Низкорослая, толстая… Не знаю, что еще суд хочет услышать.
Прокурор. Приятственна лицом?
Сара. Нет, такого никак не скажешь. Совсем наоборот. Бедное дитя! Широкое лицо, щеки вислые, и кожа цветом как у лягухи.
Лорд главный судья. О чем вы толкуете? Как у кого?
Сара. Прошу прощения, ваша честь. Эсквайр Мартин однажды при мне сказал, что с лица она ну точно лягуха. Так оно и было.
Лорд главный судья. Неужели? Можете пояснить, что означает это слово, господин прокурор?
Прокурор. Ваша честь, так сельчане называют жабу.
Лорд главный судья. А, жаба! Ладно, продолжайте.
Прокурор. Расскажите суду, что за случай произошел с подсудимым в вашем трактире в мае.
Сара. Дело было так, сэр. Часов в девять вечера, после которого Энн Кларк не вернулась домой, хлопочу я по хозяйству. Одна, только Томас Снелл еще в трактире. На дворе непогода. Зашел эсквайр Мартин, заказал выпить. Я возьми да и пошути по-доброму, мол, зазнобу свою ищете, сквайр? Он как взбеленится, я аж пожалела, что так сказала. Еще удивилась изрядно, прежде-то мы с ним всегда о ней пошучивали.
Лорд главный судья. О ком?
Сара. Об Энн Кларк, ваша честь. До нас еще не дошла весть о его обручении с молодой леди, иначе я бы вела себя обходительнее. Ничего я не ответила, но малость рассердилась, вот и принялась напевать себе под нос песенку, под которую они с Энн танцевали в первую встречу, чтобы, значит, досадить ему. Он сам всегда ее певал на нашей улице. Я ее частенько слыхала. «Выйдешь ли, голубушка, погулять и со мною станешь ли толковать?» Потом отлучилась я за чем-то на кухню и знай себе все напевала эту песенку, да уже погромче и посмелее. И вдруг мне почудилось, что на дворе кто-то откликнулся, но я подумала, это ветер посильнее завыл. Перестала я петь и явственно расслышала, как пропели: «Выйду я к вам, сударь, погулять, стану с вами, сударь, толковать». А голос-то Энн Кларк!
Прокурор. Отчего вы так решили?
Сара. Тут было бы мудрено обознаться. Голос у ней визгливый был, от него всегда жутко делалось, особливо когда она пела. В деревне ни у кого не выходило ее передразнить. Возрадовалась я, стало быть, голос ее услыхав. Мы все тревожились, не зная, что с ней сталось. Малохольная была, но сердцем добра и нравом кротка. Воскликнула я невольно: «Дитя, слава богу, ты вернулась!», поспешила в залу да к двери и мистеру Мартину на ходу говорю: «Сквайр, зазноба ваша нашлась, позвать ее?» У него такой вид сделался, будто смерть его настает. Схватил он меня и кричит: «Стой, женщина! Ради всего святого!..» А самого трясет всего. «Вы что же, не рады, что бедное дитя нашлось?!» – возмутилась я и кричу Томасу Снеллу, мол, меня сквайр не пускает, иди на двор да кликни Энн. Только он дверь открыл, как порывом ветра загасило две свечи, которые в трактире всего-то и горели. Темень наступила, чувствую лишь, эсквайр Мартин меня выпустил и как будто повалился на пол. Минуты две я возилась со свечой, а пока искала лучину, вроде кто-то протопал по комнате, а вот потом точно дверца буфета открылась и закрылась. При свете вижу: эсквайр Мартин лежит на скамье, весь белый и в поту, видать в беспамятстве; руки что плети повисли. Бросилась было к нему, но тут заметила, что дверцей буфета зажато нечто, похожее на подол платья, а я ведь слышала, как дверца хлопнула. Вот и подумалось мне, что тот, кто забежал в дом, прячется в буфете. Подошла я да пригляделась: точно, краешек домотканого черного плаща и коричневого подола торчат из-под дверцы, будто некто забился внутрь и скрючился там.
Прокурор. Так что это было за одеяние?
Сара. С виду женское платье.
Прокурор. И чье же? Знаете хозяйку?
Сара. Самое обычное. В нашем приходе у многих женщин такие.
Прокурор. И у Энн Кларк?
Сара. Именно такое она и носила, но поклясться, что это ее платье, не могу.
Прокурор. Что еще вы заметили?
Сара. Отсырело оно, но на дворе ведь дождь лил.
Лорд главный судья. Вы трогали платье?
Сара. Нет, ваша честь. Не дерзнула.
Лорд главный судья. Отчего же? Неужто вы так брезгливы, что не можете дотронуться до мокрого платья?
Сара. Сама не знаю отчего. Уж больно вид у него был гадкий.
Лорд главный судья. Хорошо, продолжайте.
Сара. Я снова кликнула Томаса Снелла. Велела, чтоб ловил того, кто из буфета выскочит. Мол, надо узнать, что за особа там прячется и чего ей надобно. И вдруг сквайр Мартин как завопит да и бросился вон из дому. Тут же дверцу кто-то стал пихать изнутри, и уж как мы с Томасом ни старались, а не удержали ее и повалились оба на пол.
Лорд главный судья. И кто же выбежал из шкафа? Мышь?
Сара. Нет, ваша честь, нечто покрупнее мыши, но я не разглядела, что это; по полу шмыг – и вон за дверь.
Лорд главный судья. Позвольте, но как оно выглядело? Как человек?
Сара. Ваша честь, не могу сказать наверняка, что-то низенькое и темное. Нас обуял страх, меня и Томаса, но мы кинулись к распахнутой двери. Да разве что разглядишь в такую темень.
Лорд главный судья. Следов не осталось? Какие у вас полы?
Сара. Каменные, ваша честь, песком чищенные. Сырые пятна на полу были, но следы ли это, мы с Томасом Снеллом не разобрали. Как я уже говорила, непогода была.
Лорд главный судья. И что же обвинение рассчитывает показать этой, без сомнения, странной историей?
Прокурор. Подозрительное поведение подсудимого сразу же после исчезновения убитой, ваша честь. Просим присяжных принять во внимание сей факт вкупе с показанием свидетеля о голосе, донесшемся с улицы.
После несущественных вопросов от подсудимого суд вызвал следующего свидетеля, Томаса Снелла, который дополнил показания миссис Арскотт следующими сведениями.
Прокурор. Говорили ли вы о чем-нибудь с подсудимым после того, как миссис Арскотт отлучилась на кухню?
Томас. У меня в кармане была самокрутка.
Прокурор. Поясните, что это?
Томас. Лист табачный, сэр, и захотелось мне трубку выкурить. Отыскал я ее на камине, хвать, а табаку-то отрезать нечем: нож дома забыл, а раскусить зубов не хватает, как вы, ваша честь, да остальные можете сию минуту убедиться…
Лорд главный судья. Что он несет? Ближе к делу, дружище! Мы разве тут собрались на ваши зубы глядеть?
Томас. Никак нет, ваша честь, упаси Господь. Я знаю, что у вашей чести поважнее дела имеются и зубы наверняка получше.
Лорд главный судья. Ну и свидетеля Бог послал! Да, зубы у меня лучше ваших, и вы в этом убедитесь, ежели продолжите болтать не по делу.
Томас. Покорнейше прошу простить, ваша честь, я дело и сказываю. Ну вот, мне и взбрело в голову, безо всякого умысла, попросить у сквайра Мартина нож, чтобы табак, значит, отрезать. Поискал он у себя в одном кармане, в другом, а ножа и нету. «Сквайр, вы что же, нож свой потеряли?» – спрашиваю. Он вскакивает, снова шарит в карманах, садится и со стоном молвит: «Боже мой! Должно быть, я его там оставил». А я говорю: «Ну раз тут его нет, стало быть, где-то обронили. Коли он шибко ценный, так объявите награду, быстро сыщут». А сквайр за голову схватился и будто не слышит меня. Меж тем с кухни воротилась хозяйка, миссис Арскотт.
На вопрос, слышал ли он пение снаружи, Снелл ответил, что нет; дверь на кухню была закрыта, и завывал ветер. При этом он добавил, что голос Энн Кларк невозможно было перепутать ни с чьим другим.
Далее суд вызвал Уильяма Реддуэя, отрока лет тринадцати. Судья задал несколько вопросов, дабы убедиться, что юному свидетелю понятен смысл присяги. Затем отрок принес клятву на Библии. Его показания касались событий, произошедших спустя неделю после описанных выше.
Прокурор. Итак, дитя, не бойся, никто тебя не обидит, если будешь говорить правду.
Лорд главный судья. Да, без утайки. Помни, дитя, ты свидетельствуешь в присутствии Господа, что властвует на небе и на земле и имеет ключи ада, а мы, служители короля, имеем ключи от Ньюгейта. А также не забывай, что решается судьба человека, и если ты солжешь и казнят невиновного, то сам будешь ничем не лучше убийцы. Итак, говори правду, и только правду.
Прокурор. Расскажи суду, что тебе известно, да погромче. Где ты был вечером мая двадцать третьего дня?
Лорд главный судья. Помилуйте, откуда мальчишке знать календарь? Ты помнишь день?
Уильям. Да, ваша честь. Был канун ярмарки, я на нее шесть пенсов припас. Она всегда бывает за месяц до Иванова дня.
Один из присяжных. Ваша честь, нам не слышно, что он говорит.
Лорд главный судья. Он сказал, что помнит день, потому что в деревне была ярмарка и он припас на нее шесть пенсов. Пусть встанет на стол, так будет слышнее. Итак, дитя, где ты был тем вечером?
Уильям. Пас коров на пустоши, ваша честь.
Судья не вполне понимал сельский говор и попросил кого-нибудь растолковать речь мальчика. Священник из того же прихода, где произошло преступление, вызвался быть посредником, был немедля приведен к присяге, и с его помощью свидетель показал следующее:
– Часов в шесть я находился на пустоши, сидел за кустом утесника у пруда. Неожиданно к берегу подкрался подсудимый. Он озирался по сторонам, а в руках нес длинный шест. Сперва постоял и прислушался, а потом принялся шарить шестом в воде. А я сидел совсем близко, ярдах в пяти. Вдруг под шестом что-то булькнуло. Подсудимый его выронил и стал творить нечто странное: кататься по земле, зажав уши руками. Потом вскочил и крадучись убрался восвояси.
Мальчика спросили, разговаривал ли он когда-нибудь с подсудимым.
– Да, дня за два до этого. Подсудимый прослышал, что я часто бываю на пустоши, вот и спросил, не видал ли я там его ножа, и посулил награду в шесть пенсов тому, кто его сыщет. Я ответил, что сам не видал, но других спрошу. Тогда он сказал, что не надо, и дал мне шесть пенсов, чтобы я о том молчал.
Лорд главный судья. Те шесть пенсов ты припас на ярмарку?
Уильям. Да, ваша честь.
Далее мальчика спросили, не заметил ли он чего необычного в пруду.
– Нет, но от него начало так вонять, что коровы воду пить перестали.
После вопроса, не случалось ли ему видеть подсудимого и Энн Кларк вместе, мальчик вдруг зарыдал и долго не мог выговорить ничего членораздельного. Наконец мистеру Мэттьюсу, приходскому священнику, удалось его успокоить. Вопрос задали снова, и мальчик ответил, что с прошлого Рождества несколько раз видал, как Энн Кларк ожидала подсудимого на пустоши.
Прокурор. Хорошо разглядел? Уверен, что это была она?
Уильям. Да, уверен.
Лорд главный судья. Отчего ты так уверен, дитя?
Уильям. Она подпрыгивала на месте и хлопала в ладоши, точно… (Тут мальчик произнес какое-то слово на местном наречии, но священник тотчас пояснил, что оно означает гусыню.) А фигурою ее было ни с кем не спутать.
Прокурор. Когда ты видел ее в последний раз?
Паренек вновь зарыдал и вцепился в мистера Мэттьюса, а тот упрашивал его отринуть страх. Наконец мальчик поведал, что еще произошло в канун ярмарки (в тот же вечер, о котором он говорил ранее). После ухода подсудимого стало смеркаться, и мальчику уже не терпелось пойти домой, но он боялся, что подсудимый его увидит, а потому еще какое-то время оставался за кустом. Неожиданно в дальнем конце пруда из воды поднялась темная фигура и вылезла на берег. И когда она выпрямилась во весь рост, мальчик отчетливо ее разглядел на фоне неба; фигура захлопала в ладоши, а после споро побежала в ту сторону, куда ушел подсудимый. Свидетеля со всей строгостью спросили, кто это был, и он поклялся, что не кто иной, как Энн Кларк.
Вызвали хозяина мальчика, и тот показал, что тем вечером паренек вернулся с пастбища очень поздно и был сам не свой, но что его так напугало, объяснить не смог.
Прокурор. Ваша честь, мы выслушали всех свидетелей обвинения.
Лорд главный судья спросил подсудимого, не желает ли он сказать что-нибудь в свою защиту, и тот, не пускаясь в длительные оправдания и беспрестанно запинаясь, высказал надежду, что суд не станет решать его судьбу, основываясь на показаниях кучки простолюдинов и неразумных детей, и заявил, что суд-де чрезвычайно предубежден против него. Судья возразил ему, напомнив об исключительной милости – переносе слушания из Эксетера в Лондон. Подсудимый сие признал и пояснил, что он имел в виду иное, – дескать, в лондонской тюрьме никто не позаботился оградить его от нежелательных вмешательств и непрошеных вторжений. Судья немедля призвал к ответу судебного исполнителя, однако никаких нарушений в содержании заключенного выявлено не было. Чиновник припомнил только, как надзиратель однажды ему докладывал, что на лестнице или перед дверью камеры видели постороннего, но внутрь тот проникнуть никак не мог. Попросили уточнить, что это был за посторонний, и судебный исполнитель ответил, что сам он не видел, а досужие разговоры суд во внимание не примет. На вопрос, этот ли случай имелся в виду, подсудимый поспешно возразил, что про то ему ничего не известно, просто, мол, тяжело, ежели узник лишен покоя, когда на кону стоит его жизнь. Более он ничего не сказал и вызова свидетелей не требовал, а посему прокурор обратился с напутствием к присяжным. (Полный текст его речи прилагается, и, если бы позволило время, я привел бы здесь ту ее часть, где он рассуждает о якобы имевшем место посмертном явлении убитой и цитирует труды древних авторов вроде трактата Святого Августина «De curâ pro Mortuis gerenda»[46], на который особенно любили ссылаться писатели древности при описании сверхъестественных событий, и приводит примеры, подобные тем, что встречаются у Гленвилла, а позже – в сочинениях мистера Лэнга. Впрочем, описание всех этих случаев можно отыскать в печатных изданиях.)
В своем обращении к присяжным судья обобщил показания свидетелей. Его речь также не содержит ничего, что стоило бы здесь привести. Он лишь отметил, что свидетельства носят поразительный характер и ничего подобного он в своей практике еще не встречал, однако закон не запрещает принимать такие свидетельства во внимание, а посему присяжные вольны сами решать, верят они им или нет.
После очень краткого совещания присяжные вынесли вердикт: виновен.
Подсудимого спросили, намерен ли он ходатайствовать об отсрочке приговора, и он ответил, что в обвинительном заключении его фамилию ошибочно написали через «е», а не через «и». Суд отклонил это замечание как несущественное, а прокурор заявил о готовности предоставить доказательства того, что подсудимый и сам порой писал свою фамилию так, как значится в обвинительном заключении. Поскольку других возражений от подсудимого не последовало, суд приговорил его к смертной казни путем повешения в оковах рядом с местом совершения преступления и постановил, что приговор должен быть приведен в исполнение 28 декабря, в День невинных младенцев.
В полном отчаянии осужденный обратился к судье с просьбой разрешить родственникам посещать его в то короткое время, что ему осталось.
Лорд главный судья. Нисколько не возражаю, пусть навещают вас в присутствии надзирателя. Да хоть сама Энн Кларк пусть приходит.
Потеряв остатки самообладания, осужденный принялся кричать, чтобы его милость не говорил таких слов; судья разгневанно ответил, что тот, кто подло совершил столь зверское убийство и не имел смелости в том признаться, не заслуживает ничьих снисхождений.
– И я искренне надеюсь, что жертва будет находиться подле вас днем и ночью до самого конца, – заключил судья.
Услышав это, осужденный лишился чувств, и его вынесли из зала, а заседание объявили закрытым.
Нельзя не заметить, что все время, пока длилось слушание, подсудимый вел себя беспокойнее, нежели это обычно бывает при рассмотрении подобных дел, даже закончившихся вынесением смертного приговора. Он то принимался высматривать кого-то среди присутствующих, то резко оборачивался, будто кто-то стоял у него за спиной. Процесс отличался также необыкновенной тишиной в зале, где вдобавок царил полумрак (что, возможно, и неудивительно для этого времени года, хотя тумана в городе не было), из-за чего свечи зажгли уже после двух часов пополудни.
Небезынтересное обстоятельство: недавно музыканты, выступавшие в деревне, о которой шла речь в этом повествовании, поведали мне, что песенка «Выйдешь ли, голубушка, погулять?» встретила у местной публики крайне холодный прием. Наутро в разговоре с сельчанами выяснилось, что, в отличие от соседнего Норт-Тотона, здесь эта песенка неизменно вызывает отвращение, ибо она, как считается, приносит несчастье. Однако откуда взялось это поверье, никто не имел ни малейшего понятия.