Для меня история эта началась, когда я прочитал заметку в разделе некрологов одного из номеров «Джентльменс мэгэзин», вышедшего в самом начале XIX века.

«26 февраля в своем доме при Барчестерском соборе в возрасте 57 лет скончался преподобный Джон Бенвелл Хайнс, доктор богословия, архидьякон Сауэрбриджа и настоятель приходов Пикхилл и Кэндли. Он учился в ***-колледже Кембриджского университета, где одаренностью и прилежанием завоевал уважение преподавателей, и при получении первой ученой степени оказался в числе студентов, особо отличившихся по математике. Благодаря академическим успехам вскоре стал членом совета колледжа. В 1783 году был рукоположен в сан и вскоре благодаря своему другу и покровителю, его высокопреподобию епископу Личфилда, ныне покойному, получил приход в Рэнкстон-он-Эше. 〈…〉 Его стремительное возвышение – сперва он стал пребендарием, а потом был возведен в чин регента Барчестерского собора – красноречиво свидетельствует о том, какое уважение вызывали у окружающих его безусловно выдающиеся достоинства. В 1810 году, после внезапной кончины архидьякона Палтни, доктор Хайнс заступил на его должность. Его проповеди, неизменно верные принципам религии и канону церкви, украшением которой он служил, являлись незаурядным примером изысканной учености и истинно христианского смирения. Напрочь свободные от исступленного сектантского фанатизма и преисполненные духа подлинного милосердия, они надолго останутся в памяти его прихожан. [Здесь я выпускаю еще фрагмент.] Из-под его пера вышло, среди прочего, очень дельное рассуждение в защиту епископата; автор этого некролога довольно часто обращается к сему труду, несмотря на то что ему, как и многим религиозным сочинениям нынешнего времени, недостает смелости и широты взглядов. Список его опубликованных работ ограничивается изящным и одухотворенным переводом „Аргонавтики“ Валерия Флакка, томом „Рассуждений о некоторых событиях из жизни Иисуса Навина“, где собраны проповеди, прочитанные им в соборе, и несколькими посланиями, произнесенными на собраниях духовенства его епархии. Все они отличаются… [и т. д., и т. п.]. Те, кто имел счастье свести личное знакомство с ним, никогда не забудут его любезность и гостеприимство. Его интерес к величественному, внушающему трепет зданию, под древними сводами которого он отправлял богослужения, и, в частности, к музыкальному сопровождению проводившихся там обрядов был поистине сыновним и составлял яркий и выразительный контраст вежливому безразличию, свойственному в наши дни очень многим высшим чинам соборного клира».

В последнем абзаце сообщалось, что доктор Хайнс скончался холостяком, а дальше говорилось:

«Казалось бы, жизнь столь мирная и благочестивая должна была завершиться в преклонные лета не менее постепенным и безмятежным угасанием. Однако сколь же неисповедимы пути Господни! Мирное и благодатное уединение, в котором протекали закатные годы почтенного доктора Хайнса, было омрачено – нет, разрушено – трагедией, в равной мере ужасной и непредвиденной. Утро 26 февраля…»

Впрочем, будет разумнее придержать остаток некролога до того момента, когда я опишу все предшествующие обстоятельства. А про них – в том виде, в каком они известны на сегодняшний день, – я узнал из иного источника.

Некролог, процитированный выше, попался мне на глаза по чистой случайности в ряду многих других, относящихся к тому же времени. Он натолкнул меня на некоторые размышления, однако я не предпринимал никаких попыток выяснить обстоятельства этого дела, сказав себе, что, если мне доведется изучать местные архивы соответствующей поры, я постараюсь вспомнить про доктора Хайнса.

Недавно я занимался составлением каталога рукописей, хранящихся в библиотеке колледжа, где он когда-то учился. Исчерпав запас пронумерованных томов на полках, я поинтересовался у библиотекаря, имеются ли еще какие-то манускрипты, которые, по его мнению, стоит включить в описание.

– Мне представляется, что нет, – отвечал он, – но можно пройти в отдел рукописей и удостовериться. Есть у вас на это время прямо сейчас?

Время у меня было. Мы отправились в хранилище, проглядели рукописи и под конец оказались у полки, на которой я прежде не увидел ничего интересного. Ее содержимое в основном составляли проповеди, подшивки разнородных бумаг, студенческие упражнения, эпическая поэма «Кир» в нескольких песнях – плод досугов сельского священника, математические труды некоего покойного профессора и прочие тому подобные материалы, с какими я знаком весьма неплохо. Я сделал для себя краткие заметки. Там же обнаружилась жестяная шкатулка – я ее вытащил и стер с нее пыль. На основательно выцветшем ярлыке значилось следующее: «Бумаги преп. архидьякона Хайнса. Переданы по завещанию сестры, мисс Летиции Хайнс, в 1834 году».

Я тут же вспомнил, что где-то уже встречал эту фамилию, и вскоре сообразил, где именно.

– Это, видимо, архидьякон Хайнс, который умер очень странной смертью в Барчестере. Я читал некролог в «Джентльменс мэгэзин». Могу я забрать эту шкатулку домой? Вы, часом, не знаете, в ней есть что-то интересное?

Библиотекарь только обрадовался моему желанию забрать шкатулку и ознакомиться на досуге с ее содержимым.

– Сам я внутрь никогда не заглядывал, – признался он, – хотя давно собирался. Я уверен, что это та самая шкатулка, про которую наш бывший ректор как-то сказал, что колледжу не следовало принимать ее на хранение. Сказал он это Мартину много лет назад, да еще прибавил, что, пока он отвечает за библиотеку, никому не позволит открывать шкатулку. Мартин рассказал мне об этом, а потом признался, что ему страсть как интересно, что же там внутри; однако ректор возглавлял библиотеку и шкатулку всегда держал у себя дома, так что тогда к ней было не подобраться, а после его смерти ее по ошибке забрали наследники покойного и вернули лишь несколько лет назад. Сам не понимаю, почему я до сих пор ее не открыл, но, поскольку мне нынче вечером нужно уехать из Кембриджа, предлагаю вам попробовать первым. Надеюсь, что я могу вам доверять и вы не станете публиковать ничего нежелательного в нашем каталоге.

Я забрал шкатулку домой, осмотрел ее содержимое, а потом посоветовался с библиотекарем на предмет возможной публикации; ныне, заручившись его разрешением написать рассказ об этих событиях (при условии, что имена их участников будут изменены), я и предпринимаю такую попытку.

В шкатулке в основном лежали дневники и письма. Где их цитировать, а где пересказывать, будет всецело зависеть от объема того или иного фрагмента. Чтобы разобраться в сути случившегося, пришлось предпринять некоторые – довольно несложные – разыскания, в которых немало помог посвященный Барчестеру том в серии «Соборы» издательства «Белл», очень дельно написанный и превосходно проиллюстрированный.

Сегодня, дабы попасть в алтарь Барчестерского собора, нужно миновать перегородку из металла и цветного мрамора, выполненную по проекту сэра Гилберта Скотта, после чего вы оказываетесь в помещении, которое я бы назвал невзрачным и весьма нелепо обставленным. Скамьи здесь стоят современные, без балдахинов. По счастью, с прежних времен сохранились места для высшего духовенства и пребендариев, начертанные на маленьких латунных табличках, которые прибиты к сиденьям. Орган располагается в трифории, открытая взору часть его корпуса выполнена в готическом стиле. Заалтарная перегородка и то, что находится с нею рядом, выглядит как и во всех прочих храмах.

На тщательно выполненной гравюре столетней давности мы видим совсем иную картину. Орган стоит на фоне массивной перегородки, выдержанной в классическом стиле. Того же стиля и скамьи, также очень массивные. Над алтарем – деревянный балдахин, по углам украшенный урнами. Далее к востоку – сплошная алтарная преграда классического вида, деревянная, с цоколем, на ней изображен треугольник, окруженный лучами, а в нем – золотые буквы еврейского алфавита. На эту композицию взирают херувимы. У восточной оконечности скамей, на северной стороне, находится кафедра под тяжелым балдахином, пол выстлан плитами из белого и черного мрамора. Две дамы и джентльмен любуются всем этим великолепием. Из других источников я выяснил, что место архидьякона находилось, как и сейчас, рядом с престолом епископа, в юго-восточной части алтаря. Дом архидьякона же – добротное здание из красного кирпича эпохи короля Вильгельма III – стоит почти напротив западного фасада храма.

В этом доме доктор Хайнс, уже будучи в зрелых летах, поселился вместе с сестрой в 1810 году. Он давно мечтал занять место архидьякона, однако его предшественник отказывался покидать службу, пока не достиг возраста 92 лет. Однажды утром на исходе года, примерно через неделю после того, как престарелый священнослужитель скромно отпраздновал свой девяносто второй день рождения, доктор Хайнс, который бодрым шагом вошел в столовую, потирая руки и что-то напевая себе под нос, обнаружил там сестру – и ее вид тут же положил конец его приподнятому настроению. Она сидела на своем обычном месте рядом с чайным прибором и безутешно рыдала в платок, согнувшись к самому столу.

– Что такое? Дурные новости? – начал было доктор Хайнс.

– Ах, Джонни, ты еще ничего не слышал? Бедный наш душенька архидьякон!

– Что архидьякон? Что такое? Он занедужил?

– Ах, нет-нет! Его утром нашли на лестнице; какое несчастье!

– Не может быть! Бедный миляга Палтни! У него случился припадок?

– На то не похоже, и это, пожалуй, самое ужасное. Судя по всему, в случившемся виновата эта их глупая горничная Джейн.

Доктор Хайнс помолчал.

– Я что-то плохо тебя понимаю, Летиция. Что такого могла натворить горничная?

– Ну, насколько я знаю, на лестнице не хватало одного стержня, какими крепится ковер, а девица никому об этом не сказала, так бедный архидьякон поставил ногу на самый край ступени, а ты сам знаешь, что дуб этот ужасно скользкий, – вот он и упал чуть ли не с самого верха лестницы и сломал себе шею. Бедная, бедная мисс Палтни! Девицу, понятно, немедленно рассчитают. Лично мне она никогда не нравилась.

Мисс Хайнс вновь предалась горю, но позднее все-таки слегка утешилась и даже скромно позавтракала. В отличие от брата: он несколько минут молча стоял у окна, а потом вышел и больше в то утро не появлялся.

Мне остается лишь добавить, что незадачливую горничную в тот же день уволили, а вот отсутствовавший стержень вскоре обнаружили под лестничным ковром – очередное и никому уже не нужное доказательство безнадежной глупости и нерадивости прислуги.

На тот момент доктор Хайнс, в силу своих способностей, действительно выдающихся, уже много лет считался самым вероятным преемником архидьякона Палтни – и в данном случае не обманулся в своих надеждах. Его ввели в должность, и он с подобающим рвением приступил к исполнению обязанностей, каковые она налагает. Страницы его дневников пестрят восклицаниями по поводу того, в каком беспорядке преподобный Палтни оставил соборные дела и связанную с ними документацию. Из Рингема и Барнсвуда сборы не поступали уже лет двенадцать, и бо́льшую часть их получить было уже невозможно; архидьякон семь лет не посещал приходы; четыре алтарных престола не подлежали ремонту. Те, кому новопреставившийся препоручил некоторые свои обязанности, отличались той же нерадивостью, что и он сам. Оставалось только благодарить Бога за то, что подобное положение дел не продлилось дольше, и письмо одного из друзей доктора Хайнса подтверждает это мнение.

«Ὁ κατέχων[42] наконец-то устранен, – говорится там [отсылка ко Второму посланию к Фессалоникийцам выглядит довольно безжалостно]. – Бедный мой друг! В какой прискорбный хаос ты будешь ввергнут! Веришь ли, когда я в прошлый раз переступил его порог, он не смог отыскать ни одного нужного документа, не расслышал ни одного произнесенного мною слова, не вспомнил ни одного факта, касающегося моего дела. И вот благодаря криворукой служанке и незакрепленному ковру появилась надежда на то, что все будет решаться должным порядком, без потери голоса и терпения».

Письмо это было засунуто в кармашек обложки одного из дневников.

Нет никаких сомнений, что новый архидьякон взялся за дело ревностно и прилежно. «Дайте мне время навести хотя бы видимость порядка в той путанице и неразберихе, с которыми я столкнулся, и я с искренней радостью присоединюсь к песнопению престарелого сына Израилева, которое, боюсь, большинство произносит губами, но не сердцем». Это рассуждение я обнаружил не в дневнике, а в одном из писем: судя по всему, после смерти доктора друзья вернули его послания сестре. Впрочем, одними рассуждениями он не ограничивался. Он тщательно и деловито изучал права и обязанности, предполагаемые его новой должностью, и подсчитал, что для наведения надлежащего порядка в делах епархии в должную колею потребуется три года. Эта оценка, судя по всему, оказалась верной. Именно три года доктор Хайнс посвятил своим преобразованиям, однако я тщетно искал в конце этого периода обещанного «Nunc dimittis»[43]. Ибо доктор открыл для себя новую сферу деятельности. Прежде он, будучи обременен своими обязанностями, службы в соборе посещал лишь от случая к случаю. Теперь же в нем проснулся интерес к самой постройке и музыке. За неимением места не стану подробно описывать его тяжбу с органистом, пожилым джентльменом, отправлявшим свои обязанности с 1786 года: она не завершилась победой ни одной из сторон. Куда примечательнее внезапно пробудившееся внимание архидьякона к зданию собора и его убранству. В моем распоряжении есть черновик письма к Сильванусу Урбану (полагаю, оно так и не было отослано), в котором описаны алтарные сиденья. Как я уже сказал, они относятся к довольно позднему периоду – примерно к 1700 году.

«Место архидьякона, расположенное в юго-восточном конце, к западу от епископского престола (который ныне занимает достойнейший прелат, истинное украшение Барчестерской епархии), примечательно своим весьма любопытным убранством. Помимо гербов настоятеля Уэста, попечением которого и была завершена отделка алтаря, восточную часть кафедры венчают три небольшие, но выразительные статуэтки, выполненные в гротескной манере. Первая представляет собой искусно сработанную фигурку кота, притаившегося в засаде; его поза великолепно передает ловкость, сторожкость и грацию всем известного врага genus mus[44]. Напротив фигура, восседающая на троне и наделенная всеми монаршими атрибутами; однако резчик явно хотел изобразить отнюдь не земного владыку. Ноги тщательно скрыты длинным ниспадающим одеянием, однако ни корона, ни шапочка на голове не прикрывают заостренные уши и кривые рога, выдающие тартарское происхождение, а рука, опущенная на колено, вооружена когтями устрашающей длины и остроты. Между двумя этими фигурами расположена третья, облаченная в длинную мантию. С первого взгляда ее можно принять за монаха или „брата серого ордена“ – голова покрыта клобуком, с пояса свисает веревка с узлами. Однако самый поверхностный осмотр заставляет изменить мнение. В завязанной узлами веревке опознается удавка – ее сжимает рука, скрытая под одеянием, а заострившиеся черты лица и – как бы ни ужасно это было произносить – покрытая язвами кожа на скулах явственно указывают на то, что перед нами сама Смерть. Все фигуры явно вышли из-под резца весьма искусного мастера, и, если кто-то из Ваших корреспондентов сможет пролить свет на их происхождение и смысл, моя признательность Вашему высокочтимому изданию возрастет безмерно».

Описание этих скульптур содержит также ряд дополнительных деталей, и, учитывая, что этой резьбы более не существует, оно представляет значительный интерес. Стоит процитировать отрывок из концовки письма:

«Просматривая впоследствии приходно-расходные книги капитула, я выяснил, что резные фигурки в приалтарной части были выполнены не голландскими мастерами, как считалось ранее, а местным жителем по фамилии Остин. Древесина взята из дубовой рощи неподалеку, что растет на землях, принадлежащих настоятелю и капитулу, и известна под названием Священный лес. Недавно, наведавшись в приход, где находится эта роща, я узнал от одного почтенного старожила, что в округе до сих пор ходят легенды о высоте и возрасте дубов, древесину которых использовали при возведении величественного здания, описанного, пусть и несколько скупо, чуть выше. Одно из деревьев, стоявшее некогда в самой сердцевине рощи, именовалось, как припомнил мой собеседник, Висельным дубом. Уместность этого названия подтверждена тем, что в земле возле его корней было обнаружено множество человеческих костей; примечателен и другой факт: в определенные дни года те, кто желал добиться успеха в любви или иных делах, прикрепляли к ветвям упомянутого дуба небольших куколок, которых мастерили из соломы, веток и прочих подручных материалов».

Впрочем, довольно об археологических разысканиях нашего архидьякона; вернемся к основной его деятельности, какой она отражена в дневниках. В первые три года он упорно и прилежно трудился, неизменно пребывая в приподнятом расположении духа, и, несомненно, именно в ту пору приобрел заслуженную репутацию любезного и гостеприимного человека, о которой говорится в некрологе. Однако по прошествии некоторого времени над ним как будто нависла некая тень, которая мало-помалу становилась все гуще и мрачнее, – что, безусловно, не могло не отразиться на его поведении. За неимением иного подходящего собеседника он поверял свои страхи и заботы лишь дневнику; женат он не был, сестра жила с ним наездами. Подозреваю, впрочем, что он предавал бумаге все, о чем мог бы поведать. Приведу ряд выдержек.

«30 августа 1816 года

Дни становятся ощутимо короче. Я привел в порядок архидьяконские бумаги, и нужно искать себе новое занятие, за которым я стану проводить осенние и зимние вечера. То, что здоровье не позволяет Летиции остаться здесь на эти месяцы, – довольно болезненный удар для меня. Почему бы не продолжить работу над „Защитой епископата“? Труд может оказаться полезным.

15 сентября

Летиция уехала в Брайтон.

11 октября

На вечерней службе впервые зажгли свечи в алтаре. Для меня это стало потрясением: оказывается, меня страшно тяготит темное время года.

17 ноября

Глубоко поражен видом резьбы на моей кафедре: похоже, раньше я не обращал на нее должного внимания, да и на сей раз вгляделся совершенно случайно. Во время исполнения „Magnificat“[45] меня, сообщаю с прискорбием, едва не сморил сон. Ладонь моя лежала на резной фигурке кота – ближайшей из трех с краю кафедры. Я этого не сознавал, ибо не смотрел туда, покуда не ощутил, что касаюсь чего-то податливого, что под рукой у меня довольно жесткая и грубая шерсть, и внезапное движение, как будто зверек поворачивал голову, чтобы меня укусить. В тот же миг я резко очнулся от сна и, видимо, негромко вскрикнул, потому что господин казначей быстро обернулся в мою сторону. Неприятное ощущение было так сильно, что я невольно отер руку о стихарь. По окончании службы я, пребывая под впечатлением от этого досадного происшествия, внимательно рассмотрел фигурки и впервые отметил, сколь искусно они сделаны.

6 декабря

Как мне не хватает общества Летиции! По вечерам, проработав, сколько хватает сил, над „Епископатом“, не могу найти себе места. Дом слишком велик для одинокого мужчины, а гости наведываются крайне редко. В спальню я ухожу с бередящим душу ощущением, что в доме все-таки кто-то есть. Более того (себе-то можно в этом признаться), я слышу голоса. Я прекрасно знаю, что это распространенный синдром постепенного угасания мозговых функций – но я тревожился бы меньше, если бы подозревал, что дело именно в этом. Однако я этим не страдаю, да и в истории нашей семьи нет ничего, что давало бы почву для подобных домыслов. Труд, усердный труд и скрупулезное выполнение возложенных на меня обязанностей – вот лучшее лекарство, и я совершенно убежден, что оно меня исцелит.

1 января

Вынужден признать, что неприятности мои только усугубляются. Вчера, вернувшись за полночь из дома настоятеля, я зажег свечу, собираясь подняться наверх, и почти на самом верху лестницы услышал шепот: „Позвольте пожелать вам счастливого Нового года“. Ошибки быть не может: слова прозвучали отчетливо и очень выразительно. Если бы я выронил свечу (а это едва не случилось), страшно подумать, что могло бы произойти. Мне, однако, удалось одолеть последний лестничный марш, нырнуть к себе в спальню и запереть дверь, после чего никто не нарушал моего покоя.

15 января

Вчера ночью мне пришлось спуститься в кабинет, чтобы забрать часы, которые я, уходя спать, забыл на столе. Кажется, я был наверху последнего марша, когда кто-то отрывисто шепнул мне в самое ухо: „Берегись“. Я ухватился за перила и, само собой, тут же огляделся по сторонам. Разумеется, рядом никого не было. Постояв немного, я пошел дальше (не поворачивать же обратно) и чуть не упал, поскольку неведомый кот – очень крупный, судя по ощущению, – проскочил у меня между ног, однако и на сей раз я ничего не увидел. Возможно, это был кот с нашей кухни, хотя мне в это не верится.

27 февраля

Вчера вечером произошла странная история, которую я предпочел бы забыть. Быть может, предав ее бумаге, я смогу увидеть ее в истинном свете, без преувеличений. Примерно с 9 до 10 вечера я работал в библиотеке. В коридоре и на лестнице вовсю разбушевалось нечто, что, так сказать, двигалось, не издавая звуков: я имею в виду, что там как будто постоянно кто-то перемещался, но, едва я прекращал писать и прислушивался или выглядывал в коридор, меня встречала полная тишина. Поднимаясь в спальню раньше обычного – около половины одиннадцатого, я не заметил по пути никакого шума. В тот вечер я велел Джону зайти позднее ко мне в кабинет за письмом к епископу – я хотел, чтобы рано утром мое послание доставили к нему в резиденцию. Поэтому Джон не ложился – и, услышав, как я удаляюсь, направился за письмом. В тот момент я позабыл о своей просьбе и, уходя, машинально захватил письмо с собой в спальню. Посему, услышав легкий стук в дверь – я как раз заводил часы – и негромкий вопрос: „Позвольте войти?“ (его я слышал точно), я вспомнил про Джона, взял письмо с туалетного столика и произнес: „Да, конечно“. Мой призыв, однако, остался без ответа, и именно тут, подозреваю, я и совершил оплошность: открыл дверь и протянул письмо через порог. Оказалось, что в коридоре никого нет, но в тот же самый миг дверь в дальнем его конце отворилась и появился Джон со свечой в руке. Я спросил, подходил ли он к двери моей спальни до того; он заверил меня, что нет. Мне очень не нравится эта ситуация, но, хотя с той минуты я был настороже и лишь с большим трудом сумел уснуть, должен признать, что в ту ночь больше ничего неподобающего не случилось».

С приходом весны, когда вернулась сестра, чтобы прожить с доктором Хайнсом несколько месяцев, записи в его дневнике приобрели более жизнерадостный характер – собственно говоря, никаких следов угнетенного состояния духа в них не прослеживается вплоть до начала сентября, когда он снова остался один. Тогда в них опять начинают мелькать признаки тревожности, на сей раз даже более сильной. К рассказу об этом я очень скоро вернусь, сейчас же позволю себе отступление и приведу документ, который, по моим представлениям, верным или ошибочным, имеет прямое отношение к сюжету моего повествования.

Из приходно-расходных книг доктора Хайнса, сохранившихся вместе со всем его архивом, следует, что вскоре после назначения его архидьяконом он начал ежеквартально перечислять сумму в 25 фунтов на имя лица, обозначенного инициалами Дж. Л. При отсутствии иных сведений из этого факта невозможно было бы сделать никаких умозаключений. Однако я связал его с крайне неряшливым и безграмотным посланием, которое, как и цитированное мною выше, хранилось в кармане обложки одного из дневников. Не сохранилось ни даты, ни марки, да и разобрать почерк оказалось непросто. Вот что там было написано:

«Даргой сэр,

ждала от вас вестачку уж ниделю но не дождамшись значить вы не палучимши мою где писана што у меня с муженком дурные дела в ентом году все ни слава богу на ферме и мы уму не приложем где наскресть на оренду очень плохие наши дела так вы бы вашею [видимо, „милостью“, но написано так, что в точности сказать невозможно] преслали бы нам сорок фунтов а то придеца мне сделать такое чиго не хочеца делать. Паскольку из за вас я потерямши сваю место у доктора Палтни оно по мне спроведливо что я вас об этом прашу и вы сами знаете что я могу сказать ежели спросют про енто ниприятное сабытие хотя я всегда со всеми жылаю быть добрая.

Ваша пакорна слуга

Джейн Ли»

Примерно тогда же, когда, по моим соображениям, было написано это письмо, таинственному Дж. Л. было выплачено 40 фунтов.

Вернемся к дневнику.

«22 октября

На вечерней службе, во время чтения псалмов, со мною случилось то же, что и в прошлом году. Ладонь моя, как и тогда, лежала на одной из резных фигур (не кошачьей – до нее я теперь стараюсь не дотрагиваться) и… хотел сказать, с ней произошла некая перемена, но сказать так – значит придать слишком большое значение тому, что, скорее всего, было вызвано смятением моих собственных чувств: а именно, мне вдруг показалось, что дерево сделалось мягким и холодным, будто под рукой у меня была влажная ткань. Я точно помню момент, когда это ощутил. Хор как раз пел: „(Поставь над ним нечестивого), и диавол да станет одесную его“.

Сегодня ночью шепотки в доме звучали настойчивее, чем обычно. Укрыться от них не удалось даже в спальне. Раньше я этого не замечал. Человек нервического склада – а я таковым не являюсь и становиться не намерен – наверняка испытал бы тревогу, а то и страх. На лестнице сегодня видел кота. Похоже, он там сидит постоянно. А на кухне у нас, как выяснилось, кота нет.

15 ноября

Должен описать еще одно явление, сути которого не понимаю. Спал очень беспокойно. Не то чтобы меня мучили конкретные сновидения, но мне все время представлялось, и очень живо, что чьи-то влажные губы торопливо и настойчиво шепчут что-то мне в ухо. Потом я, видимо, заснул, но вскоре резко проснулся, ощутив, как мне на плечо легла чья-то рука. К величайшей своей тревоге я обнаружил, что стою на верхней ступени нижнего марша лестницы. В большое окно довольно ярко светила луна, и я увидел, что на второй или третьей ступени сидит крупный кот. Прокомментировать все это не могу. Я вернулся обратно в постель, как именно, не помню. Да, тяжко мое бремя. [Далее строка или две старательно вымараны. Мне с трудом удалось разобрать нечто вроде: „…хотел как лучше“]».

Довольно скоро после этого мне стало ясно, что под натиском вышеописанных явлений твердость духа архидьякона стала слабеть. Выпущу маловразумительные возгласы, исполненные муки и отчаяния, выпущу и молитвы, появившиеся в его дневнике в декабре и январе и затем повторяющиеся все чаще и чаще. Тем не менее все это время он продолжал неукоснительно выполнять свои обязанности. Ума не приложу, что мешало ему сказаться больным и удалиться в Бат или Брайтон; как по мне, ему это вряд ли помогло бы, ибо он был человеком, который, признав, что напасти его одолели, сразу же сломался бы, – и сам это прекрасно сознавал. Он пытался смягчить свои невзгоды, приглашая в дом гостей. В результате появлялись следующие записи:

«7 января

Уговорил кузена Аллена посвятить мне несколько дней, он расположится в спальне, соседней с моей.

8 января

Ночь выдалась тихая. Аллен крепко спал, жаловался лишь на шум ветра. Со мной все как обычно: шепот и шепот без конца – что этот неведомый пытается мне сказать?

9 января

По мнению Аллена, дом у меня очень шумный. Кроме того, он отметил, что у меня на редкость крупный и холеный кот, только совсем дикий.

10 января

Просидели с Алленом в библиотеке до одиннадцати. Он дважды выходил посмотреть, чем это служанки заняты в коридоре: вернувшись во второй раз, сообщил, что видел, как одна из них скрылась за дверью в конце коридора, и заметил, что, будь тут его жена, она бы сумела призвать их к порядку. Я спросил, какого цвета было на служанке платье, он ответил: серое или белое. Что ж, наверное, так оно и было.

11 января

Сегодня Аллен уехал. Мне нужно крепиться».

В дальнейшем те же слова – «Мне нужно крепиться» – он станет повторять снова и снова; иногда вся запись ими и ограничивается. В таких случаях они выведены необычайно крупными буквами и с таким нажимом, что перо, вероятно, ломалось при письме.

Судя по всему, друзья архидьякона не заметили никаких перемен в его поведении – можно лишь восхищаться его мужеством и упорством. О последних днях его жизни нам известно не более того, что я уже изложил, самый же конец истории проще всего передать лощеным языком некролога:

«Утро 26 января выдалось студеным и непогожим. В рассветный час слуги явились в парадный холл дома, где проживал оплакиваемый нами герой этих строк. К своему ужасу, они увидели, что их любимый и высокочтимый хозяин распростерся на площадке главной лестницы в позе, наводившей на самые безрадостные мысли. Они попытались оказать ему помощь, а потом всех охватил невыразимый страх, когда выяснилось, что на архидьякона было совершено жестокое и смертоносное нападение. Позвоночник его был сломан в нескольких местах – вероятно, в результате падения: обнаружилось, что покрывавший лестницу ковер в одном месте оказался не закреплен. Но, помимо этого, у покойного были исцарапаны глаза, нос и рот – так, словно на него набросилось какое-то дикое животное, которое (об этом даже помыслить жутко) до неузнаваемости изуродовало его черты. Нет надобности уточнять, что ни искры жизни не теплилось в его теле, причем уже несколько часов – это подтвердили несколько уважаемых представителей медицинского сословия. Личность или личности вершителей сего загадочного злодеяния окутаны мраком тайны, и, несмотря на обилие всевозможных домыслов, никто так и не сумел разрешить горестную загадку, которой стало для всех нас это прискорбное происшествие.»

Далее автор пускается в рассуждения о том, что злодеяние могло быть совершено под влиянием произведений мистера Шелли, лорда Байрона или месье Вольтера, а в заключение выражает – на мой взгляд, несколько невразумительно – надежду на то, что случившееся может «послужить примером молодому поколению»; впрочем, эту часть некролога вовсе ни к чему приводить здесь полностью.

Я успел твердо увериться в том, что доктор Хайнс ответственен за гибель доктора Палтни. Однако весь эпизод, связанный с резной фигуркой, изображающей Смерть, на архидьяконской кафедре, представляется мне совершенно загадочным. Нетрудно понять, что это изображение вырезано именно из древесины Висельного дуба, хотя подкрепить этот вывод весомыми доказательствами невозможно. Тем не менее я посетил Барчестер, в том числе с намерением выяснить, сохранились ли там какие-то сведения об этих резных скульптурах. Один из каноников познакомил меня с хранителем местного музея, который, по словам моего знакомого, скорее других мог бы ответить на интересовавший меня вопрос. Я описал этому джентльмену резные фигурки и гербы, прежде украшавшие алтарь, и поинтересовался, не уцелели ли они до наших дней. Он показал мне герб настоятеля Уэста и еще ряд фрагментов декора. Все это, пояснил он, дар пожилого местного жителя, у которого также раньше имелась некая фигурка – возможно, одна из тех, что я разыскиваю. Он также добавил, что у той фигурки имелась одна странность.

– Ее владелец поведал мне, что подобрал ее на лесопильне вместе с прочими уцелевшими фрагментами и понес домой на забаву детям. По дороге он крутил фигурку в руках, она разломилась пополам, и изнутри выпал клочок бумаги. Он подобрал его и, заметив, что листок покрыт письменами, положил в карман, а дома переложил в вазу на каминной полке. Я не так давно был у него в гостях, случайно взял эту вазу, перевернул – посмотреть, нет ли на донышке клейма, – и листок выпал мне прямо в руку. Когда я передал его пожилому хозяину, тот сообщил мне все то, что я только что сообщил вам, и предложил забрать листок с собой. Он оказался рваным и сильно измятым, так что я наклеил его на картон – вот он, смотрите. Буду очень признателен, а еще, полагаю, и немало удивлен, если вы мне разъясните, что это может означать.

И он протянул мне кусок картона. Надпись была сделана разборчивым старинным почерком, и вот что я прочитал:

– Похоже на заговор или заклинанье, как вы считаете? – осведомился музейный хранитель.

– Да, пожалуй, – согласился я. – А какова судьба фигурки, в которой это было спрятано?

– Ох, забыл сказать! – спохватился он. – По словам старика, она оказалась такой страховидной, что его дети перепугались и он ее сжег.