«Verum usque in præsentem diem multa garriunt inter se Canonici de abscondito quodam istius Abbatis Thomæ thesauro, quem sæpe, quanquam adhuc incassum, quæsiverunt Steinfeldenses. Ipsum enim Thomam adhuc florida in ætate existentem ingentem auri massam circa monasterium defodisse perhibent; de quo multoties interrogatus ubi esset, cum risu respondere solitus erat: „Job, Johannes, et Zacharias vel vobis vel posteris indicabunt“; idemque aliquando adiicere se inventuris minime invisurum. Inter alia huius Abbatis opera, hoc memoria præcipue dignum iudico quod fenestram magnam in orientali parte alæ australis in ecclesia sua imaginibus optime in vitro depictis impleverit: id quod et ipsius effigies et insignia ibidem posita demonstrant. Domum quoque Abbatialem fere totam restauravit: puteo in atrio ipsius effosso et lapidibus marmoreis pulchre cælatis exrornato. Decessit autem, morte aliquantulum subitanea perculsus, ætatis suæ anna lxxiido, incarnationis vero Dominicæ mdxxixo».
– Придется, видимо, перевести, – пробормотал себе под нос антиквар, закончив переписывать приведенные выше строки из весьма древней и чрезвычайно пространной книги «Sertum Steinfeldense Norbertinum»[23]. – Что ж, нет смысла откладывать.
В результате довольно скоро из-под его пера появилось следующее:
«До сего дня среди каноников ходят упорные слухи про некое спрятанное сокровище оного аббата Томаса, каковое долгое время усердно, однако безрезультатно искали в Штайнфельде. Рассказывают, что Томас, будучи еще в расцвете лет, спрятал где-то в монастыре огромный запас золота; и сколько бы его ни спрашивали, где оно находится, он неизменно отвечал с улыбкой: „Иов, Иоанн и Захария поведают вам либо вашим преемникам“, иногда добавляя к этому, что не будет держать зла на тех, кому случится сокровище обнаружить. Среди прочих деяний этого аббата особо упомяну, что именно при нем большое окно в восточном конце южного придела было украшено фигурами, искусно выписанными по стеклу, о чем свидетельствуют его образ и гербы, также запечатленные на этом окне. Он же чуть ли не полностью перестроил покои настоятеля, повелел выкопать во дворе оных колодец и отделать мрамором, покрытым превосходной резьбой. Скончался он, смертью настигнутый внезапно, на семьдесят втором году жизни, A. D.[24] 1529».
Перед антикваром стояла задача выяснить нынешнее местонахождение витражей из церкви упраздненного аббатства в Штайнфельде. Вскоре после революции многие витражи из распущенных немецких и бельгийских обителей были переправлены в нашу страну и теперь украшают наши приходские церкви, соборы и домашние часовни. Штайнфельдское аббатство стало одним из крупнейших подневольных жертвователей в нашу сокровищницу произведений искусства (здесь я цитирую несколько тяжеловесное предисловие к книге, написанной нашим антикваром), и бо́льшую часть витражей из этой обители нетрудно опознать либо по многочисленным надписям, в которых она упоминается, либо по образам оконных росписей, в которых легко угадывается ряд хорошо известных сюжетов или повествовательных циклов.
Пассаж, с которого начинается моя история, породил в голове у антиквара еще одну цепочку ассоциаций. В одной домашней часовне – где именно, не важно – он как-то раз видел три большие фигуры, каждая из которых занимала целую створку окна, и все три были, безусловно, написаны одним художником. Стиль исполнения ясно говорил о том, что художник – немец, живший в XVI веке; однако до сего момента определить место их создания никому не удавалось. На них были изображены – вас, полагаю, это не удивит? – Job Patriarcha, Johannes Evangelista, Zacharias Prophena[25], причем каждый держал в руке книгу или свиток с начертанными на них фразами из их писаний. Антиквар, разумеется, подметил эту деталь, и его поразили странные отличия этих надписей от всех известных ему текстов Вульгаты. Так, на свитке в руках Иова значилось: «Auro est locus in quo absconditur»[26] (вместо «conflatur»)[27]; на книге в руке у Иоанна: «Habent in vestimentis suis scripturam quam nemo novit»[28] (вместо «in vestimento scriptum»[29], часть слов взята из другого стиха), и только на свитке Захарии был помещен неискаженный текст: «Super lapidem unum septem oculi sunt»[30].
Изыскатель наш в свое время не на шутку озадачился вопросом, почему эти три персонажа оказались помещены вместе в одном окне. Между ним не было никакой связи – ни исторической, ни символической, ни доктринальной, и ему оставалось лишь предположить, что раньше они составляли часть обширной галереи пророков и апостолов, располагавшихся, скажем, в окнах клеристория какого-то большого храма. Объяснение сыскалось на страницах «Sertum»: выяснилось, что имена персонажей с витража, находящегося ныне в часовне лорда Д***, непрестанно поминались настоятелем Штайнфельдской обители Томасом фон Эшенхаузеном и что именно он установил, году примерно в 1520-м, витражное окно в южном приделе своей церкви. Сам собой напрашивался логичный вывод, что эти три фигуры – часть отделки, выполненной некогда по распоряжению аббата Томаса; однако подтвердить или опровергнуть его можно было, только изучив витраж еще раз, более скрупулезно. А поскольку свободного времени у мистера Сомертона было в избытке, он недолго думая отправился в паломничество к названной домашней часовне. Его догадка полностью подтвердилась. По стилю и технике исполнения витраж полностью соответствовал предполагаемому времени и месту, вдобавок в другом окне часовни Сомертон увидел витражное стекло, приобретенное, как ему сообщили, вместе с первым, – и на нем красовался герб аббата Томаса фон Эшенхаузена.
В ходе своих изысканий мистер Сомертон то и дело мысленно возвращался к слухам о спрятанном сокровище и чем дольше думал, тем сильнее убеждался: если в загадочном ответе аббата и скрыт какой-либо смысл, он так или иначе связан с изображениями на витражном окне его церкви. Более того, было совершенно очевидно, что первый из трех причудливых текстов на свитках содержит намек на тайный клад.
Мистер Сомертон с исключительным тщанием записал все приметы, которые могли пролить свет на загадку, несомненно оставленную аббатом будущим поколениям, и, вернувшись к себе в поместье в Беркшире, сжег в полуночные часы не одну пинту масла, корпя над схемами и рисунками. Минуло две-три недели, и наконец настал день, когда мистер Сомертон наказал своему слуге уложить вещи, свои и хозяйские, с тем чтобы отправиться в короткую поездку за границу, – куда мы за ними пока не последуем.
Осеннее утро выдалось погожим, и мистер Грегори, настоятель прихода Парсбери, надумал прогуляться перед завтраком до самых ворот, от которых начиналась подъездная дорожка, – встретить почтальона и подышать свежим воздухом. Оба его намерения удались. Он еще не успел ответить на добрый десяток самых разных вопросов, заданных его простодушными юными отпрысками, которые вышли с ним за компанию, как завидел почтальона; среди утренней корреспонденции настоятеля оказалось письмо с иностранной маркой и штемпелем (за право обладать этой маркой юные Грегори тут же вступили в жаркую перепалку), адрес же был написан рукой человека малограмотного, но, вне всяких сомнений, англичанина.
Вскрыв письмо и первым делом глянув на подпись, настоятель выяснил, что отправитель – доверенный слуга его друга и лендлорда Парсбери мистера Сомертона. Вот что он прочитал:
«Поштенный Сэр, пишу потому как очень мне беспокойно за Хозяина и Вас сэр прошу милостью вмешатся. Хозяину случилось Ужасное Потресение и он после того слегши. Я таким его не разу еще не видал но чему тут удевлятся и помочь некому кроме Вас Сэр. Хозяин велит поминуть что короче всего к нам ехать до Кобблинса а там двухколкой. Старался все разыснить понятно но я сам весь в растройстве потому неврничаю и ночей не сплю. Умоляю Сэр дайте мне такое щастье увидать Чесное Британское Лицо среди всех этих иносраных физономий.
Остаюсь Сэр
Ваш покор. слуга
P. S. А деревушку эту в какую из Города ехать кличут Штанфелт».
Предоставлю читателю самому вообразить во всех подробностях изумление, смятение и поспешные сборы, каковые воспоследовали за прибытием сего послания в тихий домик беркширского настоятеля в лето Господне 1859 года. Сообщу лишь, что в тот же день мистер Грегори сел в поезд, шедший до города, где смог заказать каюту на пароходе до Антверпена и место в поезде на Кобленц. Из этого крупного города он без помех и проволочек добрался до Штайнфельда.
Тут я как повествователь начинаю испытывать серьезные затруднения, поскольку сам в Штайнфельде никогда не бывал, от основных же участников событий (а все мои сведения почерпнуты именно у них) мне удалось получить лишь самые общие представления о нем как о месте довольно неприглядном. Насколько я понял, деревушка невелика, в ней имеется большая церковь, лишившаяся своего старинного убранства, ее окружают несколько внушительных, но вконец обветшавших зданий, относящихся в основном к XVII веку, когда аббатство, как и многие другие на континенте, было перестроено его насельниками по тогдашней роскошной моде. Я счел нецелесообразными изрядные расходы, которых потребовало бы посещение этого места: хотя оно, вероятно, куда привлекательнее, чем кажется мистеру Сомертону или мистеру Грегори, все же первостатейных достопримечательностей там мало, а то и нет вовсе – за вычетом одной, видеть которую я отнюдь не стремлюсь.
Гостиница, где остановились английский джентльмен и его слуга, считается – или считалась в ту пору – единственной «сносной» в деревне. Кучер сразу же отвез мистера Грегори именно туда, и тот обнаружил, что мистер Браун дожидается его у порога. В беркширском поместье мистер Браун с его невозмутимым, обрамленным бакенбардами лицом всегда выглядел образцовым камердинером, здесь же он явно был не в своей тарелке: в светлом твидовом костюме, взволнованный, едва ли не взвинченный и явно утративший всякий контроль над ситуацией. При виде «честного британского лица» настоятеля он испытал глубочайшее облегчение, хотя и не нашел слов, чтобы выразить свои чувства, и сказал только:
– Уж какой я благодарный, сэр, что вы приехали. Да и хозяин премного благодарный будет, сэр.
– А как себя чувствует твой хозяин, Браун? – нетерпеливо осведомился мистер Грегори.
– Да вроде как получше, сэр, благодарствуйте; но он пережил нелегкие деньки; надеюсь, заснул маленько, однако…
– Да что тут у вас приключилось? Из твоего письма я ничего не разобрал. Какой-то несчастный случай?
– Ох, сэр, уж и не знаю, говорить чего или нет. Хозяин твердо наказал, чтобы я молчком, он сам все расскажет. Кости-то все целы – хоть за это можно поблагодарить…
– Что сказал врач? – прервал его мистер Грегори.
Тем временем они успели дойти до дверей спальни мистера Сомертона и потому понизили голос. Мистер Грегори, шедший впереди, принялся нащупывать дверную ручку и случайно стукнул пальцами по деревянным панелям. Прежде чем Браун успел ответить, из спальни долетел душераздирающий крик.
– Кто там, Господи Твоя воля? – сумели разобрать они. – Вы, Браун?
– Да, сэр, я самый, сэр, а со мной мистер Грегори, – поспешно ответил Браун, и из комнаты донесся облегченный вздох.
Они вошли – шторы были опущены, чтобы больного не беспокоили лучи полуденного солнца, – и у мистера Грегори дух занялся от жалости, когда он увидел осунувшееся, покрытое от страха потом лицо друга; от его привычной невозмутимости не осталось и следа; он сидел на кровати под балдахином и дрожащей рукой подзывал гостя к себе.
– Увидел вас, дорогой Грегори, и сразу лучше стало, – ответил он на первый вопрос настоятеля, и его слова прозвучали предельно искренне.
Они минут пять поговорили, и мистер Сомертон (как впоследствии доложил Браун) стал больше походить на самого себя, чем в последние дни. Он осилил довольно плотный ужин и уверенно заявил, что в течение суток оправится достаточно, чтобы выдержать дорогу до Кобленца.
– Впрочем, есть одна вещь, – заметил он, снова, к огорчению мистера Грегори, начиная волноваться, – и я вынужден просить вас, дорогой Грегори, оказать мне услугу. Только… – тут он накрыл ладонь друга своей, не давая ему себя перебить, – только не спрашивайте, в чем суть дела и почему я хочу с ним покончить. Я пока не могу ничего объяснить – из страха воротиться в то состояние, из которого вы вытащили меня своим приездом. Скажу лишь одно: соглашаясь, вы ничем не рискуете, а Браун завтра вам покажет, что да как. Нужно просто положить на место… вернуть… одну вещь… нет, я покуда не в силах говорить об этом. Позовите, пожалуйста, Брауна.
– Будет вам, Сомертон, – отвечал мистер Грегори, направляясь к двери, – я не стану просить никаких объяснений, пока вы сами не сочтете нужным их дать. А если услуга столь необременительна, как следует из ваших слов, я с радостью выполню ее завтра же поутру.
– Ах, я и не сомневался в вас, дорогой Грегори; я был абсолютно уверен, что могу на вас положиться. Благодарности моей не будет предела. А, вот и Браун. Браун, позволь сказать тебе пару слов.
– Мне лучше уйти? – уточнил мистер Грегори.
– Нет, отнюдь. Напротив, непременно останьтесь. Браун, завтра с утра пораньше – уж я-то знаю, Грегори, что вы встаете вместе с солнцем, – отведи, пожалуйста, настоятеля к… ну, ты сам знаешь… туда… – (Браун кивнул с видом хмурым и встревоженным), – и вы с ним положите все на место. Тревожиться не о чем: при свете дня это совершенно безопасно. Ты понимаешь, что́ я имею в виду. Оно лежит на ступеньке, ты знаешь, там, куда… куда мы его положили. – (Браун раз-другой сглотнул и, словно лишившись дара речи, молча поклонился.) – И… да, это все. Лишь одно добавлю, любезный мой Грегори. Я буду признателен вам еще больше, сумей вы удержаться и ни о чем не расспрашивать Брауна. Если дело завершится успешно, не позднее завтрашнего вечера я, вероятно, и сам смогу рассказать вам все от начала до конца. А пока желаю приятных снов. Браун останется – он спит здесь, – а на вашем месте я бы запер дверь в свою комнату. Сделайте это непременно, пожалуйста. Здешние жители именно так и поступают – и это правильно. Ну, доброй ночи, доброй ночи.
На сем они расстались; надо сказать, что раз-другой мистер Грегори просыпался в неурочный час и вроде как слышал, что кто-то шарит рукой по нижней панели его запертой двери; впрочем, если человек, ведущий размеренный образ жизни, внезапно был сорван с насиженного места и вынужден спать на чужой кровати, да еще очутился в самом сердце нераскрытой тайны, удивляться тут нечему. Тем не менее он до конца своих дней пребывал в уверенности, что между полуночью и рассветом дважды или трижды слышал непонятные звуки.
Проснулся он с первыми лучами солнца, и вскоре они с Брауном отправились в путь. Услуга, которую ему потребовалось оказать мистеру Сомертону, не содержала в себе ничего сложного или опасного, хотя и озадачила его пуще прежнего; они управились за полчаса. В чем состояла ее суть, я пока раскрывать не буду.
Ближе к полудню мистер Сомертон, почти полностью оправившийся, смог покинуть Штайнфельд; в тот же вечер то ли в Кобленце, то ли в какой-то иной промежуточной точке пути – этого я точно не знаю – он наконец-то дал другу обещанные разъяснения. При этом присутствовал и Браун, но какая часть рассказа оказалась доступна его пониманию, он так и не дал мне понять, а строить догадки на сей счет я не стану.
Вот что поведал мистер Сомертон:
– Вам обоим в общем и целом известно, что эту поездку я предпринял с целью выяснить кое-что, связанное со старинным витражом из домашней часовни лорда Д***. Начало всей истории положил отрывок из древней первопечатной книги, который я хочу предложить вашему вниманию.
После этого мистер Сомертон осветил некоторые подробности, уже нам знакомые:
– При повторном посещении часовни моей целью было тщательно зафиксировать все, так или иначе связанное с этими фигурами, а именно: тип шрифта, насечки, сделанные алмазом на стекле, и даже случайные, на первый взгляд, царапины. Первое, с чем я решил разобраться, – это надписи на свитках. Я не сомневался, что первая, на изображении Иова: «У золота есть место, где его прячут» (с намеренной заменой одного слова), – отсылает к некоему кладу; уже с большей уверенностью в своей правоте я подступился ко второй строке, из Святого Иоанна, гласящей: «Имеют на одеждах своих надписи, которых никто не знает». Возникает естественный вопрос: есть ли надписи на одеждах фигур? Я их не видел; у каждого из троих по краю мантии идет широкая черная кайма, приметная и, скажем прямо, не слишком украшающая витраж. Признаюсь, я был разочарован, и, не улыбнись мне занятным образом удача, я наверняка забросил бы свои поиски там, где их забросили до меня штайнфельдские каноники. Однако так уж вышло, что поверхность стекла была покрыта довольно толстым слоем пыли, и лорд Д***, случайно зайдя в часовню и увидев мои почерневшие руки, любезно послал за слугою с метелкой, чтобы тот очистил окно. Метелка, видимо, попалась жесткая: во всяком случае, когда ею провели по кайме одной из мантий, я увидел, что на краске осталась длинная царапина, а из-под нее проступило некое желтое пятно. Я попросил слугу приостановиться, взбежал по стремянке и внимательно осмотрел это место. И да, я ясно увидел желтое пятно, а от стекла отскочила часть толстого слоя черного пигмента, явно наложенного кистью уже после того, как стекло обожгли; поэтому его легко можно было отскоблить, не попортив витража. Я принялся за дело, и вы ни за что не поверите… нет, я к вам несправедлив, вы наверняка уже догадались: под слоем черного пигмента, в желтом пятне на поверхности стекла, четко обозначились две или три разборчиво выведенные прописные буквы. Я, разумеется, с трудом сдерживал свой восторг.
Я сообщил лорду Д***, что обнаружил надпись, которая может представлять большой интерес, и выпросил у него разрешение раскрыть ее целиком. Он был совершенно не против и предоставил мне полную свободу действий, после чего, поскольку его ждали в другом месте, покинул меня – должен признаться, к немалому моему облегчению. Я тут же взялся за расчистку, каковая оказалась совсем несложной. Пигмент, предсказуемо разрушенный временем, едва не крошился под пальцами, и за какую-то пару часов я смог удалить черную кайму со всех трех изображений. Воистину, в соответствии с надписью каждый из святых «имел на одежде своей надпись, которой никто не знает».
Нужно ли говорить, что это открытие окончательно утвердило меня в правильности моих догадок? Но что именно гласила надпись? В ходе расчистки я намеренно воздерживался от прочтения, приберегая это удовольствие до того момента, когда взору предстанет все целиком. А когда оно предстало, любезный мой Грегори, уж вы мне поверьте, я чуть не разрыдался от досады. Передо мной была полнейшая бессмыслица – как будто буквы накидали в шляпу, а потом встряхнули. Вот что я увидел:
Иов
DREVICIOPEDMOOMSMVIVLISLCAVIBASBATAOVT
Святой Иоанн
RDIIEAMRLESIPVSPODSEEIRSETTAAESGIAVNNR
Захария
FТEEAILNQDPVAIVMTLEEATTOHIOONVMСAAT.H.Q.E.
Недоумение, которое я испытал в первые минуты, несомненно, читалось у меня на лице; однако разочарование длилось недолго: я почти сразу понял, что передо мной шифр или криптограмма, и сообразил, что, скорее всего, устроена она, в силу ее древности, довольно просто. Я с величайшей скрупулезностью скопировал все буквы. По ходу дела выяснилась одна подробность, только укрепившая меня в мысли, что передо мною шифр. Переписав буквы с облачения Иова, я пересчитал их, дабы убедиться, что нигде не ошибся. Их оказалось тридцать восемь, и, закончив подсчет, я заметил надпись, нацарапанную чем-то острым с краю каймы. То были римские цифры, составлявшие число тридцать восемь. Аналогичные пометки – не знаю, как их еще назвать, – обнаружились и на двух других секциях витража; мне стало ясно, что художник делал эти надписи, следуя четким указаниям аббата Томаса, и потому решил лишний раз убедиться, что все выполнил правильно.
Как вы понимаете, обнаружив это, я тщательнейшим образом осмотрел всю поверхность стекла в поисках новых подсказок. Не пренебрег я, разумеется, и начертанным на свитке Захарии: «На этом одном камне семь очей», но быстро пришел к выводу, что речь идет о некой отметине на некоем камне, обнаружить который я смогу только in situ[31], там, где спрятан клад. Короче говоря, я все обстоятельно записал, срисовал и измерил, а потом вернулся в Парсбери, чтобы неспешно заняться разгадкой шифра. Ах, скольких мучений мне это стоило! Поначалу я счел себя очень умным: я не сомневался, что найду ключ в одной из старинных книг по тайнописи. «Steganographia»[32] Иоганна Тритемия, старшего современника аббата Томаса, представлялась мне особенно многообещающей; я обзавелся ею, равно как и «Cryptographia»[33] Селениуса, «De Augmеntis Scientiarium»[34] Бэкона и некоторыми другими трудами. Но разгадки в них не оказалось. Я применил принцип «наиболее часто употребимой буквы», взяв за основу сперва латынь, а потом немецкий. Этот прием тоже не помог – уж не знаю почему. А потом я мысленно вернулся к самому витражу и перечитал свои заметки в вящей надежде на то, что, оставив шифр, аббат припрятал где-то и ключ к нему. Ни цвет, ни покрой одежд ничего мне не раскрыли. На витражах не было ни пейзажа, ни фона, откуда можно бы почерпнуть дополнительные детали; пологи над фигурами тоже не содержали ничего примечательного. Единственное, на что оставалось уповать, – это сами позы фигур. «Иов, – прочитал я свои заметки, – свиток в левой руке, указательный палец правой воздет к небесам. Иоанн: держит в левой руке книгу с надписью; правой благословляет, двумя перстами. Захария: свиток в левой руке, правая воздета, как у Иова, но вверх указуют три перста». Иными словами, я отметил, что у Иова воздет один палец, у Иоанна – два, у Захарии – три. А что, если в этом содержится некий числовой ключ? Любезный мой Грегори, – произнес мистер Сомертон, кладя ладонь другу на колено, – это и оказался ключ. Он подошел не сразу, но после двух-трех попыток я понял, в чем дело. После первой буквы надписи нужно пропустить одну, после следующей – две, после нее – три. А теперь посмотрите, что у меня вышло. Я подчеркнул буквы, образующие слова:
DREVICIOPEDMOOMSMVIVLISLCAVIBASBATAOVT
RDIIEAMRLESIPVSPODSEEIRSETTAAESGIAVNNR
FТEEAILNQDPVAIVMTLEEATTOHIOONVMCAAT.H.Q.E.
Видите? «Decem millia auri reposita sunt in puteo in at…» («Десять тысяч [слитков] золота помещены в колодец в…»), а далее – незавершенное слово, начинающееся с «at». Неплохо. Я попробовал проделать то же самое с оставшимися буквами, однако это не сработало, после чего я предположил, что точки, которые стоят после трех последних букв, говорят о том, что к ним нужно применить иной метод. И тут я подумал: «А ведь в книге „Sertum“, в рассказе про аббата Томаса, кажется, упомянут некий колодец, верно?» Да, действительно, он построил «puteus in atrio» (колодец во дворе). Вот же оно, мое слово: atrio! Следующим шагом было переписать оставшиеся буквы, выпустив уже использованные; в результате получилось то, что вы видите на этом листочке:
RVIIOPDOOSMVVISCAVBSBTAOTDIEAMLSIVSPDEERSETAEGIANRFEEAL QDVAIMLEATTHOOVMCA.H.Q.E.
Я знал заранее, какие три буквы мне нужны, чтобы собрать слово «atrio»: rio, – и, как видите, они обнаружились среди первых пяти. В первый момент меня слегка сбило с толку наличие двух «i» подряд, но вскоре я понял, что соседние буквы нужно использовать в оставшейся части текста. Можете и сами проделать этот опыт: продолжаем с того места, где закончили в первом «раунде», и получаем: – rio domus abbatialis de Steinfeld a me, Thoma, qui posui custodem super ea. Gare à qui la touche.
Итак, тайна была раскрыта: «Десять тысяч слитков золота помещены в колодец во дворе аббатских покоев в Штайнфельде мною, Томасом, который поставил над ними стража. Gare à qui la touche»[35].
Должен сказать, что последние слова представляют собой девиз аббата Томаса. Он украшает его герб на еще одном витраже в часовне лорда Д***, и этот же девиз, хотя он и не вполне подходит с точки зрения грамматики, аббат полностью включил в свой шифр.
Посудите сами, любезный мой Грегори, какое искушение испытал бы любой человек, окажись он на моем месте. Неужто он не поехал бы, как и я, в Штайнфельд и не попытался бы проследить эту тайну до самого ее источника – то бишь до колодца? Едва ли. Я, по крайней мере, не смог противиться соблазну, и вот – вам об этом можно и не рассказывать – оказался в Штайнфельде со всей мыслимой поспешностью, какую способны обеспечить плоды цивилизации, и снял номер в гостинице, в котором вы побывали. Должен сказать, что определенные дурные предчувствия меня все же посещали, – я боялся и неудачи, и опасности. Существовала вероятность, что колодец аббата Томаса срыт с лица земли или что некто, знать не знавший ни о какой тайнописи, совершенно случайно наткнулся на клад раньше меня. А кроме того… – Тут голос Сомертона явственно дрогнул, – не скрою, слова о страже клада вызывали у меня легкий трепет. Если вы не против, я не стану входить в подробности, пока… пока в том не возникнет необходимости.
При первой же возможности мы с Брауном принялись осматривать окрестности. Я, разумеется, выдал себя за любителя старины, которого интересуют развалины аббатства, и нам волей-неволей пришлось наведаться в церковь, хотя меня тянуло совсем в другое место. Тем не менее мне было любопытно взглянуть на оконные проемы, где когда-то находились витражи, особенно на восточную часть южного придела. В свете, лившемся в узкое окно, я с изумлением увидел, что фрагменты витража – включая герб аббата Томаса – целы и поныне, а рядом с ним изображена фигурка со свитком, на котором выведено: «Oculos habent, et non videbunt» («Имея очи, не увидят»), – судя по всему, эту стрелу аббат выпустил в своих каноников.
Но разумеется, моей первейшей заботой было отыскать дом аббата. Для него, насколько мне известно, в монастыре не существует раз и навсегда установленного места, в отличие, скажем, от помещений капитула, которые расположены на восточной стороне клуатра, или от дормитория, имеющего выход в трансепт церкви. Я подумал, что, если начну задавать чересчур много вопросов, это может пробудить у местных обывателей дремлющие воспоминания о кладе, и посему счел разумным для начала попытаться выяснить все самостоятельно. Поиски оказались недолгими и несложными. Вскоре я обнаружил к юго-востоку от церкви треугольный дворик, окруженный развалинами строения и вымощенный камнем, сквозь который проросла трава, – то самое место, которое вы видели нынче утром. Я очень обрадовался, поняв, что здание заброшено, находится недалеко от нашей гостиницы и на него не смотрят окна ни одного жилого дома; на склонах холмов к востоку от церкви – лишь фруктовые сады да выгоны для скота. Уж поверьте мне, отполированный камень изумительно сверкал в водянисто-желтом свете заката, какой выдался в тот вторник!
Так, а что же с колодцем? Вы и сами могли убедиться, что его невозможно ни с чем спутать. Сооружение и впрямь примечательное. Сруб, насколько я могу судить, высечен из итальянского мрамора, и резьба, полагаю, тоже выполнена итальянским мастером. Возможно, вы обратили внимание, что борта колодца украшены рельефными изображениями Елиезера и Ревекки, Иакова, отваливающего камень от колодца для Рахили, и иных подобных сюжетов; правда, в данном случае аббат воздержался от своих циничных и многозначительных надписей, – видимо, чтобы не вызывать излишних подозрений.
Я, разумеется, с огромным интересом осмотрел его: квадратный оголовок с отверстием в одной из стенок; над ним арка, на ней ворот, на который наматывали веревку; все это неплохо сохранилось, ибо колодцем пользовались еще шестьдесят лет назад, а может быть, и позже, – но не в последнее время. Оставались два вопроса: насколько он глубок и как проникнуть внутрь? Мне представлялось, что глубина его составляет шестьдесят-семьдесят футов, а что до второго вопроса, создавалось впечатление, будто аббат хотел подвести золотоискателей к самым дверям своей сокровищницы, ибо, как вы могли убедиться, в кладку вставлены массивные каменные блоки, которые по спирали, наподобие винтовой лестницы, опоясывают внутренность колодца.
Все выглядело так хорошо, что даже не верилось. Я задумался, не ждет ли меня западня, – вдруг камни намеренно закреплены так, что один из них выпадет под моим весом; но я проверил ближайшие как ногой, так и тростью, – похоже, держались они надежно, да так впоследствии и оказалось. Само собой, я решил той же ночью попытать счастья на пару с Брауном.
Подготовился я на совесть. Зная заранее, какое место мне предстоит осматривать, я принес моток прочной веревки, добротные лямки, которые можно закрепить на теле, распорки, за которые я стану держаться, фонари, свечи и ломики – все это удалось уложить в один неприметный с виду саквояж. Я удостоверился, что веревка имеет достаточную длину, а ворот исправен, после чего мы отправились домой обедать.
Соблюдая необходимую осторожность, я переговорил с трактирщиком и убедился, что он не слишком удивится, если часов в девять вечера я вместе со слугой отправлюсь прогуляться, дабы (прости мне, Господи, мою ложь!) зарисовать аббатство в лунном свете. Вопросов про колодец я задавать не стал, а теперь уж и подавно не стану. Полагаю, я про него знаю побольше любого жителя Штайнфельда и… – тут Сомертон содрогнулся всем телом, – большего знать не желаю.
Вот мы и добрались до кульминации, и, хотя вспоминать ее мне мучительно, я совершенно уверен, Грегори, что следует рассказать все как было. Мы с Брауном пустились в путь около девяти, прихватив саквояж; наш уход не привлек ничьего внимания – нам удалось выскользнуть через дальний конец гостиничного двора в переулок, который ведет на окраину деревни. Через пять минут мы оказались у колодца и немного посидели на бортике, дабы убедиться, что вокруг ни души и никто за нами не наблюдает. До нас доносился один-единственный звук – невидимые лошади щипали траву где-то на восточном склоне. Великолепная полная луна заливала окрестности ярким светом, и мы смогли прочно приладить веревку к вороту. Я закрепил на себе лямки, пропустив их под мышками. Конец веревки мы надежно привязали к кольцу, вбитому в камень. Браун взял зажженный фонарь и последовал за мной; я держал в руке ломик. Мы осторожно начали спускаться, проверяя ногой каждую ступеньку, прежде чем встать на нее, и осматривая стены в поисках камня с какой-нибудь меткой.
Я вполголоса считал ступени, и мы добрались уже до тридцать восьмой, когда я обратил внимание на какую-то неровность в поверхности каменной кладки. Впрочем, и там не оказалось никакого знака, и я уже начал было досадовать и гадать: а вдруг придуманная аббатом криптограмма – всего-навсего тонкая насмешка? На сорок девятой ступеньке лестница оборвалась. Совершенно обескураженный, я стал подниматься обратно и, снова оказавшись на тридцать восьмой ступеньке (Браун с фонарем стоял на одну-две выше), внимательно оглядел небольшую выбоину в камне; однако она ничем не напоминала рукотворную метку.
И тут я вдруг сообразил, что этот камень на вид чуть более гладкий, чем остальные, по крайней мере, чем-то от них отличается. Возможно, это и не камень вовсе, а цемент, подумал я и с силой ударил по нему железным ломиком. Судя по звуку, внутри была пустота, хотя, быть может, мне лишь так показалось, ведь мы находились в колодце. Но этим дело не кончилось. Солидный кусок цемента упал к моим ногам, а на камне под ним открылась отметина. Я разгадал загадку аббата, любезный мой Грегори: даже сейчас я вспоминаю об этом с определенной гордостью. Еще несколько ударов – и мне удалось полностью удалить весь цемент; я увидел каменную плиту размером примерно два на два фута, на которой был высечен крест. Новое разочарование – но совсем недолгое. Именно ты, Браун, воодушевил меня случайно брошенным замечанием. Если я правильно помню, ты сказал: «Забавный крест, как будто из многих глаз».
Я выхватил из твоей руки фонарь и с невыразимой радостью обнаружил, что крест и впрямь составлен из семи изображений глаз – четырех по вертикали и трех по горизонтали. Теперь мне открылся смысл надписи на последнем из свитков на витраже. Вот он, мой «камень с семью очами». Пока все указания аббата были точны, и, когда я подумал об этом, ко мне с новой силой вернулась тревожная мысль про «стража». Тем не менее отступать я не собирался.
Недолго думая я сбил весь цемент вокруг помеченного камня, а потом поддел его ломом с правой стороны. Камень тут же подался, и стало ясно, что плита совсем тонкая и легкая и я без труда смогу ее вынуть, а еще – что она прикрывает собой что-то вроде стенной ниши. Плиту я вытащил, не повредив, и положил на ступеньку – ведь, возможно, нам понадобилось бы вернуть ее на место. Потом выждал несколько минут, поднявшись ступенькой выше. Не знаю почему, но, пожалуй, я опасался, что из углубления в стене вырвется нечто жуткое. Однако ничего не произошло. Тогда я зажег свечу и осторожно поместил в нишу, желая проверить, не скопились ли там вредоносные газы, а еще чтобы рассмотреть, что находится внутри. Воздух и правда оказался затхлым и почти загасил пламя свечи, но вскоре оно опять выровнялось. Полость была довольно глубокой, уходила и вправо, и влево от отверстия, и я разглядел какие-то светлые округлые предметы, походившие на мешки, полные сокровищ. Выжидать не имело смысла. Я просунул голову в нишу. Поблизости ничего не было. Запустив внутрь руку, я стал аккуратно ощупывать, что находилось справа…
Принеси мне бокал коньяку, Браун. Сейчас, Грегори, минутку, я продолжу…
Итак, я протянул руку вправо, и пальцы мои коснулись чего-то округлого, на ощупь оно было… да… примерно как кожа; влажное и явно являющееся частью чего-то тяжелого и туго набитого. Опасения, надо сказать, оно не внушало. Я осмелел и, запустив обе руки как можно глубже, потянул его на себя – и оно, хоть и было тяжелым, подалось легче, чем я предполагал. Я все тащил и тащил свою находку – и, случайно задев левым локтем свечу, загасил ее. Неведомый предмет был уже совсем рядом, и я принялся извлекать его наружу. Тут Браун отрывисто вскрикнул и стремительно взбежал вверх по ступенькам, унося с собой фонарь. Почему – он сам вам сейчас расскажет. Я изумленно посмотрел ему вслед и увидел, что он простоял несколько мгновений возле колодца, а потом отошел на несколько ярдов. Затем, услышав сверху тихое: «Порядок, сэр», я в полной темноте продолжил выволакивать из ниши огромный мешок. Он на секунду завис на самом ее краю, а потом соскользнул мне на грудь и стиснул мое горло руками.
Любезный мой Грегори, я рассказываю вам истинную правду. Полагаю, что я на собственном опыте познал всю глубину ужаса и отвращения, какие способен испытать человек, не лишившись при этом рассудка. Я могу лишь в самых общих чертах передать, что я испытал. Меня окутал омерзительный запах плесени, чья-то холодная физиономия прижалась к моему лицу и начала медленно о него тереться, а потом несколько – сколько именно, не знаю, – ног, рук или щупалец приникли к моему телу. По словам Брауна, я вскрикнул, как дикий зверь, отшатнулся, соскользнул со ступеньки, на которой стоял, и это жуткое создание, как я понимаю, последовало за мною. По счастью, лямки с веревкой держались крепко, а Браун не потерял головы и ему хватило сил проворно вытащить меня наверх и перевалить через край колодца. Каким образом ему это удалось, сказать не могу, боюсь, он и сам вряд ли сумеет припомнить все подробности. Судя по всему, он ухитрился припрятать наши инструменты в одном из заброшенных строений неподалеку и с превеликим трудом дотащил меня до гостиницы. Я был не в том состоянии, чтобы кому-то что-то объяснять, а Браун не знает немецкого; однако на следующее утро я измыслил какую-то байку о том, что неудачно упал среди развалин аббатства, и, кажется, мне поверили. Ну а теперь, прежде чем продолжить, я хочу, чтобы вы выслушали Брауна – что он успел пережить за те несколько минут. Браун, расскажи настоятелю то, что уже рассказал мне.
– Ну, это, сэр, – начал Браун тихим подрагивающим голосом, – оно вот как было. Хозяин там возился перед этой дыркой, а я фонарь держал да смотрел что и как, и тут слышу – сверху что-то в воду шлепнулось, или оно мне так показалось. Поднимаю голову – а там на нас сверху какая-то голова вылупилась. Я вроде как что-то крикнул, фонарь поднял повыше да побежал наверх – свет прямо этому в рожу ударил. Ну и рожа, сэр, не приведи господи! Сам ветхий, физиономия будто бы внутрь провалилось, да еще лыбится – так мне показалось. Это я говорю долго, а по ступенькам-то я взбежал резво, сами понимаете, и как на землю выпрыгнул, гляжу – никого рядом нет. Убежать бы он не успел, тем более если старый такой, а я, понятное дело, проверил, не схоронился ли он где за колодцем, – но нет, ничего. Тут слышу – хозяин кричит не своим голосом; я вниз глянул, а он висит там на веревке, ну а потом, как он вам уже сказал, я его вытащил наверх, а как, не сумею вам сказать.
– Вы слышали, Грегори? – спросил мистер Сомертон. – Можете предложить какое-то объяснение?
– Все это настолько жутко и противоестественно, что, признаться, я просто теряюсь в догадках; тем не менее мне в голову пришла мысль, что… ну, что тот, кто устроил эту западню, пришел взглянуть, удался ли его план.
– Именно, Грегори, именно так. Никакого иного правдоподобного толкования я не вижу – если это слово вообще уместно в подобной истории. Полагаю, это был сам аббат… Мне же добавить почти нечего. Ночь я провел ужасно, Браун сидел рядом со мною. Следующий день оказался не лучше: я не мог встать с постели; врача в деревне нет, а если бы и был, вряд ли он смог бы мне помочь. Я попросил Брауна написать вам письмо, после чего еще одну ночь меня одолевали кошмары. И вот еще что, Грегори. Я совершенно в этом уверен, и, боюсь, это повлияло на меня сильнее, чем первое потрясение, ибо длилось дольше: кто-то или что-то всю ночь караулило в коридоре возле моей двери. Притом мне сдается, что неизвестных было двое. И дело даже не в том, что в самые глухие часы я постоянно слышал какой-то шорох, дело в запахе – отвратном запахе плесени. Я снял с себя всю одежду, что была на мне в пресловутый вечер, и велел Брауну ее уничтожить. Насколько я знаю, он сунул все в печь у себя в комнате, однако запах никуда не делся и был не слабее, чем в колодце; хуже того – он доносился из-за двери. Впрочем, с первым лучом рассвета он развеялся, а звуки стихли; это убедило меня в том, что неведомое существо или существа были порождениями тьмы, которые не выносят дневного света; вот мне и пришло в голову, что, если вернуть каменную плиту на место, они будут бессильны до тех пор, пока кто-нибудь не выворотит ее снова. Но я не мог этого сделать сам и вынужден был дожидаться вашего приезда. Разумеется, у меня и в мыслях не было послать туда Брауна одного и уж тем более довериться кому-то постороннему.
Такова моя история, и, если вы в нее не верите, я ничего не могу с этим поделать. Но мне кажется, вы верите.
– Воистину, – сказал мистер Грегори. – Мне ничего другого не остается, так что я вынужден поверить! Колодец и камень я видел собственными глазами – и мне кажется, что мельком заметил в нише мешки или что-то похожее. И скажу вам откровенно, Сомертон: сдается мне, под моей дверью прошлой ночью тоже кто-то караулил.
– Я в этом не сомневаюсь, Грегори; хвала Создателю, все это в прошлом. Кстати, вам есть что мне рассказать о вашем посещении этого жуткого места?
– Почти нечего, – ответил мистер Грегори. – Мы с Брауном без особого труда водворили плиту на место, прочно закрепили ее скобами и клиньями, купленными им по вашему распоряжению, а потом измазали поверхность грязью, чтобы плита не выделялась среди других. Кстати, среди резьбы на оголовке колодца я приметил кое-что, что вы, похоже, упустили из виду. Там изображено страховидное и уродливое существо – больше всего, пожалуй, оно похоже на жабу, а рядом табличка с надписью всего из двух слов: «Depositum custodi»[36].