Стою у окна в своих покоях и передо мной ночная Москва. Город всё ещё не спит. Факелы мечутся по улицам, словно испуганные светляки, и дым пожарищ стелется низко, а я продолжаю обдумывать произошедшее.

Жизнь — это всегда игра. Вот что понимают немногие. Они думают, актёрство — это лишь притворство, ложь и маска. Но настоящая игра — это правда. Чтобы сыграть больного, умирающего царя — нужно стать им. Надо прочувствовать эту слабость в мышцах, эту тяжесть в костях, этот холодок страха под ложечкой. Нужно поверить в это самому, хотя бы на время. Иначе — фальшь. Зритель, даже самый дикий мужик с топором, фальшь почувствует. Он не пойдёт за тобой.

Морозов…старый, жадный дурак. Я, конечно, знал, что он недоволен. Чувствовал, как копит злобу, видя, как власть ускользает из его цепких рук. Но вот так решить отравить своего бывшего воспитанника? У него ведь всё равно сохранялось влияние. Какой же это бред! И яд ещё! Благо после прочитанной книги Вадима Шведова «Олег — диктатор Рима», у меня, считай, прививка от отравлений. Ничего не ем и не пью без проверки. Но даже здесь меня Борис Иванович сумел удивить. Его идея смогла бы сработать, если бы подошёл к ней с умом. А так…Действовать через постельничего Петра Аничкова — это даже не глупость. Это оскорбление моих людей, моей способности выбирать себе ближний круг. Мы ведь росли с ним вместе во дворце. Играли, читали, дарили друг другу подарки. Товарищи знают, что их сила, положение, сама жизнь — привязаны ко мне одной нитью. Каждый понимает, что без меня он никто. Уберут, задвинут сразу и поставят своего. Да и не наивен я. За всеми пригляд идёт. Даже за сестрой. Удобно ведь. Каждый враг начинает прощупывать возможность на ней жениться. Ирине только некомфортно, но что делать…Жить вообще всегда сложно.

Вот я и стал играть роль «отравленного». Лёг в постель и начал болеть. А ведь это нелегко. Надо не просто стонать и кашлять для вида, а болеть «по-настоящему». Я чувствовал слабость. Представлял, как яд медленно сочится по жилам, как темнеет в глазах и как не хватает мне воздуха. Старался мало спать, заставлял тело потеть и дрожать мелкой дрожью. При каждом разговоре мои глаза становились мутными, а речь прерывистой и слабой.

И лекарей подпускал: своих, морозовских, боярских. Каждый осматривал меня, щупал пульс, который я специально сбивал, задерживая дыхание. Каждый слушал дыхание, которое делал поверхностным и прерывистым. Каждый видел восковую кожу, синие круги под глазами, влажные ладони. И мне верили. Все верили. Даже Хитрово, мой главный паук в паутине сыска, дважды подходил с шокированным видом: «Государь…Алексей Михайлович…ты точно здоров?» Вот это была высшая похвала моей игре! Если усомнился даже он, то значит, сыграл я безупречно.

А потом…потом пустили слух. Аккуратно, словно пёрышком, понесли по тёмным углам прямо в боярские уши: Морозов не просто травит царя. Он метит на трон через брак с царской сестрой. Весть сработала, словно запал на пороховом погребе. Боярская спесь, их ревность к своему статусу, страх перед выскочкой, который посмеет сесть выше них…Это взорвало их сильнее, чем любая угроза от меня. Они кинулись на Бориса, как псы на медведя. Бояре внезапно перестали думать об «умирающем пастыре». Их ослепила ненависть к «дядьке», который возомнил себя царской ровней. Это стало роковой ошибкой.

Бояре, эти гордые львы своих родов, сами, своими руками, зубами, когтями растерзали Морозова. Я уже слышал донесения о его страшном конце. Вытащили как затравленного зверя из его каменной норы-усадьбы. Буквально растоптали «дядьку» в грязи.

А затем…Пока ещё не отзвучали крики бунтующей толпы, пока народ рыдал от счастья, увидев меня живым и невредимым, ребята Хитрово уже действовали. Без шума, без лишней крови. Они пришли в усадьбу Никиты Ивановича Романова. Туда, где ещё недавно кипели страсти заговора против Морозова. Теперь там уже строили планы на мой счет. Охрана? Её почти не было, — все штурмовали поместья и грабили добро Бориски. В итоге заговорщиков удалось застать врасплох, прямо за недопитым вином и недоеденными яствами. Думали, что я наивный и слабый мальчишка? Глупцы! А ведь Никита Иванович тоже удивил. Родня называется! Такая же сволочь, что и Морозов! Каждый второй уже царём себя видит!

Что дальше? Подхожу к дубовому столу. На нём развёрнута огромная карта. Восковые свечи отбрасывают дрожащие тени на берега Двины, Днепра, Волги. Тишина в кабинете гулкая, только потрескивают поленья в печи да стучит моё собственное сердце. Глядя на карту, вдруг чётко осознаю, что теперь у меня есть настоящая власть. Без Морозова за спиной, без Романовых, Шереметевых, Черкасских, шепчущих в Думе. Их земли и огромные капиталы, накопленные поколениями — всё это теперь в казне. Будет на что вытаскивать страну из трясины. Хочется размахнуться и начать массово строить: и флот, и университет, и дороги до самого Китая. Но тут же себя останавливаю. Денег всё равно мало, а значит, надо думать, как грамотно их вкладывать. Вроде бы основные реформы уже намечены, но вот как их правильно осуществить? Одно дело с умным видом о чём-то рассуждать, а совершенно иное исполнять. А ведь есть ещё и внешняя угроза. Польша дышит уже в затылок. Шведы крепко держат наши балтийские ворота. Крымские татары словно гнойная рана на юге.

А цена продолжает расти. Пока это запах крови и гари над Москвой…Крики толпы, рыдающей у Кремля…Это жестокая, кровавая, воняющая потом и страхом игра семнадцатого века. Что же будет дальше? Сложно сказать. Публика здесь жестока, но я знаю, как заставить её аплодировать. Или…заставить замолчать. Навсегда. Главное — войти в роль. Полностью. Без остатка. Сыграть так, чтобы поверил даже я сам. Создать сверхдержаву Средневековья, такое государство, чтобы все последующие поколения восхищались им и ставили его в пример.

Завтра начнётся новый акт. А сегодня я смотрю на догорающие факелы в моём городе и чувствую усталость. Глубокую, костную усталость. Игра порой всё ещё отнимает силы, и выходит, мне есть куда расти. Ведь сойти со сцены — это буквально умереть. А значит, завтра я снова надену корону, возьму скипетр и сыграю Царя, Спасителя, Пастыря. Сыграю так, чтобы вся Русь снова рыдала у моих ног.

Игра — это жизнь. Моя жизнь. Отныне и навсегда.

Где-то на территории Академии наук, глазами Мишки

Радость от мыла ещё не остыла в наших сердцах, как Иван Милославский ставит перед нами новую, казалось бы, ещё более невероятную задачу. Мы стоим в лаборатории естественных наук, и он держит в руках два предмета. В одной — толстый, мутно — зелёный кусок русского оконного стекла, вставленный в грубую деревянную раму. Оно волнистое, пузырчатое, и сквозь него всё смотрится будто через мутную воду. В другой руке — тонкий, почти прозрачный осколок, присланный, по его словам, из Венеции. Он лёгкий, гладкий, и солнце играет в нём чистым светом.

— Видите разницу? — спрашивает Иван, и в его голосе нет вопроса, а есть только утверждение горького факта. — Наше — «лунное» (его так называли из-за округлой формы, похожей на диск Луны), мутное, толстое. Оно гремит, если стукнуть. Легко лопается от мороза или сильной жары. А это… — он аккуратно касается венецианского осколка, — словно застывший воздух. Окна, посуда, линзы для зрительных труб, — все из такого производят в Европе, и стоит оно больших денег. А у нас? Кое-где в Москве делают оконницы, бутылки толстостенные да стаканы простые. Но качество, к чему лукавить, ужасное.

Гриша удивлённо присвистывает:

— И как нам догнать Венецию? У них секреты столетиями копят! Цеха, мастера потомственные…

— Догнать сложно, но хотя бы начать делать своё лучше прежнего, просто необходимо! — Поймите, братцы! Это не только окошки для светлиц! Качественное стекло — это ещё красивые графины и бокалы, линзы для зрительных труб, точных инструментов, лампы, светильники, посуда для опытов.

Сердце моё екает. Линзы…Зрительные трубы…Это же ключ к звёздам, к тем самым картам неба, что делают в математическом отделении! И без стекла — всё это пустые мечты.

— Так что? Задачка ясна? — Иван глядит на нас. — Научиться варить стекло не хуже заморского. Надобно такое же чистое, прозрачное, прочное. Будем использовать то, что есть под рукой. Наш поташ — вот он, первый помощник! В Европе с большим трудом соду добывают и её используют, а у нас нет таких залежей, да и покупать дорого выйдет. Поташ — наш ответ, но одного его мало будет.

Начинается суматоха. Роемся в книгах, привезённым царём, — толстых фолиантах на латыни и немецком, с гравюрами печей и схем. Гриша с Федотом что-то яростно чертят на грифельной доске, высчитывая пропорции. Я бегаю по двору, собирая разные образцы песка. Вот, обычный речной — желтоватый, мелкий. Песок из карьера под Москвой — покрупнее, с камушками. Иван ещё привёз мешочек белого песка с какого-то дальнего озера — он кажется чище.

— Главные враги стекла — железо и неплавкость, — объясняет нам бородатый мастер-стеклодув Тимофей, специально вызванный к нам на помощь. — Железо — вот отчего зелень да муть. Оно в песке есть всегда. А если песок плохо плавится, стекло выходит как каша, с зёрнами. Надо или песок очень чистый найти, или…добавить то, что поможет ему расплавиться ровнее. И известь! Без извести стекло в воде размокает, как тот кусок, что Иван показывал.

Приступаем к работе с четвёртой печью. Предыдущие развалились. Печники уже за голову хватаются, как нам угодить. Но эта — намного больше и сложена из особого огнеупорного кирпича с несколькими ярусами. Внизу устроена топка для берёзовых углей, поскольку дрова не дают нужной температуры. Выше — горнило, где будет плавиться шихта (смесь для стекла). А ещё рядом отделение для медленного остывания готовых изделий — отжига. Мы уже выяснили, что если стекло остынет быстро, то оно сразу треснет.

— Жар нужен адский, — кряхтит Федот, обливаясь потом. — Уголь, сыпь, Мишка, сыпь!

В первый день варки загружаем в чан: белый песок, очищенный поташ, мелкоистолчённую известь, добытую обжигом речных ракушек…

Мешаем всё лопатой. Засыпаем в горнило. Разжигаем печь. Уголь горит жёлто-белым пламенем. Дежурим у мехов, сменяя друг друга. Грудь давит от жары, а глаза режет дым. Через несколько томительных часов наблюдаем, как смесь сначала темнеет, а потом начинает светлеть, но…остаётся густой, вязкой массой с плавающими крупинками.

— Не плавится! — кричит Тимофей, отпрянув от жара. — Температура мала! А может песок или шихта не те!

Выгребаем остывшую массу, похожую на застывшую кашу с песком. Это провал.

На второй день пробуем речной песок, просеянный сквозь мелкое сито. Добавляем к нему больше поташа, — он должен плавить. Снова топим печь и качаем меха. В горниле смесь становится жиже, но…цвет! Он ярко-зелёный, как болотная тина. Дурацкое железо!

— Песок не очистили! — ругается Гриша. — Или в извести железо есть! Надо мыть песок, а ещё магнитом водить!

Снова работаем. Моем песок до посинения. Просеиваем. Пропускаем через воду с магнитным железняком на дне. Берём известь из самых белых ракушек. Снова загружаем. «Пашем» у мехов. Смесь плавится лучше, цвет…бледно-зелёный. Почему не прозрачный⁈

Сижу в ступоре. Впрочем, остальные тоже утомлены и растеряны. Гриша молча пинает угол печи. Федот сидит на корточках, уставившись в угли. Даже неунывающий Иван хмурится и смотрит в потолок.

— Поташ… — вдруг бормочет Тимофей, протирая закопчённое лицо. — Он ведь не сода. Сода даёт стекло твёрже, прочнее. А поташное…оно мягче. И цвет тянет. Может, ещё чего добавить? Чтобы избавиться от железа и придать твёрдость?

Я вдруг вспоминаю разговор с кузнецом в родной деревне. Он говорил, что добавляет в металл костяную муку или толчённый мел, чтобы шлак выделялся чище. А что, если…

— Мел! — выпаливаю я. — Или костяная зола! В кузне так делали, чтобы ненужное уходило!

Тишина. Потом Гриша хлопает себя по лбу:

— А ведь может сработать как осветлитель! Рискнём?

На следующий день в новую партию шихты, кроме чистого песка, поташа и извести, добавляем горсть мелкоистолчённой костяной золы. Печь пылает, а мы качаем мехи до онемения в руках. Смотрим. Масса жидкая, пузырится…но цвет! Он уже не зелёный, а…желтовато-серый? Но по мере варки становится всё светлее, светлее…почти бесцветный? Зелень исчезает!

— Давай, Федот, дуй! — кричит Иван, протягивая длинную железную трубку — понтию. Федот макает конец трубки в расплав. Навивает на конец ком светящейся, оранжево-жёлтой массы. Отходит от жара печи, садится на лавку. И начинает…дуть.

Мы замираем, глядя на творящееся волшебство. Горячая трубка на конце раздувается как мыльный пузырь, но не лопается! Она растёт, становится шариком, потом грушей…Федот вращает трубку, и форма вытягивается. Наконец, он отдаёт трубку Тимофею. Тот быстрым движением мокрой деревяшки отделяет выдутый сосуд от трубки. Горячий, светящийся изнутри кувшинчик кладём в печь для медленного остывания.

Утром достаём кувшин. Он ещё тёплый. Толщина стенок неровная, имеются выступы, где дрогнула рука. Но…он прозрачный! Не полностью, есть лёгкая дымка, но это не мутная зелень! Это стекло, сквозь которое видно!

— Водицы! — хрипит Иван. Кто-то подаёт ковш. Наливаем воду в кувшин. И видим её! Чистую, светлую воду внутри нашего, русского, поташного, с костяной золой стекла!

Иван осторожно берёт кувшин, подносит к свету из окна. Солнечный луч проходит сквозь стенку, играя на столе.

— Прозрачность…Есть! — он тычет пальцем в пузырёк. — Вот это — брак. А здесь дымка…Надо ещё очистку песка улучшать. Но, братцы… Оно работает!

Радость не такая бурная, как с мылом, но она глубже. Стоим вокруг этого неказистого, но прозрачного кувшина, и каждый чувствует: мы переступили порог. Мы заставили русский песок и русскую золу дать свет.

Следующие дни — упорный труд по оттачиванию технологии. Варим новые партии. Пробуем разные пропорции. Учимся выдувать. Сначала у нас получаются только грубые стаканы и толстостенные пузыри. Но с каждой попыткой — лучше. Федот и Тимофей становятся настоящими мастерами. Я тоже пробую — дуть тяжело, заготовка быстро остывает, форма кривится. Но сам процесс — завораживающий. Взять огненную каплю и дыханием превратить её во что-то полезное, светящееся!

Иван приносит толстую, старую линзу из какого-то сломанного иноземного прибора.

— Вот образец, — говорит он. — Сможем такую?

Мы молчим. Это новый уровень. Тонкое, однородное, идеально прозрачное стекло, да ещё и изогнутое с математической точностью. Но в глазах у каждого виден не страх, а азарт. Мы уже делаем прозрачную посуду, а значит, сможем и линзу. Надо лишь найти правильный состав стекла. Такой состав, чтобы стекло было не только прозрачным, но и твёрдым, хорошо поддающимся шлифовке. Надо подготовить точные формы для отливки заготовок и научиться их полировать. Гриша уже листает книгу по оптике, а Федот думает о новых формах для печи.

И вот спустя две недели мы смотрим на нашу первую удачную партию стекла, аккуратно разложенную на полке. Оно уже весьма недурно. Стекло прозрачно и без дымки. Есть разные его виды и формы. И проходящий свет через стекло — не только солнечный луч. Это свет надежды. Надежды на то, что теперь и окна в царских палатах будут светлее, и учёные смогут разглядеть звёзды в свои трубы, и Русь перестанет платить золотом за заморское «застывшее дыхание». Мы сделали ещё один шаг. От золы — к стеклу. И остановиться уже не сможем.