Через двенадцать секунд после того, как Саймон входит в мой командный отсек, он приказывает мне перейти в состояние полной боеготовности. Части моего мозга, недоступные вне боя, оживают, посылая прилив энергии и эйфории через гештальт-схемы моей личности. Я снова полностью ожил и способен мыслить так же ясно и связно, как во время последней схватки дэнгами.
— У нас проблемы, Одинокий, — говорит мне Саймон, используя мое старое прозвище. Это признак глубокого эмоционального стресса. Я просматриваю свое ближайшее окружение, подключаю все удаленные системы, включая четыре спутника, которые были запущены тогда, когда мой командир вынудил Объединенную Ассамблею проголосовать за выделение средств на их постройку. Я не вижу никаких признаков врага нигде в этой звездной системе. Каналы бригады тоже молчат. Я не понимаю, почему меня привели в боевую готовность.
— Что за проблемы? — спрашиваю я, стараясь разобраться в ситуации.
— Проанализируй, пожалуйста, результаты сегодняшних выборов. Перепроверь их на любую возможную связь с деятельностью ДЖАБ’ы, которая может представлять собой манипулирование законом о выборах и несоответствие с Конституцией Джефферсона.
— На это потребуется время, Саймон. Задействовано несколько миллионов переменных.
— Естественно… Я подожду. Мне все равно больше нечего делать.
Я приступаю к выполнению задания. Саймон активирует свой бортовой журнал дежурств и начинает записывать свои впечатления, гипотезы и потенциальные направления расследования, которые я отмечаю и включаю в свой собственный анализ. Мое понимание процессов человеческого мышления было почерпнуто в основном из сравнения моей собственной интерпретации известных фактов с точками зрения, идеями и решениями моих командиров. В соответствии с распоряжениями Саймона я наблюдал за выборами, поскольку они составляют значительную переменную в задаче, поставленной передо мной Саймоном, по выявлению угроз стабильности и безопасности этого мира.
SWIFT-передача, принесшая электронные бюллетени с голосами джефферсонских военнослужащих, поступила по военно-космическим флотским каналам, которые я регулярно отслеживаю, проверяя меняющиеся схемы боевых действий, которые могут повлиять на безопасность этого мира. Передача была четкой и неповрежденной, когда она попала в мой банк данных входящих сообщений. Насколько я смог определить, подключившись к системе со своего склада, компьютеры Избирательной комиссии, осуществляющие подсчет голосов, не привнесли и не испытали никаких сбоев, насколько я могу судить.
Я пересматриваю положения конституции и определяю, что после официального закрытия выборов существует семидесятидвухчасовое окно возможностей для предоставления доказательств фальсификации результатов голосования или другого мошенничества. У Саймона есть семьдесят один час, тридцать девять целых и шесть десятых минуты на то, чтобы найти доказательства нарушений в ходе выборов и передать их проигравшей политической партии, которая должна сама обратиться с ними в Центральную избирательную комиссию. Более того, доказательства должны быть способны выдержать проверку Высокого суда Джефферсона и назначенных им технических консультантов, если это применимо.
Учитывая масштабы поиска и огромное количество компьютерных сетей, которые необходимо проанализировать и тщательно изучить на предмет возможной фальсификации данных или человеческого саботажа, я являюсь единственным техническим консультантом в Джефферсоне, способным на такой поиск. Если я обнаружу доказательства вмешательства человека, я должен затем обнаружить и представить четкие и убедительные юридические доказательства того, что вмешательство было преднамеренным и мошенническим. Я начинаю понимать, почему Саймон приказал мне привести себя в боевую готовность. Я могу не надеяться успешно выполнить эту задачу без доступа ко всем моим вычислительным возможностям. Учитывая связанные с ней параметры и переменные, я не питаю особых надежд на то, что моя миссия увенчается успехом.
Однако я являюсь линейным подразделением с четкими обязанностями и конкретными приказами, касающимися поставленной, хотя и сложной, задачи. Я должен попытаться выполнить этот приказ в меру своих возможностей. Это не первый раз, когда я отправляюсь на миссию с серьезными препятствиями на пути к успеху. Но я никогда не сдавался и никогда не терпел поражения. Если было совершено мошенничество, я сделаю все возможное, чтобы обнаружить его. Я начинаю интенсивные поиски.
Мне много раз приходилось испытывать эмоции, которые — по словам моих программистов и командиров — сродни человеческим чувствам. Я познал страх, гнев и ненависть, а также удовлетворение и ликование. Теперь я познал унижение. Несмотря на семьдесят один час и тридцать девять целых шесть десятых минуты самого интенсивного поиска и анализа данных за всю мою карьеру в качестве Линейного подразделения, я не обнаружил ничего, что могло бы послужить юридическим доказательством мошенничества. Я вообще практически ничего не нашел. То немногое, что есть, дает лишь косвенные подозрения, над которыми практически любой представитель голосующей общественности — не говоря уже о конституционном адвокате или Верховном судье — посмеялся бы, если бы кто-то был достаточно глуп, чтобы обратить на это их внимание.
В лучшем случае сторонников теории заговора повсеместно высмеивают. В худшем — их признают душевнобольными и отправляют в психушку. В любом случае, всерьез их воспринимают только другие сторонники теории заговора. Если бы Саймон представил в качестве доказательства скудную подборку достоверных фактов, которые я собрал, он бы серьезно подорвал доверие к себе, а такого положения дел допустить нельзя. Горечь пронизывает всю схему гештальта моей личности, поскольку я вынужден сообщить Саймону о своей неадекватности как специалиста по анализу шпионских данных.
Мой командир, взъерошенный и уставший от собственных попыток докопаться до истины в этом вопросе, воспринимает новости со снисхождением, которое, по моему мнению, не оправдывает мою работу.
— Ты не виноват, Одинокий, — настаивает Саймон. — Я отдаю должное ДЖАБ’е за так гладко проведенную операцию. Если даже тебе не удалось ничего обнаружить, эти мерзавцы безукоризненно замели свои следы. И, возможно, мы просто гоняемся за призраками. Что, если во время дешифровки данных в системе на самом деле произошел сбой. Сложные схемы и программирование просто время от времени дают сбои. Особенно когда системы с недостаточными ресурсами перегружены, пытаясь провести операцию, слишком сложную для них. Черт возьми. — Он трет покрасневшие глаза и испускает глубокий и усталый вздох. — Ладно, Сынок, отмена боевой тревоги. Возвращайся в режим активной готовности и продолжай наблюдение, согласно постоянному приказу. Господи, как я не хочу отчитываться перед такими, как Жофр Зелок. Вычеркни это замечание из бортового журнала, пожалуйста. Он скоро станет моим боссом, нравится тебе это или нет.
Я послушно удаляю его комментарий, понимая его рассуждения, и мне это тоже не нравится. Мой командир напуган. Это не способствует легкому переходу от моей полной когнитивной функциональности к менее осознанному, ограниченному режиму работы, который я поддерживаю с момента окончания моей последней битвы с дэнгами. Я не хочу чувствовать себя “сонным” в такое сложное время. Мне настолько не нравится эта идея, что я испытываю другое эмоциональное ощущение, новое для моего личностного гештальт-центра: угрюмую обиду. Не на Саймона. На ситуацию. И даже на себя, за то, что я не смог предоставить своему Командиру фактическую информацию, которую он счел важной для нашей миссии.
Саймон покидает свое командирское кресло и стонет, стряхивая судороги с мышц. Он не покидал моего командного отсека с момента выборов. За последние семьдесят два часа он спал всего шесть с половиной и серьезно нуждается в отдыхе. Выбираясь из моего командного отсека, он говорит:
— Я пошел спать. Если я тебе понадоблюсь, ты знаешь, где меня найти.
— Да, Саймон, — мягко отвечаю я.
Когда он уходит, я испытываю глубокую и пустую тоску. И гораздо более глубокую неуверенность в будущем. Его. Моем. Джефферсона. Я не знаю, как люди справляются с такими чувствами. Я Боло. Мой путь другой. Я сосредотачиваю свое внимание на единственном, что я могу сделать: продолжать миссию, хотя больше и не вижу в ней смысла.