– А вот и кофейня, – объявила Юрате и свернула к двухэтажному дому, где у входа стояли металлические столы и сидели довольные жизнью люди с пузатыми чашками цвета молодой бирюзы. – Давай, заходи. Будешь впитывать атмосферу, пока я кофе беру. С апельсиновой коркой, как, помнишь, Роксана в «Совятнике» делала? Нет ни «Совятника», ни Роксаны, а кофе – вот он. Плевать этот кофе хотел на фатальную зыбкость нашего бытия. Знать ничего не желаю о вашей чехарде вероятностей, пейте давайте, никуда вы не денетесь от меня! Иногда я думаю, что этот апельсиновый кофе возник из моих сентиментальных воспоминаний. А иногда, что он как-нибудь сам сюда ловко пролез.

– Вот я себя сейчас чем-то таким ощущаю, – заметил Лех. – Ловко пролезшим из воспоминаний, вездесущим, живучим, неуместным, желанным, как любимый кофейный рецепт.

Зашёл за Юрате в кофейню, огляделся по сторонам. Обычное, в сущности, помещение с серыми стенами, скромная обстановка, а всё-таки явно же храм. Это вообще интересно! Переступаешь порог, и сразу меняется настроение, на другой, возвышенный и слегка раздолбайский лад. Как будто мир добр, жизнь легка, а если что-то не получается, то это полная ерунда. Люди, наверное, сами толком не понимают, зачем сюда ходят, кофе можно выпить и дома, сэкономив при этом раз в пять. А вот за этим и ходят – душой отдохнуть (для начала о ней просто вспомнить). Как и в храм. Что и требовалось доказать.

– Отличное место, – заключил Лех, когда Юрате протянула ему бирюзовую чашку.

Кофе пах апельсиновой цедрой, действительно в точности как у Роксаны. Можно на миг ощутить себя дома, если закрыть глаза.

– В последнее время, – сказала Юрате, – в Вильнюсе стало много отличных мест. Словно наша жизнь понемногу здесь прорастает. Как трава на заброшенном пустыре. Натурально лоскутное одеяло. Где-то почти как дома, где-то… ну, пока как везде. Но, возвращаясь к нашему разговору, вектор изменений хороший. Хотя динамика всё равно так себе.

Лех просиял:

– Хороший – ещё слабо сказано. Я на этом векторе жениться готов.

– Пошли на улицу, – предложила Юрате. – По случаю твоего возвращения погода сегодня весенняя. Так-то апрель здесь обычно суров.

– Люблю тебя очень, – выдохнул Лех, усевшись на неудобный металлический стул. – И этот город. И кофе. И собственную судьбу. Вот не зря я просился в кофейню. Чуяло сердце, чего ему не хватает, чтобы заработать как следует. И теперь заработало – ух! Можно нормально прогуляться по Вильно. Я сейчас его заново полюблю. Покажешь мне лоскуты? Те фрагменты, где мы проросли, как трава? И наши деревья. Я их видел сегодня во сне. И, кстати, понял, что очень долго только их волей и памятью держалась наша зыбкая тень.

– Иногда, – признался Аньов, так явственно проступивший из-под Юрате, что даже Лех, которому было плевать на его оформление, от изумления оцепенел, – я почти твёрдо знаю, что сам уцелел, потому что меня очень любит старое дерево ива. И помнит, что я часто к нему прихожу.

Лех нахмурился, отвернулся и уставился в одну точку, то ли свою чашку разглядывал, то ли поверхность стола. Наконец кивнул:

– Да, похоже на правду. Которую мы никогда никому не расскажем, ну её к чёрту, даже я испугался… почти. Хорошо, что ты – это ты! Как бы мало от тебя ни осталось, сто кило перламутра на эту песчинку уж как-нибудь нарастишь.

– Да откуда ж во мне сто кило возьмётся? – возмутилась Юрате.

– Просто надо лучше питаться. Сохраняй оптимизм.

Переглянулись и рассмеялись, оба с чувством «вот теперь совсем хорошо».

– Как же мне тебя не хватало! – сквозь смех сказала Юрате. В смысле Аньов.

Потом они долго гуляли, читай – хаотически перемещались по городу. К старой иве, конечно, пошли первым делом; что Лех, обхватив сразу оба ствола, заплакал, мне признаваться не велено, поэтому так и запишем: он совершенно невозмутимо друга-дерево обнимал. Заглянули во двор к ёлке Соне, где с зимы красовались портреты Виталика кисти (мелка) Миши (Мирки, Анн Хари); Лех, увидев их, удивился: «Как так вышло, что твои загребущие пограничники эти шедевры вместе со стенами не унесли?» Ели суши (и взяли с собой коробку, Лех заявил, что он теперь птичка божья, постоянно должен что-то клевать), заходили во все кофейни, в одну – выпить кофе, в остальные – просто побыть. То и дело орали, невоспитанно тыкая пальцами в стены, витрины, афишные тумбы, граффити, клумбы, окна: «Узнаёшь? – Почти узнаю!» – и обнимались от избытка и сложности охвативших их чувств.

Когда стемнело и зажглись фонари, сели на лавку в маленьком сквере, разбитом на склоне крутого холма, напротив пустой летней сцены, словно ждали, что скоро начнётся спектакль. Но они, конечно, не ждали, просто Лех решил доесть суши, а Юрате – перекурить. Она как раз думала, что можно тащить Леха в «Крепость», благо после заката бар уже точно открыт. И одновременно заранее знала, что сегодня этого не случится. И завтра. Не то чтобы совсем никогда, но скорее всего, нескоро. Вот интересно, с чего бы? Зачем откладывать то, что можно (и хочется) сделать прямо сейчас?

Ладно, чем гадать, лучше расспросить Леха. Чёрт его знает, может, дал какой-то дурацкий зарок? Или высчитал по своим хитрым ведьминским формулам, что переступить порог «Крепости» ему надо, к примеру, накануне летнего солнцестояния, иначе встреча пойдёт не впрок? Или Леху пока просто рано показываться старым друзьям? Всё-таки слишком долго был духом. Вроде бы с ним всё нормально, но мало ли. Вдруг я чего-то не вижу? Человеческие глаза такие человеческие глаза.

Пока она думала, Лех доел свои суши, отнёс коробку в урну, вернулся, сел рядом, сказал:

– А не настолько мир изменился, чтобы я не смог устроить туман. Законы природы более-менее те же. Влажность в Вильно прекрасная, как всегда и была. Всего-то делов – забрать тепло с неба, отправить в землю. В смысле из воздуха в почву. Даже самому ничего нагревать не надо, просто перераспределить.

– Типичная старая ведьма, – усмехнулась Юрате. – Объелся и ну буянить.

– Ага.

Лех выглядел очень довольным, как всякий человек, обнаруживший, что прежние навыки никуда не девались. Обычно умения надо поддерживать, тренировать, но всё-таки если ты в детстве ездил на велосипеде, то и годы спустя вряд ли с него сразу свалишься, а если ты ведьма, значит, точно сможешь устроить туман.

В сквере резко похолодало, с плюс (примерно) двенадцати чуть ли не до нуля. Но Юрате этого почти не почувствовала. Во-первых, ей холод по барабану, а во-вторых, она была целиком захвачена зрелищем, смотрела, как клубится поземный туман, как он постепенно (стремительно) поднимается выше, вот уже сцена исчезла, и кусты, и деревья, остались только верхушки самых высоких елей… так, всё, верхушки тоже не разглядеть.

В тумане было почти светло, но всё равно ни черта не видно, даже собственные ладони – только если к лицу поднести. Очень сыро, одежда насквозь промокла, зато опять потеплело, как днём. И запахи явственно изменились, хотя в чём именно заключаются изменения, хрен вот так разберёшь.

Юрате сидела, смотрела, вдыхала воздух, остро пахнущий счастьем, в смысле, сырой землёй, думала: «Так и знала, что Лех это сможет. Хорошо теперь заживём».

Лех заговорил очень тихо и чуть-чуть нараспев, с такой интонацией детям сказки на ночь рассказывают. И ведьмы про своё колдовство.

– Когда я только начал учиться, у нас преподавал один очень крутой чувак. Но это я сейчас понимаю, а тогда он казался слишком странным даже для ведьмы. Одевался шикарно, но при этом выглядел полным психом, ходил, пританцовывая, говорил, как будто стихи читал. Ну, правда, запоминалось всё сразу и намертво, хочешь ты того или нет. Он очень много давал нам на вырост, такого, что будучи молодым и неопытным, даже теоретически не поймёшь. А потом жизнь идёт, ты растёшь, и эти знания как бы сами всплывают в памяти. Всегда в самый нужный момент. И в частности, он рассказывал про туманы. Что это простое атмосферное явление имеет дополнительный смысл. Туман – это, можно сказать, сон реальности. Поэтому в тумане вносить в неё изменения почти так же легко, как влиять на спящего человека, чтобы исправить его настроение, ускорить процесс исцеления или чему-то сложному научить. Я сейчас, пока ел, это вспомнил. И тут же туман напустил. Это вообще интересно, как всё чётко сработало. Мы оказались дома – или дом нас сам обступил.

– Наглая морда! – улыбнулась Юрате. – Нас обоих сюда протащил. Мирка тоже первым делом сюда намылился, но без меня, зараза такая, один. Поразительное было переживание: почувствуй себя панической курицей и получи приз. Но ничего, обошлось, вернулся как миленький. С тех пор постоянно мотается туда-сюда. Но в этом как раз нет ничего удивительного: таковы возможности их правдивого языка.

– Да знаю, – откликнулся Лех. – Во сне насмотрелся. Чуть не помер от зависти. Пытался подслушать и запомнить его заклинание, или как оно называется. А ни хрена! И не в том проблема, что это был сон, ум-то у меня дрессированный. Просто у них язык такой гадский, что четверть звуков толком не выговаривается, но всё равно они есть. И все разные. То есть их надо по-разному не произносить! Это вообще интересно. Как-то они согласуются с вдохами, выдохами и ещё непонятно чем. Вот эти кошмарные паузы и запинки совершенно невозможно правильно воспроизвести. А с иностранным акцентом волшебный язык не работает. По крайней мере, с моим.

– Да ужас вообще, – подхватила Юрате. – Я же тоже Мирку подслушивала. Причём наяву. Думала: ух сейчас обрету власть над миром до срока, схитрю! Но хрен мне. Этим конкретным способом – точно не обрету.

– Вот, кстати, о сроках. Мы же здесь ненадолго. Пошли пройдёмся и где-нибудь посидим. «Исландия» отсюда далековато, зато рядом «Кофе и соль». Для меня все кофейни – храмы, но «Кофе и соль» – кафедральный костёл.

– Я помню, – сказала Юрате. В смысле ответил Аньов.

Пока они говорили, туман почти рассеялся, и взорам открылся Бескрайний Сад, названный так для смеху, по контрасту с настоящим размером: он – самый маленький в городе общественный парк. Зато в Бескрайнем Саду капризные японские сливы зацветают раньше, чем во всех остальных местах. И сейчас их цветение было в разгаре. Значит, тоже середина апреля… Как – апреля?! – спохватилась Юрате. – Какого апреля? Откуда взялся апрель? Тут же больше нет времени. И, соответственно, смены сезонов. Но апрель почему-то всё равно наступил.

– Здесь до сих пор ничего не цвело, – сказала Юрате. – Была такая, знаешь, невнятная тёплая вечная осень с пёстрыми листьями на траве. Как в тот день, когда все разъехались… Ай, нет, слушай, вру. Год назад знакомая девочка тут очутилась и застала Немецкий бульвар весь в цвету. Так себе из меня свидетель. Слишком редко сюда возвращаюсь. И изменить этот факт пока не могу.

– И слава богу, – нахмурился Лех. – Не спеши сюда возвращаться, пока толком ничего не сбылось. А то, чего доброго, снова рассыплешься. Например, на праздники с фейерверками, чтобы всех как следует растормошить. Сперва отрасти свои сто кило перламутра, а там – ну, посмотрим, куда нас всех вывезет. Может, снова станем нормально жить.

– Согласна. Теоретически. А на практике, сам понимаешь, бью копытом и страшно сержусь, что другие раз-раз и в дамках, а я, сирота, в чулане сижу. Но этой весне всё равно очень рада. Твоих рук дело? Или она наступила сама?

– Понятия не имею. Вообще об этом не думал. Ни про время, ни про сезоны. Просто очень хотел сюда.

Когда свернули на Троцкую[54], Лех увидел пекарню «ВиВито», и глаза у него засверкали, как у оборотня из сказки, не надо никаких фонарей. Впрочем, он не стал превращаться в чудовище, а просто ворвался в пустую пекарню, залез за стойку, нашёл большой бумажный пакет и доверху набил его пирожками, особенно творожными звёздочками, от которых и раньше был без ума.

– Чокнуться можно, – выдохнул он, откусив половину. – Я сейчас опять зареву.

– Только реви мимо пирожков, – посоветовала Юрате. – Они, по замыслу, сладкие. Зачем им лишняя соль.

Она взяла сердечко с сыром и грушами.

– Ужасно по ним соскучилась. Ни разу до этой пекарни не добиралась. Просто не успевала. Хотя могла бы, если не отвлекаться и быстро идти. Да я вообще могла заказать их Мирке. И пусть бы только попробовал не принести! Почему я так до сих пор не сделала, вот ты мне скажи.

– Прыоыэты! – с набитым ртом пробурчал Лех. Дожевав, повторил: – Приоритеты. Ты у нас ангел, существо неземное, в голове полно возвышенной ерунды. А я первым делом про Витины звёзды вспомнил. И специально проложил маршрут через них.

– Мама, он дразнится! – обрадовалась Юрате.

– Могу представить себе ту маму. Ладно, если она придёт разбираться, мне же лучше: счастливым помру.

Лех всю дорогу смеялся, кривлялся, на ходу уписывал пирожки, в кофейне и вовсе пустился в пляс, перецеловал все афиши на стенах, обнялся с кофемолкой и холодильником, а половину стульев от избытка нежности (и энергии) с места на место перетащил.

– Это кто ещё у нас ангел, – говорила Юрате, разливая по чашкам кофе из термоса, в котором здесь держат свежезаваренный фильтр. – Это у кого ещё в голове полно возвышенной ерунды.

– Я учусь. Не уверен, что получается, но не догоню, так согреюсь, видишь, без водки пьян, – рассмеялся Лех и упал на диван, который перед этим не смог сдвинуть с места (постарался бы – смог бы, но стараться, слава богу, не стал).

Он попробовал кофе и внезапно стал очень серьёзным. Сказал:

– Значит так. Ты здесь ненадолго. Нам нельзя терять время. Надо всё обсудить.

– А ты, значит, надолго? – спросила Юрате. Ответ она, впрочем, знала и так.

– Да, – кивнул Лех. – Я сразу решил, что попробую тут остаться. И даже придумал, как. Но хотел убедиться, что этот способ сработает, поэтому заранее не сказал.

– На эль-ютоканца моего во сне насмотрелся? И стабильность себе подкрутил?

– Что-то вроде того. Твой друг подсказал мне идею. Сам принцип. Я не умею делать, как он. Зато умею по-своему. Я был духом Данцига. Можно сказать, репетировал. После этого здесь легко. Это вообще интересно! Память тела – великая штука. Оно помнит, как надо, и делает всё само. Я присутствую здесь ровно настолько, чтобы реальность меня не отторгла. Но в достаточной мере, чтобы оставаться собой. Ай, да ты же всё видишь!

– Вижу. Поэтому и не спорю, хотя я в этом деле пострадавшая сторона. Кто мне теперь почистит картошку? Опять всё сама!

– Ну ты сразу так не отчаивайся. Не ставь на мне крест. Приду в гости и начищу тебе картошки. Столько раз, сколько надо. Ещё, чего доброго, надоем.

– Звучит отлично. Но каким способом ты собираешься в гости ходить?

– Посмотрим. Придумаю. Как-нибудь договорюсь. В крайнем случае, Мирку поймаю. Он здесь часто бывает. А у Мирки волшебный язык. Скажет, что мы оба уже на твоей улице, и дело в шляпе – пришли! Я в него верю. А уж в себя-то как верю! Точно знаю, что всё получится. Мне очень надо. Я так решил.

– О такой опоре и мечтать было глупо, – сказала Юрате. – А теперь она у нас есть. Но если что-то пойдёт не так…

– Я это сразу пойму. Я чуткий, – улыбнулся ей Лех. – И сделаю ноги. Жить мне, слава богу, не надоело. Отличное развлечение – жить. Тем более кто-то должен почистить тебе картошку. И посмотреть фотографии Отто, не сомневаюсь, они круты. И с его соседкой нормально, не на бегу познакомиться. Она какая-то неправдоподобно прекрасная даже на фоне остальных Ловцов книг. И зайти в Данкин бар. Интересно, как она так устроила, что кто ей не нравится, не может туда прийти? Как вообще ворожить в тех условиях?

– Ну ты же там туман напустил.

– Тоже правда. Но мне в сто раз проще. Я знаю, кто я такой.

– Данка не знает, но действует так, словно знает. Как ты говоришь, память тела. И память духа – это уже я говорю.

– Как же это всё интересно и сложно! – Лех картинно схватился за голову. – Вроде большая она у меня. И умная. А всё равно эта наша история не помещается в ней!

– Так и не должна, – пожала плечами Юрате. – История гибели и рождения целого мира, да хотя бы одной из его вероятностей в человеческой голове поместиться не может. Даже в моей.

* * *

• Что мы знаем об авторе этой книги?

Что его (меня, автора) вряд ли кто-нибудь понимает. Поди пойми, не опираясь на разделённый (хотя бы отчасти) опыт. А на этой зыбкой границе (между для нас невозможным и возможным, но не для нас) не то чтобы куча народу стояла.

Но я даю шанс постоять.