– Что это было вообще? – спросил Тим, когда незнакомец, помахав им рукой, завернул за угол, а они наконец вошли в дом.

– По Надиной версии, этот чудесный дядька выскочил из соседской картины, – откликнулся Самуил. – А по моей, он – сбежавший из лампы джинн. По крайней мере, именно так я их себе представлял, когда читал местные сказки. То ли человек, то ли дым.

– Он не дым! – возмутилась Надя. – Я его трогала, тёплый и плотный. Хоть и выскочил из картины, годный мужик. Кстати, ты был совершенно прав, когда говорил, что я его, если встречу, узнаю. Так и вышло. Я его сизую тень своими глазами увидела. И сразу всё поняла.

Тим слушал их с видом человека, которого злые люди намеренно сводят с ума. Наконец спросил:

– Как он мог выскочить из картины? Это, по-моему, полная ерунда. Из картин выскакивают только дгоххи, да и то очень редко. За всю историю Лейна Нхэрка был первым. Вроде бы. Все так говорят.

– Извини, дорогой, – улыбнулся ему Самуил. – Мы шутим. Ниоткуда он не выскакивал. Просто одна из теней на картине соседа – его портрет. На мой взгляд, очень точный, если видеть людей, как весёлые духи из Тёнси. Я иногда так могу.

– Я не дух, но тоже увидела, – вставила страшно довольная Надя. – Вот прямо глазами!

Тим присвистнул:

– Ну и дела!

– Надо за это выпить, – заключил Самуил.

– Просекко, – твёрдо сказала Надя. – Повод такой удивительный, что обязательно нужны пузырьки.

– Не уверен, что у нас есть просекко, – нахмурился Тим. Но на всякий случай полез в холодильник проверить. Заорал: – Оно есть! – и уже спокойно добавил: – Бутылка лежит под пакетами с сыром и овощами, я чудом её заметил. Откуда взялась, неизвестно. Наверное, Миша купил.

Кстати, не факт, что купил, – думал Самуил, разглядывая тёмно-зелёную этикетку. Он когда-то считал себя знатоком здешних вин. На самом деле, давно перестал, осознав, что нельзя объять необъятное, можно только поддаться приятной иллюзии, будто объял. Но просекко – и вдруг из Апулии? Странно. Не тот регион. Зато этикетка знакомая. Где-то я похожую видел. Причём недавно; ну, относительно. Уж не за стойкой ли в баре «Исландия», когда глинтвейн наливать ходил? Миша сам говорил, что таскает оттуда посуду и выпивку в смутной надежде – а вдруг поможет. И эту бутылку наверняка утащил.

– Я так сильно хотела просекко, что оно появилось! – смеялась Надя, открывая бутылку. – В местной культурной традиции это называется «чудо господне». Вот что с нами случилось! You are the God who works wonders; you have made known your might among the peoples[53]. Сегодня явно наш с тобой, Господи, день! Но народы тоже могут примазаться к нашей славе, если найдут бокалы. Тимка, давай, ты здесь по хозяйству главный, это же твой дом.

Надя очень устала и опьянела всего от двух бокалов вина. Но долго ворочалась на кухонном диване, не потому что он неудобный – удобный. Однако уснуть всё равно не могла. В конце концов, завернувшись в плед, побрела в гостиную, где, по идее, спал Самуил. Но он не спал, а стоял на балконе. И сигару из Тёнси курил.

– Идеально, – сказала она. – Постою с тобой рядом.

Тот кивнул:

– Я специально для тебя закурил. Сначала хотел впереться с сигарой прямо к тебе на кухню. Но подумал, это уже перебор.

– Может, и не перебор, – улыбнулась Надя. – Не знаю! Но и так хорошо. Странная всё-таки штука – счастье. Иногда оно похоже на боль. Потому что в человеке не помещается. Кажется, изнутри разорвёт. Я вообще-то всегда ощущала себя огромной… Ну чего ты смеёшься? Я не про рост.

– Я смеюсь, потому что курю сигару из Тёнси, – напомил ей Самуил. – Какой с меня спрос.

– Тоже верно. Просто привыкла, что тебя ничем не проймёшь.

– Да ещё как проймёшь. Почти чем угодно. Просто морду тяпкой умею держать. А счастье на боль – да, часто бывает похоже. Потому что не помещается, ты права.

Я теперь гораздо лучше тебя понимаю, – подумала Надя. – Что такое влюбиться в духа. Ещё, считай, ничего не случилось, только увидела наяву эту тень из картины, а всё уже изменилось, я стала совсем другая. Больше не будет, как раньше. Как раньше, я уже не смогу.

А вслух она попросила:

– Дай мне твою сигару. Не курить, подержать в руках.

– О, вы тоже не спите. Это вам повезло. То есть, тебе повезло, – улыбнулся Тим Самуилу. – Надю я бы не трогал, а тебя собирался будить.

Он вышел из спальни, закутанный в плед, как Надя. И такой же одновременно довольный и хмурый. И явно слегка не в себе.

– Чего это ты меня бы не трогал? – возмутилась Надя. – Я тоже твой друг!

– Так к тебе идти дальше. А он прямо здесь, в гостиной. Очень удобно. Споткнулся, упал, вцепился и кричишь: «Спаси, караул!»

Самуил удивился:

– Зачем спасать? Ты же в полном порядке.

– Мне приснился кошмарный сон. Что я – поэт из ТХ-19. Непризнанный гений. Пишу, как положено, в стол.

– Ужас какой! – содрогнулась Надя.

А Самуил только пожал плечами:

– Ничего особо ужасного, по-моему, в этом нет.

– Ужас в том, что мне это понравилось, – признался Тим. – И образы сами внутри возникали. И я нашёл нужный ритм. Ещё немного, и я бы втянулся. Проснулся бы настоящим поэтом. И как бы я после этого жил?

– А ты запомнил, что у тебя получилось? – оживились Надя и Самуил.

Тим пожал плечами:

– Может быть, и запомнил. Но когда проснулся, оказалось, что на самом деле в моих стихах вовсе не было слов. Были звуки. Гулкий колокол, тоненький колокольчик. И то ли труба вдалеке, то ли просто ветер. И как будто трещит, разгораясь, костёр. И ещё в моих стихах были запахи. Мокрый асфальт и дым, и словно бы жарят рыбу, но не рядом, а далеко. И как будто кто-то кого-то зовёт из окна; по идее, это не запах, а звук, но у меня ощущался как запах… Так, стоп, я понял уже. Это мне только казалось, что я поэт из ТХ-19. А на самом деле я в этом сне был чёрт знает откуда поэт.

– По-моему, очень хороший, – заметила Надя.

– Да, наверное. Но всё равно я рад, что проснулся, и вы тут курите на балконе. И я это снова я. Можно не превращаться в поэта, остаться Ловцом книг из Лейна. Именно то что надо! Мне не надоело пока.

– Странная ночь сегодня, – заключил Самуил. – Так устали, что еле до дома добрались, а сна ни в одном глазу. Предлагаю закутаться в одеяла и уснуть под столом вповалку. На этот раз должно получиться. Зря я, что ли, полсигары из Тёнси скурил.

Когда улеглись все втроём – не под стол, но действительно на пол, крепко обнялись, прижались друг к другу, как юные практиканты, впервые заночевавшие в потусторонней реальности, это поначалу никому не даётся легко – оказалось, что идея была гениальная. Вместе им стало так хорошо и спокойно, что усталость сразу взяла своё. Глаза закрывались сами. Надино счастье больше не было похоже на боль. Тим наконец-то перестал мысленно переделывать приснившееся стихотворение, прикидывать, как вставить в него барабаны и (или) крик петуха. И сам Самуил (Шала Хан) прекратил беспокойно прислушиваться к тайным движениям чужого непонятного мира, о которых он не знал ни черта, только смутно (но остро) чувствовал, как вот прямо сейчас то ли неуловимо изменяется состав атмосферы, то ли медленно разворачивается другой стороной Луна, то ли все предметы, существа и явления одновременно сместились на полмиллиметра, и теперь пытаются устоять, закрепиться на новых местах. Они-то, возможно, и правда пытались! Но Самуил уже крепко спал.

* * *

– А где Лех? – спросил Отто. – Исчез? Как в сказках?

– Не исчез, – сказала Наира. – Просто сбежал. В смысле ушёл нормально, ногами. По всей вероятности, через дверь. Мне среди ночи написала Юрате, – и показала ему телефон с сообщением: «Всё в порядке, ваш гость у меня».

Отто кивнул:

– Понятно. Призрак пошел на свидание с ангелом. У них есть дела. – И помолчав, добавил: – Всё странное. Какое всё странное, а!

– Да не то слово, – подхватила Наира. – Но знаешь, мне почему-то нормально вот так. Ни сомнений, ни паники, ни малейшего опасения, что я просто сошла с ума. Помнишь, как я охренела, когда мы нашли у меня футболку из, как я думала, сна? А теперь даже не удивляюсь особо. Как будто так всегда и жила. Только насчёт памяти беспокоюсь, потому что она меня уже один раз будь здоров подвела. Целую жизнь зажевала, зараза такая. Но теперь не отдам!

– И я не отдам, – эхом повторил Отто. – Эта жизнь не моя, а твоя. Но ты её рассказала, я буду помнить всегда.

– Одна голова хорошо, а две лучше, – улыбнулась Наира. – Если покажется, что забываю, есть кого расспросить.

– Вместе легко, – согласился Отто. – Память вместе. Странное вместе. А если мы псих, тоже вместе. Я согласен так жить. Только немножко волнуюсь: а кот нас узнает? Мы, наверное, стали странные. Надо быстро ему звонить.

* * *

Лех спал несколько суток

Лех проспал аж до вечера

Лех поспал всего шесть часов

Я не то что не знаю, как было на самом деле, сколько он спал, просто все эти утверждения вместе – правда. А по отдельности ни одно из них – нет. Такой у Юрате дом, с закидонами (а кто бы на его месте остался без них). Здесь время в основном течёт как во всей остальной реальности (спасибо ему за это), но иногда – как считает нужным само.

Поэтому Лех, уснувший под утро, проснулся через несколько суток (очень уж много надо было увидеть во сне), в тот же день на закате (чтобы Юрате не заскучала без гостя, но успела до его пробуждения закончить все заранее запланированные дела), через шесть часов после того, как лёг (потому что он уже выспался и проголодался как сказочный волк). Время решило, что посмотрит на его поведение и потом окончательно выберет какой-нибудь вариант. Ну или не выберет. Пусть Лех разбирается сам.

Ладно, главное, Лех проснулся весёлым и бодрым. А когда он оделся и вышел из комнаты, Аньов уже ждал его в кухне с кипящим чайником. То есть, Юрате ждала.

– У тебя там такие звёзды на потолке, – сказал Лех. – Чокнуться можно. Сперва-то кажется, просто декор. Но если открыть глаза в полусне, становится ясно, что они настоящие. Или только снится, что они настоящие? На самом деле, неважно. Наконец-то важное стало неважным! Есть, вот и хорошо.

– Просто ты такой благодарный зритель, – улыбнулась Юрате. – Для тебя даже звёзды можно не клеить на потолок. Всё равно увидишь звёздное небо. И заодно придумаешь подходящий для тех, кто бродит под этим небом, нравственный закон.

– Нравственных законов я не придумывал. Было не до того. Но! Сначала смешное, пока не забыл. Теперь понятно, почему мне так понравился Отто. С первого взгляда. Натурально приворожил. Оказалось, его шапку считает священным предметом и носит чувак из такого далёкого и странного мира, что если бы я самолично во сне это всё не увидел, вообразить бы не смог.

– Да ладно тебе, – отмахнулась Юрате. – Было бы что воображать. Эль-Ютокан – вполне обычное место, своего рода пограничная крепость между реальным и иллюзорным, сбывшимся и несбывшимся, явью и сном. Оплот порядка! Подобных довольно много. Во Вселенной без них нельзя. Но чем прекрасен Эль-Ютокан: они там на искусстве повёрнуты. Другие пограничники картинами не особо интересуются. А эти – да.

– Это я уже понял. Гениальная, конечно, идея – отдать им наши картины. И книги в Лейн, – откликнулся Лех, отправляя в рот здоровенную булку с сыром. – Вот интересно, я когда-нибудь перестану так неистово жрать или нет?

– Перестанешь, когда нажрёшь сколько надо материи. Ты же, будем честны, хрен знает из чего пока состоишь. Чем тебя твой Данциг кормил? Наваждениями? Ну, значит, из них.

– Уже примерно на четверть из местных булок, – оптимистически заметил Лех. – По уму, хорошо бы добавить к ним мяса. И хочется! Но я ещё по дороге понял, что не смогу его есть. Искусственное здесь до сих пор не научились выращивать, хотя технически это просто, у нас уже в середине двадцатого века речи не шло об убийствах ради мясной еды. Но этим не надо, зачем. Им нравится убивать – жестоко, без всякого уважения к жизни и смерти. Всех подряд, и людей, и зверей.

– Факт, – подтвердила Юрате. – Рыбу тебе надо попробовать. Не то чтобы рыб тут ласково убивали, но они так сильно отличаются от людей, что это не ощущается, рыбьей смерти для нас как бы нет. Во всяком случае, мне нормально заходит. Но сейчас в моём холодильнике рыбы нет. Зато есть яйца. Можно сделать омлет.

– Было бы здорово. Тебе помогать?

– Не надо. Рассказывай лучше, ты кроме звёздного неба и шапки эль-ютоканца что-нибудь путное видел во сне?

– Да много чего. Это вообще интересно. У нас, конечно, всё держится на соплях. Но слушай! По крайней мере, этим соплям уже есть что держать.

Юрате даже не улыбнулась. Спросила:

– И какие у тебя ощущения? Толк от наших общих усилий есть?

– Ощущения странные. Одновременно и да, и нет. Причём «да» такое уверенное, с восклицательным знаком. Но и «нет» тоже сильное. Аргументированное, весомое «нет». Красивое противоречие, если беспристрастно смотреть.

– Сходится, – согласилась Юрате, взбивая яйца с такой яростной силой, что непонятно, как мир в тот миг уцелел. – Я в последнее время это противоречие буквально физически чувствую. Задрала меня его несказанная красота. Но, справедливости ради, ещё недавно никакого «да» вовсе не было. Даже с вопросительным знаком. Одно только наглое, гулкое, безнадёжное, громкое «нет».

– Мирка, конечно, красавец, – сказал Лех, подлив себе кофе. – Сработал, как бомба с часовым механизмом. Только наоборот. Бомба разрушает, а он восстанавливает. Собирает разрозненные фрагменты, латает прорехи самим собой, своей любовью, мечтами, красками, друзьями, вином, посудой, всем, что есть под рукой. В сказках это функция мёртвой воды. Без неё до воскрешения не доходит. Пока куски не срастутся, живую воду бессмысленно лить.

– Функция мёртвой воды, – повторила Юрате. – Вот ты умеешь увидеть и обозначить самую суть.

– Теперь понятно, почему мы его так любили. Уж точно больше, чем можно любить человека. И чем художника; собственно, как художника Мирку ещё поди полюби. Для этого надо быть ведьмой или искусствоведом. А лучше всего – тобой.

– Или тоже художником. На самом деле, он сложный, ты прав. Про таких сто лет спустя пишут: «Опередил своё время». А Мирка чужое опередил.

– Причём, похоже, они там все такие, – заметил Лех.

– Кто и где?

– Ловцы книг из Лейна. Я их встретил у дома, когда шёл к тебе. Невыносимые, чуть ли не хуже нашего Мирки. В смысле, такие прекрасные, что без подготовки больно смотреть. И кстати, точно живые. В смысле, не наваждение. Ну, помнишь, мы сперва сомневались, а есть ли всё это вообще – Лейн и всё остальное, о чём Мирка рассказывал. Или мы уже сами настолько не существуем, что только наваждение к нам в гости и может прийти… Ладно, неважно, я только хотел сказать, что Ловцы книг из Лейна зачётные. И спросить, готов ли омлет.

Вслух об этом я пока говорить не могу, – мысленно отвечает ему Юрате. – Поэтому просто подумаю. А ты постарайся поймать. Не факт, что мы ошибались. Был тогда Лейн и всё остальное Сообщество Девяноста Иллюзий или нет, это, скажем так, открытый вопрос. Но теперь-то они точно есть, со своим настоящим, прошлым и будущим, во все стороны сразу, как их философы в подобных случаях говорят. И всегда, получается, были. Но это только с сегодняшней точки зрения так. А тогда мы с тобой вполне ясно видели, что за Миркиными историями толком ничего не стоит. Просто между «тогда» и «сегодня» что-то такое успело случиться, что его милый Лейн окончательно сбылся. Для нас это добрый знак.

Юрате положила омлет на тарелки. Сказала:

– В роли радушной хозяюшки я, конечно, звезда. Ешь и давай одевайся, пойдём погуляем. Когда снова проголодаешься, поставим эксперимент.

– Какой эксперимент? – оживился Лех.

– Попробуем накормить тебя суши. Это натурально чудо-еда. Их даже мой эль-ютоканец сметал и просил добавки. И Мирка – ты же помнишь, какой он был привередливый? – лопал как не в себя.

Лех кивнул и принялся за омлет.

– Слушай, а кофейни сейчас работают? – спросил он. – Они вообще тут есть?

– Полно. И встречаются неплохие. Мирка, кстати, был в шоке. Говорил, что терпеть не может кофе из ТХ-19. И вдруг внезапно всюду прекрасный кофе, почти такой, как у нас.

Лех улыбнулся:

– Ну мне-то сейчас что угодно понравится. Я же совсем не гурман. Просто скучал по кофейням все эти годы в Данциге. Даже не столько по кофе, его мне и дома хватало. По самой возможности каждый день туда заходить. Сейчас, знаешь, вспомнил, как мы с Миркой шутили, что кофейни это и есть настоящие храмы. Куда ни зайдёшь, там уже ты сидишь.

– Да, – кивнула Юрате. – В ту пору у меня было свойство оказываться там, где меня надеются встретить друзья. Но кстати, оно понемногу ко мне возвращается. Пока не со всеми и, скажем так, через раз. Но сам факт. И кстати, послать за тобой дорогу у меня получилось естественно, как будто всегда так и делаю. А на самом деле за всё время, что я здесь, – в первый раз. У меня сейчас много чего в первый раз. Как будто я иногда просыпаюсь посреди нелепого сна об охватившей меня человеческой немощи. А потом опять засыпаю. Но, по крайней мере, не забываю себя в этом сне.

– Вектор хороший! – обрадовался Лех. – В любых изменениях главное – вектор, а не то, с какой скоростью они происходят, и удобны ли лично нам. Это, если что, твои же слова.

– Да я помню, – усмехнулась Юрате. – По делу цитируешь. Конечно, ты прав. Вектор в последнее время и правда что надо. Но кому от этого легче… Ай, ладно, не слушай меня. Всем легче! Всему миру сразу, а с ним за компанию – мне. Но я желаю пожаловаться. Раз в жизни, на трезвую голову, старому другу, тебе. Как же всё в этом то ли смертном, то ли исцеляющем сне о возможном спасении бестолково, ненадёжно, шатко и валко, как же медленно, сил моих нет! Продвигаюсь со скоростью полтора сантиметра в… чёрт его знает, во сколько лет.

– Это я удачно вернулся, – заключил Лех. – Правильно выбрал момент. Глупо бы вышло, если бы тебе припекло пожаловаться, а меня рядом нет.

Вышли из дома (время решило – ладно, не будем всё усложнять, пусть считается, что Лех проспал шесть часов, встал в районе полудня, потом они завтракали, то-сё; короче, вышли из дома, как нормальные люди, в половине второго того же самого дня).

Лех был счастлив, потому что с Аньовом всё – счастье, где угодно, в любых обстоятельствах, роковые они или нет. Но при этом он чувствовал себя сбитым с толку – где я оказался вообще? Вроде бы Вильно, знакомый, любимый город. А нет, совершенно не он! Сам на себя не похож, и дело не только в том, что разительно изменилась архитектура, стало меньше деревьев и гораздо больше машин, исчезли знакомые заведения, вывески и таблички с названием улиц везде на одном языке, хотя, конечно, и во всём этом тоже, ночью Лех почти не заметил разницы, а при солнечном свете она бросалась в глаза. Но хуже всего, что город сейчас ощущался чужим, незнакомым, равнодушным к возвращению Леха. Прохожим больше, прохожим меньше, ему всё равно.

– Кажется, в этом городе мне больше нет места, – наконец сказал Лех.

Юрате невесело усмехнулась:

– А то типа мне есть. – Но продолжила совсем другим тоном: – Ерунду говорю. Мы оба говорим ерунду. Это чужая реальность, но наш с тобой город. Сильный, упрямый, живой. И с памятью у него всё в порядке. Такой же чудом уцелевший изгнанник, как мы с тобой. Не стану врать, что ты быстро привыкнешь. Никогда не привыкнешь! Но нет ничего, с чем не справилась бы любовь.

– Да, – легко согласился Лех. – Зря я к городу прикопался. Сам дурак. Иду, смотрю, то мне не нравится, это к худшему изменилось, всё стало не так. Естественно, он мне не рад! Я сам бы не обрадовался старому другу, который после долгой разлуки начал бы причитать: «Как ужасно ты выглядишь, стал развалиной, оделся как пугало, нельзя так себя запускать!» Это же Вильно. Он насквозь своих жителей видит. И полной взаимностью умеет нам отвечать. Извини, моя радость, – это он сказал уже городу. – Не узнал тебя сослепу. Но сегодня мне всё простительно. Я так долго был призраком, что до сих пор сам не свой. Слишком крепко спал этой ночью, слишком сладкие сны видел про нас с тобой. Спорим, тебе они тоже снятся, когда наступает ночь.

Ещё как снятся, – подумал город. – Привет, дорогой.