– Белый поезд, – вздохнула Юрате. – У нас на вокзале. Ты видел! Чокнуться можно с тобой.

– Можно, – подтвердил Отто. – Я думал, я сам чокнуться… чокнулся. Потому что не получаются фотографии. Значит, бред и мираж. Но Наира тоже видела белый поезд. Вместе. Прошлой зимой. Она его помнит. А я забыл. Но теперь Наира сказала, и я тоже помню. Он у меня на глазах… под глазами стоит.

– Перед внутренним взором, – машинально перевела Юрате. – Спасибо, что рассказал. Жалко, что не рассказывал раньше… Ай, ладно, не слушай меня. Всё всегда случается вовремя. Раз сейчас рассказал, значит, надо сейчас.

– Я думал, галлюцинация. А когда Наира тоже увидела, я думал, это любовь. Доказательство. Мы вместе видели то, чего нет. Мне тогда было надо надежду. И я взял надежду. А белый поезд забыл. Как сон.

Он помолчал, собираясь с мыслями, вернее, собирая слова. Наконец продолжил:

– Я не знал, что тебе интересно про поезд. Это совет Наиры – тебе рассказать. Она понимает! А я не всегда.

– Зато ты его увидел. Сколько раз? Три?

– Четыре. Если вместе с Наирой тоже считать.

– Конечно считать! – энергично кивнула Юрате. – Поезд всегда появлялся ночью?

– Правильно – «вечером». Не поздно. Но уже темно.

– Ясно. Пойдёшь со мной на охоту?

– В лес? С оружием?

– На вокзал. Без оружия. Вдруг ты приманка? Вдруг этот поезд тебя почему-то любит? Или твой фотоаппарат.

– Но мои фотографии не получаются. Нет на них поезда. Только темнота.

– Так потому и любит, что можно дразниться! – рассмеялась Юрате. – Не получиться на снимке и свести папарацци с ума.

– Я не папарацци. Я художник, – почти всерьёз обиделся Отто.

– Я-то знаю. А поезд не знает. Или ему всё равно.

* * *

– В какие лунные дни это было, ты, конечно, не в курсе, – вздохнула Юрате.

– Дни Луны? – удивился Отто. – Я не знаю такое. Не умею считать. Это важно?

– Да чёрт его знает. Вообще-то, бывает важно. Для некоторых явлений. Изредка. Иногда.

Они сидели на перроне «Перонаса» уже полтора часа. Юрате с термосом кофе, Отто с сидром, легкомысленным летним напитком; впрочем, вечер был тёплый – для марта. Целых плюс пять.

Бар работал; сидящих на улице не обслуживали, но и не убирали столы. За некоторыми сидели компании, у входа тоже стояли люди, вышли на улицу покурить.

– Их не было, – вдруг сказал Отто.

– Кого?

– Никого. Я был один. Как будто последний человек в мёртвом мире. Как в страшном кино. Ты говорила, «охота», «приманка». А вдруг приманка – когда нет никого?

– Вполне может быть, – согласилась Юрате. – Ладно, тогда не имеет смысла тебя морозить. Приду попозже, сама.

– Пожалуйста, не сама! Я хочу тоже. Можно?

– Ты что, в два часа ночи сюда попрёшься?

– Попрёшься! Сейчас нет работы. Завтра могу много спать.

* * *

К двум часам ночи на вокзале стало безлюдно, не хуже, чем в карантин. И «Перонас» закрылся. Было бы лето, возле бара ещё бы сидела толпа, но до лета оставалось три месяца, а температура успела упасть до нуля – не абсолютного, а всего лишь по Цельсию, но и его оказалось достаточно, чтобы всех разогнать.

– Я боюсь, – вдруг сказал Отто.

– Чего? – удивилась Юрате.

– Что белый поезд не едет. Тогда значит просто галлюцинация. Зря тебе рассказал.

– Если поезд к нам не приедет, – безмятежно улыбнулась Юрате, – из этого можно будет сделать только один верный вывод: что он не приехал сегодня. Но возможно был здесь вчера. Приедет ли поезд завтра, мы тоже не знаем. Но можем проверить. Или не проверять.

– Ты философ, – вздохнул Отто. – А я не философ. Простой человек. Мне надо поезд сегодня. Мы захотели, и всё получилось. Сейчас очень надо чудо. Мне и всем. Каждый день.

– Это да, – согласилась Юрате. – Нам надо! Но оно не обязано. То есть, они не обязаны. Чудеса.

– Всё-таки немножко обязаны, – упрямо сказал Отто. – Смотри, какие наши дела. Всё стало плохо. Это люди сами устроили. Выбрали так. Ein freier Wille, свобода… – он умолк и нахмурился, всегда от волнения забывал даже самые простые слова.

– Свобода воли, – подсказала Юрате.

– Точно. Свобода воли. Люди много раз сами выбрали сделать очень плохую жизнь. Карантин не первое. Но очень понятное. Как будто фонарь включили, и стало видно дерьмо. Теперь война. Не у нас, но она может быть начало большой беды. Но даже не это страшное. Смысла в людях не стало. Как будто нам больше не надо жить. Поэтому чудеса должны делаться. Чтобы мы могли хорошо продолжаться. Чудеса – это новый смысл.

– Да, – кивнула Юрате. – Оно, конечно, немножко сложнее устроено. Но по большому счёту ты совершенно прав. Не горюй, дорогой. Чего-чего, а чудес на наш с тобой век точно хватит. И твой белый поезд не галлюцинация. Даже если он не приедет сегодня, чтобы это нам доказать.

– Ты так думаешь?

– Я точно знаю.

– Тогда хорошо. Я говорил – чудо, смысл, и свобода воли. Это важное. Но правда, что я боюсь быть болтун и дурак.

– Не болтун, не дурак, – улыбнулась Юрате. – А визионер. Духовидец! Пошли, дорогой. На сегодня охота закончена. Не до рассвета же тут сидеть.

Она поднялась и пошла вдоль перрона. Отто не хотел уходить, но что делать, пришлось её догонять. Сказал:

– Я как будто не сдал экзамен.

– Да ну, прекращай, – отмахнулась она.

Повернула к ступенькам, ведущим с перрона на улицу, и тогда они оба услышали далёкий паровозный гудок.

– Сейчас не положено поезд. Не по расписанию, – почти беззвучно прошептал Отто. И сразу сам себе возразил, правда, мысленно, всё-таки думать на родном языке гораздо проще, чем говорить на чужом: нашёл чему удивляться, паровозным гудкам на вокзале, мало ли чего нет в расписании, это может быть товарный состав.

Но что бы Отто ни думал, он всё равно был уверен, что это именно белый поезд, потому что уже узнал – не гудок, который слышал впервые, а состояние, всякий раз охватывавшее его перед появлением поезда, предельно взволнованное и одновременно неестественно спокойное, словно эмоции придавили тяжёлой подушкой и оставили там бушевать.

Он стоял на перроне, смотрел на приближающиеся огни, яркие, но почему-то не ослепляющие, словно их показывали в кино. Видел, как зелёный, лиловый, розовый дым из трубы невозможного белоснежного паровоза постепенно окутывает вокзал, думал: «Всё-таки поезд приехал. Теперь Юрате знает, что я не соврал». Почему-то это казалось ужасно важным, хотя Юрате с самого начала не сомневалась в его словах. Ещё и его самого убеждала, что белый поезд – не галлюцинация, не пустая фантазия, не мираж.

Даже когда Юрате спрыгнула с перрона на рельсы и медленно пошла навстречу приближающемуся составу, Отто не испугался, даже не крикнул, не побежал за ней, не попытался спасти. Только стоял и думал: «Вот теперь она убедится. Теперь она убедится!» – как будто чтобы поверить в белый поезд, надо чтобы он тебя переехал, без этого – незачёт.

Потом случилось как минимум три события сразу. Может быть, больше, но эти три Отто смог с грехом пополам осознать и хотя бы отчасти запомнить, то есть пересказать словами себе. Как Юрате в последний момент ловко запрыгнула на метельник, и поезд её увёз. Как Юрате стала огромной сверкающей снежной горой, и крошечный поезд скрылся в её груди, как в тоннеле. Как оба, Юрате и поезд, исчезли, а разноцветный туман не рассеялся, а отступил, как в отлив отступают волны, обнажив пешеходный мост, рельсы, шпалы, перроны, провода, фонари, семафоры; словом, всё, чему на вокзале положено быть.

– Ну и что у тебя получилось? – весело спросила Юрате.

Только тогда Отто понял, что всё это время снимал. Как в его руках оказалась камера, он не помнил. Он вообще не был уверен, что брал её на вокзал. Но оказалось, взял. И достал, и фотографировал. И опять ни черта не вышло, как не выходило всегда. Только на этот раз все кадры были засвечены. Ярко-белая мгла. Раньше при попытках сфотографировать удивительный поезд у него получались обычные смазанные, но вполне реалистичные ночные снимки – кляксы света и темнота.

– Да, я не особо фотогеничная, – усмехнулась Юрате. – Ты вообще как себя чувствуешь, дорогой?

Он сказал:

– Непонятно. Немножко плохо. Но хорошо.

Иногда иметь небольшой словарный запас даже к лучшему. Можно не пытаться – всё равно ничего не получится! – объяснить, что ты счастлив таким невыносимым ледяным острым счастьем, от которого ноет не только тело, но даже его прозрачная тень. И в глазах темно не от слабости, просто им неохота видеть обычные вещи после того, как смотрели в разноцветный туман. И земля ушла из-под ног, потому что планета несётся в космосе со скоростью тридцать километров в секунду, а ты тут на месте застыл, как дурак.

– Значит, в порядке, – заключила Юрате. – Знаешь что? Давай так. Я тебе пока ничего объяснять не стану. Сама не поняла почти ни черта. Да и ты практически в обмороке. Не до разговоров сейчас. Просто запомни, что это было, во-первых, хорошее. А во-вторых, оно действительно было. Тебе не приснилось. Не примерещилось. Начнёшь сомневаться – спроси меня. В любое время, хоть среди ночи звони, подтвержу. Только рано утром всё-таки лучше не надо. Я теперь навеки твоя должница. Но спросонок, не разбираясь, запросто на хрен послать могу.

– Не буду. Я рано утром только папе звоню. Редко. Специально, чтобы он стал счастливый. Папа думает, я как нормальные люди, если рано встаю.

– А ты – ненормальные люди! – обрадовалась Юрате.

– Ну да.

– Давай провожу тебя до дома. Как раз по дороге проветришься. И успокоишься. Силы есть? Или лучше вызывать такси?

– Силы есть, ума не надо, – откликнулся Отто.

– Эта поговорка точно не про тебя.

– Немножко меня. И тебя. Сейчас мы такие. Далеко ходить можем, умное говорить не можем. Ни объяснять, ни понимать.

– Не беда, – улыбнулась Юрате. – Станем и мы когда-нибудь интеллектуалами. Какие наши годы. Успеем ещё.

* * *

На полдороге Отто спохватился, что давно не писал Наире. Как последняя в мире свинья. Достал телефон, думал, там полно её сообщений. Но было только одно, отправленное сразу после полуночи: «Прости, увлеклись, буду через пару часов». Из чего следовало, что студийная запись, на которую Наира наконец-то решилась после долгого перерыва, шла хорошо. Но интересно было не это. А дата и время на телефоне. 05.03.2022, суббота, 02:55. То есть пятое марта. Но пятое марта было вчера!

– Пятое марта, – сказал он Юрате.

– И что? Предлагаешь запомнить дату и праздновать каждый год?

– Нет. Смотри. Телефон. Написано. Пятое марта. Суббота. Но суббота уже закончилась! И опять началась.

– Теперь поняла, – кивнула она. – Я на числа обычно не обращаю внимания. Но за днями недели слежу. У меня же занятия. Чёткое расписание. И сегодня – уже вчера! – мы собирались в пятнадцать ноль-ноль в парке Кудрю, как всегда по субботам. Значит, точно суббота была.

– А теперь опять началась суббота. Если телефон не обманет… не обманул.

– Сейчас, подожди, – Юрате достала свой телефон из кармана. – Тоже суббота, пятое марта. Ну, красота!

– Но… – начал Отто и сразу умолк. Все слова на свете забыл, включая немецкие. Даже обдумать это всё ему теперь было нечем, не то что обсудить.

– Так бывает, – улыбнулась Юрате. – Когда происходят всякие странные вещи, с временем тоже творится херня. В хорошем смысле. Сейчас – так точно в хорошем. Кто же откажется от лишнего дня.

Отто схватился за голову:

– Всё запуталось. Весь мир запутался! Второе пятое марта! У тебя опять занятия в три. Что ты скажешь людям? Что вторая суббота? Надо прийти или можно не приходить?

– Ничего не скажу. А посмотрю, как сложится. Кто придёт, кто забудет, кто вспомнит, что уже приходил вчера. Скорее всего, никто ничего не заметит. Главное, не надо про это никому говорить.

– Даже Наире?

Юрате нахмурилась:

– Ну сам смотри. Понимаю, у вас нет секретов. Я бы тоже не захотела такое великое чудо от самого близкого человека скрывать. Но учти, подобную информацию тяжело бывает переварить.

– Наира сварит! – Отто запнулся, скривился, добавил: – Может быть, сварит. Или лучше не говорить? Я не знаю, как правильно!

– Никто никогда не знает, как правильно. Так уж устроена жизнь. Я вон тоже не знаю, что с тобой теперь делать. Крепко ты со мной влип! Но так получилось. Судьба у тебя – большая затейница. Хочешь не хочешь, а придётся тебе две субботы пятого марта в себя вместить. Хорошо, что ты настоящий художник. Вашему брату всё-таки легче ужиться с непостижимым. И даже отчасти его постичь.

– Я не всё понимаю, – признался Отто. – Голова не работает, а ты очень быстро много слов говоришь. Но я понял, что раз художник, значит, всё хорошо.

– Хорошо – не то слово, – подтвердила Юрате. – Вон твои окна горят. Сейчас Наира тебе наваляет за то, что так загулял.

– Не наваляет, – серьёзно ответил Отто. – Наира плохо умеет драться. Виноват её папа. Не разрешил ей записаться на каратэ.

* * *

• Что мы знаем о времени?

Что время линейно только с точки зрения человека и других сходных с ним существ. Последовательность событий – иллюзия, но с этой иллюзией проще живётся нам всем. Вообразить нелинейное время человеческий ум не способен. От ума вообще мало толку. Ключ к пониманию – восприятие времени, а не мысли о нём.

• Что мы знаем о времени?

Что одна из форм восприятия времени открывает доступ к любому моменту нашей собственной вечности. Даёт возможность соединиться с собой в бесконечно далёкой точке, где (когда) текущая жизнь с её катастрофами станет просто полузабытым незначительным эпизодом, как одна из прочитанных в детстве приключенческих книг. Эта точка – опора, источник силы и стойкости, самый важный, хотя (в рамках концепции линейного времени) ещё не сбывшийся миг.