Следующие примеры иллюстрируют прием ресемантизации, в ходе которого демонстрируется разница между дискурсивным и недискурсивным использованием единицы[120]:

В примере Is a war at hand… эффект метаязыковой рефлексии достигается посредством актуализации полисемии слова hand в устойчивых и свободных сочетаниях. Во фрагменте употреблены две фразеологические единицы: at hand (под рукой = близко) с дополнительным компонентом war (война) и on the other hand (с другой стороны). Во втором, интересующем нас случае (в котором единица выступает в роли ДС) благодаря контекстному окружению (четыре употребления слова hand с разными значениями) внимание фокусируется на центральном компоненте вследствие его множественного воспроизведения. Такой повтор, актуализирующий полисемию единицы hand, частично возвращает ДМ on the other hand исходную семантику компонентов, при этом сохраняя за единицей функцию метатекстового ДМ с конвенциональным значением противопоставления (согласно словарю [Merriam-Webster www] on the other hand ‘используется для введения утверждения, которое контрастирует с предыдущим утверждением или представляет другую точку зрения’. Ср.: ‘He’s a good guy. His brother, on the other hand, is a very selfish man’ [Там же]). Таким образом, здесь представлена двойная актуализация: при сохранении образно-переносного значения идиоматической единицы в ее функциональной реализации (On the other hand) акцент помещается на первичное значение центрального компонента hand (Will it take our hands away; Do we have hands for the taking).

В примере Слово Бог есть… достигается этот же эффект – в ходе метаязыковой процедуры, реализуемой посредством введения различных синтаксических ролей центрального компонента (Бог), в первом употреблении выступающего в атрибутивном и/или предикативном качестве (Слово Бог (есть)), затем дважды в функциональном (в составе ДМ Слава Богу, маркирующего положительную оценку реальности ‘Употр. для выражения удовлетворения чем-н.)’ [Ушаков 2004: 69]) и в третьем – в роли субъекта (в условной конструкции) (если есть Бог). В этом фрагменте интересно отметить динамику двухэтапного семантико-функционального сдвига центрального компонента: от недискурсивного употребления (Слово Бог есть) к дискурсивному (Слава Богу) и обратно (если Бог есть). Проследим также модификацию модальности – от изъявительного (слово Бог есть) к сослагательному наклонению (если есть Бог), где в первом случае Бог выступает в подчеркнутом качестве означающего (есть не сам Бог, а слово «Бог») и/либо элементом предиката в модификации части библейского стиха (и Слово было Бог), а во втором – в качестве референта (‘По религиозным верованиям – верховное существо, стоящее над миром или управляющее им’ [Там же]). Наконец, укажем на паронимическую аттракцию единиц «слово» и «слава» по принципу их фонетического подобия.

Этот прием помимо метаязыковой рефлексии скрывает еще одну цель: в результате перечисления лингвистических альтернатив и вводимых ими вариантов значений приблизиться к предъявлению наиболее «настоящего», неискаженного контекстом значения слова в поэтическом высказывании. Так, О. О. Служаева отмечает, что в процессе языковой игры Вс. Некрасов утверждает слово в его изначальном смысле, не интерпретируя, а открывая его в чистом виде [Служаева 2016]. В подтверждение этой мысли приводится цитата из статьи Т. Казариной:

Позитивность искусства проявляется как раз в способности расчищать жизнь от предметов и идеологем, которыми она себя загромоздила, и текст – это освобожденная от них «территория». Творчество понималось здесь как возвращение к незапятнанности чистого листа и «звучанию» тишины – к тому, что самодостаточно и метафизически предшествует всем прочим проявлениям бытия [Казарина 2004: 427].

В приведенном примере наглядно реализуется концептуалистская установка[121] на разрушение стереотипности и клишированности властного дискурса через повтор одних тех же приемов, повышенное внимание к конвенциям и их интенсификацию.

В примере Нам же, отданным в жертву кривым саблям зноя… подобный эффект достигается при употреблении словообразовательной пары (конец, наконец) и паронима (рваные раны), что, в свою очередь, усиливает экспрессивность высказывания благодаря контексту, представленному подчеркнуто эмоциональной, в определенном смысле патетичной лексикой и метафорами (жертва; копье, пронзающее сердце), а также коннотациям повторяемого компонента. В пользу последнего утверждения укажем на то, что при употреблении слова конец в фокус выводится периферийное значение смерти. В связи с анализом художественного дискурса О. В. Соколова отмечает, что эвфемистическая номинация производит «перефокусирование[122] исходного наименования, повышая экспрессивность сообщения и позволяя расставить прагматические акценты, необходимые адресанту» [Соколова 2015: 350]. Добавим, что в словаре значение смерти у слова конец приводится с пометой ‘разг.’ [Ушаков 2004], что также подчеркивает повышенную эмоциональность (свойственную бытовой коммуникации) анализируемого сообщения, нацеленную на максимальное увеличение воздействия на адресата.

В приведенных выше примерах из текстов Г. Стайн привлекаются полные омонимы: формы слова полностью совпадают, их различное функционирование прослеживается из смены конструкции и появления новых синтаксических и семантических валентностей. В примере Not as far as to mean… на первом месте представлен ДМ, так как в конвенциональной коммуникации оно традиционно предваряет высказывание (или его часть в составе многочастного высказывания (ср. с русскоязычным аналогом «я имею в виду», «то есть»), а на втором месте находится двусоставное предложение (субъект + предикат). Так, грамматикализованная конструкция с утратившим свои семантические и синтаксические роли субъектом и предикатом с помощью повтора получает статус полнозначного высказывания.

В следующем же фрагменте All nice wives are like that… недискурсивное употребление реализовано в форме глагола please (угождать) в составе конструкции «субъект + предикат: модальный/вспомогательный глагол + смысловой глагол» (They can please). В примере (79) ДМ предположительно локализуется либо посередине (thinking i think i think), либо в конце строки (thinking i think i think), в зависимости от того, к чему именно относится импликатура с интенцией выражения мнения[123] – ко всему высказыванию (думая, что я думаю, думаю) или только к одной из частей (думая, (как я) думаю, (что) я думаю). Можно предположить, что метаязыковая рефлексия здесь связана с самоиронией поэтического субъекта, наглядно демонстрирующего свою неспособность повлиять на реальность (и, в частности, на внутреннюю ментальную действительность адресанта высказывания) личным мнением. Ведь, как отмечает Е. В. Падучева,

у придаточного предложения, подчиненного глаголу мнения <…> пропозиция с глаголом в индикативе имеет снятую утвердительность – подчиненная пропозиция не имеет истинностного значения, так что отрицание не может влиять на ее истинность [Падучева 2013: 31].

Таким образом, где бы ни локализовалась единица I think, ее присутствие (в том числе в отрицательной форме) не повлияло бы на безусловный факт мыслительного процесса субъекта и сопровождающей его на него же направленной рефлексией.