Кратко охарактеризуем общие и специфические черты, связанные с употреблением ДМ и репрезентативные для новейшей поэзии на русском и английском языках. Расхождения обусловлены прежде всего различием языкового строя двух этих языков: английский относится к аналитическим языкам, для которых характерен фиксированный порядок слов, в то время как русский – к синтетическим, со свободным порядком слов.
Если древнеанглийский язык носил флективный характер, то перестройка языковой системы в среднеанглийский период привела к тому, что
моделирование внутрипарадигматических оппозиций совершенно отошло от старого типа и приблизилось к закономерностям моделирования грамматических отношений в изолирующих языках [Бархударов, Беляевская, Загорулько и др. 2000: 58].
Исторически сложившееся развитие изолирующих тенденций в английском языке способствовало повышению значимости всех позиций в предложении и актуализации конструктивных элементов, «вследствие чего они крайне редко расходовались для частиц, что и повлияло на сужение границ данного класса слов» [Маковеева 2001: 169]. По этой причине сложились особенности частеречной полифункциональности английского языка:
В силу высокой степени аналитизма классы слов выделяются не столько на основании морфологических (флективных) показателей, сколько в связи с их дистрибутивно-синтаксическими характеристиками [Бархударов, Беляевская, Загорулько и др. 2000: 58],
что обусловило и коммуникативную специфику, когда осуществление коммуникативных целей осуществлялось с помощью изменения и транспозиции имеющихся языковых средств.
С точки зрения типологического сопоставления исследователи учитывают количественный показатель, утверждая, что языки подразделяются на такие, в которых частиц много, и такие, в которых мало. Так, Э. Косериу среди наиболее богатых частицами языков выделяет древнегреческий и немецкий [Coseriu 1980], а В. Хайнрихс относит к этой группе и русский язык [Heinrichs 1981].
Отмеченные выше факторы повлияли на ограниченность количества дискурсивных маркеров в английском языке. Поскольку до сих пор не было составлено полных списков и лексикографического описания ДМ, мы можем сравнить количество частиц в английском и русском языках: в английском языке выделяют в среднем около 20 частиц [Алпатова 1980]; в русском – 127 частиц [Шимчук, Щур 1999]; одним из наиболее полных списков ДМ в английском языке является список Б. Фрейзера, подсчет соответствующих единиц в котором (прежде всего, commentary pragmatic markers и discourse markers) позволяет выделить 250 единиц [Fraser 1999], для сравнения: количество категориально сходных единиц в словаре под редакцией В. В. Морковкина составляет около 540 [Морковкин 2003].
Количественные и качественные характеристики функционирования дискурсивных маркеров в этих языках повлияли и на специфику их употребления в разных поэтических системах.
Фиксированный порядок слов в английском языке обусловил экспериментальную работу с синтаксисом. В англоязычной поэзии существует тенденция к нарушению конвенциональной синтаксической сочетаемости ДС[113]. Так, мы выявили частотные случаи употребления маркеров, представленных в составе парцеллированных конструкций или в виде парцеллятов. С точки зрения коммуникативной прагматики парцеллят можно интерпретировать как самостоятельное или добавочное сообщение [Распопов, Ломов: 1984]. Парцеллированные конструкции с ДМ несут сугубо иллокутивную нагрузку, направленную на формирование прагматической позиции говорящего. Учитывая отсутствие самостоятельного денотативного значения, а также высокую степень зависимости от контекста с точки зрения их интерпретации, эта единица, употребленная в качестве компонента парцеллированного высказывания и тем более в качестве отдельного сообщения-парцеллята, модифицируется (приобретает двойную роль – как реплики, так и законченного фрагмента речи, репрезентируемого как сообщение с самостоятельной иллокутивной нагрузкой): These are our words. / What do we do with them. / We do things with them. What sort of things. / Oh all sorts of things. For example. / Feeling things (E. Ostashevsky); Word bytes / man, and the apple drops. Submit to reading. Now read this. And this. This. / This. Thus. Toss. Tsk, tsk. One gets lost. Lust accounts meter (R. Silliman).
Кроме того, отметим, что во фрагменте с единицей for example представлена вопросно-ответная форма изложения при сохранении утвердительной интонации в каждом предложении, включая грамматически и семантически вопросительные. Такая интонационная монотонность синтаксических параллельных рядов создает эффект смысловой компрессии при замедлении ритма поэтической речи и вместе с тем задерживает внимание на каждой отдельной синтагме. Посредством такого расчлененного оформления строфы выражается процесс (авто)коммуникации (чему способствует диалогизация речи) и реализуется поэтическая функция – с фокусом на плане выражения, его темпо-ритмической организации и на отдельных смыслах его минимальных лексико-синтаксических элементов, чему способствует несоответствие синтаксической вопросительной конструкции и утвердительной интонации. Синтаксический эксперимент в англоязычной поэзии также проявлен в рамках деграмматикализации (лексикализации [Майсак 2007]), когда ДМ приписываются новые синтаксические роли, и междометия или вводные слова могут быть интерпретированы как полнозначные единицы (little oh; we live in perhaps; utter, ink, ouch, please, agh).
В отличие от англоязычных текстов в русскоязычных примерах эксперимент с синтаксической функцией дискурсивных маркеров менее распространен, что связано со свободным порядком слов, характерным и для положения этих единиц. Аномальное синтаксическое положение маркируется с помощью пунктуации (отсутствия знаков препинания): Собака ест птицу следовательно / Она парит в воздухе (А. Драгомощенко), где единица следовательно служит маркером не только грамматического отклонения от нормы, но и логического парадокса; плавать-то не умели / но тем не менее поплыли (Д. Давыдов); посредством эллиптической формы и окказиональной пунктуации: Кому это? Тем, кто не выбрался? Следовательно – куда? (А. Драгомощенко); через постановку маркера вывода в середине высказывания: пятится отлив, итак: аванпост архива, край глаза один на один (К. Коблов); благодаря введению маркера хезитации, который сигнализирует о включении обыденного языка в ПД: Ну… вроде как если во сне держать на весу руку, / ничего не касаясь вплоть стены за стеною, / над изломом графитного лета следуя блесне сквозняк (А. Драгомощенко).
В целом для русскоязычного материала больше свойственны прагмасемантические модификации, в основном обусловленные контекстуально, на уровне глобальной структуры. Мы рассмотрели неконвенциональное функционирование показателей субъективной модальности в ПД. В поэзии такие модальные показатели могут акцентировать соотнесенность пропозиции с «реальным миром»: и тут, бесспорно, настал вечер; использоваться для дескрипции ментального пространства перечень городов, / горчичная россыпь, игла латунного циркуля, / и, бесспорно, откосы, на которых мать-мачеха, ржавые баки, ромашка… (А. Драгомощенко); могут выполнять функцию импрессива: а как-то / поздно / ладно холодно / ветрено вероятно (Вс. Некрасов). Кроме того, в рамках русскоязычного подкорпуса отмечаются эксперименты на уровне словообразования (да-да-нет; антида и антинет (Вс. Некрасов)), включая фрагментацию слова с целью образования ДМ (<говорила>, мол / чанием своим (И. Краснопер)).
Добавим, что проведенный анализ позволил выявить такие черты, характерные для ДМ в русскоязычных поэтических текстах, как расширение свойственного для русского языка формирования дискурсивных комплексов. Нанизывание дискурсивных единиц связано с тем, что в русском языке частицы обладают способностью «сочетаться друг с другом в целые комплексы, которые в предложении легко возникают и легко распадаются, видоизменяются» [Русская грамматика 1980: 730]. Это явление анализирует Т. М. Николаева, говоря о том, что способность комбинироваться в комплексы достигает у русских частиц такого масштаба, что появляются целые предложения, состоящие из частиц и грамматически смежных им слов: Как же!; Ну вот еще!; Вот то-то и оно!; То есть как это? и др. [Николаева 1985: 10].
Этот феномен получил развитие в ПД в виде так называемого сгущения ДМ, то есть сближения разных маркеров в локальных поэтических контекстах, как в результате антонимической аттракции: Вообще, вообще – и, в частности, сейчас и здесь (Д. Давыдов); всё округляется/ да–нет (Н. Денисова); а вот портрет. там непонятно / зачем он существует тут (Д. Данилов); Пожалуйста // что я могу / сказать <…> Спасибо; Прощай трамвай / и здравствуй (Вс. Некрасов); Нет, хотя и да. Да, но и / нет, потому что не может быть (А. Драгомощенко), так и с помощью привлечения единиц различной функциональности: Гм… ну вот смотри, разве это не стихи уже? / Ой, это случайно. Нет, нет. И не думайте даже. Нет стихов у меня / Ну, ну…; ну, в этакой как вам сказать / в такой особенной если так можно выразиться / ну… сами понимаете… нет, не интонации, конечно (Р. Осминкин). В последних приведенных фрагментах использовано большое количество интерперсональных ДМ, отображающих (авто)коммуникативные отношения и принимающих участие в псевдодиалогических конструкциях посредством моделирования ситуации прямого диалога с читателем.
Хотя в целом в английском языке частицы не способны формировать такого рода цепочки, мы выявили некоторые примеры со сгущением синонимичных единиц, что подтверждает установку на синтаксический эксперимент в англоязычной поэзии: But but. <…> Yet the narrative of / shadow crosses the garden, cool and damp. Nonetheless, those two guys in / that parked Buick have just got to be narcs (R. Silliman).
Итак, в поэзии проанализированные единицы могут участвовать в реализации структурных, семантических, прагматических и логических отклонений от языковой конвенции. В данном исследовании мы оперировали термином «сдвиг» и выявили несколько разновидностей таких отклонений, осуществленных посредством ДМ.
1. Дейктический сдвиг, как внутритекстовый (в рамках организации дискурса), так и в сфере персонального, пространственного, темпорального и предметного дейксиса, в рамках конструирования поэтического мира.
2. Сдвиг в области поэтической субъективации посредством мены семантической и синтаксической ролей субъекта действия в границах микроконтекста (что включает в себя мену диатезы).
3. Логико-семантический сдвиг: внутри причинно-следственных отношений; фактивно-путативный сдвиг, между эмпирической реальностью и дискурсивной – на уровне предпосылки. В эту группу мы также включаем реализацию логического парадокса.
4. Референциальный сдвиг: от референции к внутренней действительности (психологической) – к указанию на внешнюю коммуникативную ситуацию; от внешней реальности – к ментальной (внутренней); от внетекстовой ситуации – к текстовой структуре; от объекта внетекстовой реальности – к фрагменту дискурса и др.
5. Функциональный сдвиг, проявленный в трансформации конвенциональной функции ДМ (например, конвертация по шкале «коннектор – дисконнектор»).
6. Коммуникативный сдвиг – от коммуникативного режима к нарративному, и наоборот.
Таким образом, в поэтическом дискурсе посредством ДМ нарушаются стандартные логические связи, формируется открытая структура динамической референции, реализуется трансформация частных дискурсивных стратегий, что нацелено на демонстрацию неподчиненности мышления доступным языковым операциям логической организации, невозможности исчерпывающего описания действительности, а также рефлексии коммуникативных норм. К макродискурсивным функциям маркеров мы отнесли метаязыковую рефлексию, часто принимающую форму критики конвенционального использования языка, что тем самым противопоставляет поэтический другим типам дискурса и реализует дестереотипизацию языковых клише и деавтоматизацию восприятия.