Мимолетный сон о любви развеялся, и Зо проникся незыблемой уверенностью в том, что теперь его душа выжжена дотла и никогда уже не зазеленеет вновь.

Приятели делали все возможное, чтобы подбодрить его, но несчастный все глубже погружался в уныние. Сонсон купил пакет марихуаны у растамана по имени Лорельен, который скрутил им косяк размером с сигару, до того смачный, что даже Босс Поль разок затянулся. Потом все сидели в классе и слушали по радио Лаки Дубе[58], но Зо стало еще хуже. Он ушел из школы и в конце концов обратился за помощью к Медсену Фею.

Завидев Зо, Фей вышел из-за своей тележки.

— Что случилось?

Глаза у Зо покраснели, и Фей в шутку спросил, не плакал ли он, но тут же забеспокоился, что ненароком угадал.

— Ее увезли.

— Мне следовало догадаться, — сказал Фей. — Увезли от тебя? Или отослали, чтобы она наконец занялась чем-нибудь еще?

Зо прикрыл глаза рукой.

— Не вижу разницы. В любом случае Анайя уехала.

— Разница есть, — настаивал Медсен Фей. — В первом случае тебя изо всех сил пытаются удержать вдали от девушки. Во втором ее отослали только для того, чтобы она завершила образование. А значит, ты им не враг.

Зо убрал от лица руку, и Фей убедился, что молодой человек плакал.

— Нет, я враг.

— А девушка? — спросил Фей. — Она хочет, чтобы ты последовал за ней?

Зо достал письмо, развернул и стал читать дрожащим голосом, который казался ему каким-то чужим. «Cheri doudou, — начал он. — У меня не было возможности попрощаться».

Фей взял письмо и прочел сам, потирая подбородок.

— Возвращайся, как стемнеет, — велел он. — Я хочу предложить тебе последнее средство, последний шанс излечиться. Но оно не очень-то привлекательное.

Зо не смог дотерпеть до темноты. Он появился в сумерках, и Фей заставил его ждать. Только когда солнце закатилось и дневной свет окончательно померк, он сунул руку под тележку и достал банку с загустевшим снадобьем отталкивающего вида.

— Что это? — спросил Зо.

Фей отвинтил крышку и зачерпнул порцию в широкий стакан. Зелье тряслось, точно желе. Знахарь провел над ним зажженной спичкой, и оно загорелось, пылая и потрескивая в стакане. Фей толкнул стакан с пузырящимся напитком через тележку к клиенту.

— И что, по-твоему, я должен сделать?

— Выпить его.

От стакана поднимался жутковатый черный дым, как от керосиновой коптилки.

— Как?

— Залпом.

— Не обожгусь?

— Egzakteman[59], — сказал Медсен Фей. — Это лекарство выжжет из тебя ее образ. Изгонит ее из сердца и с языка. Оно опалит так сильно, что ты не сможешь произнести ее имя.

— Не смогу только вслух, — сказал Зо.

Он поднес бурлящую жидкость к губам и опрокинул в рот. Пламя исчезло у него во рту, и вокруг снова наступила тишина.

Несколько дней Зо разговаривал голосом курильщика. Рыгая, он ощущал привкус угля. Молодой человек снова отправился к Фею и рассказал, как лечение подействовало на этот раз.

— Я по-прежнему думаю о ней, — просипел он. — Хоть и не могу произнести ее имя.

— Ты безнадежен, — констатировал Фей.

— И что мне делать?

— Тебе бы пережить восьмидневное ненастье, наподобие бури, уничтожившей «Пинту»[60]. Или длительный тюремный срок вроде того, который разлучил Освальда Дюрана[61] с Шукун.

— Он написал ей из тюрьмы любовное стихотворение, — заметил Зо.

— Господи! У тебя шоры на глазах, — воскликнул Фей. — Будто вы с ней одни на всем белом свете, — он положил руку на плечо Зо. — Тебе остается только одно.

— Что?

— Езжай и разыщи ее.

— Я не знаю, где она живет.

— Зато знаешь, где учится! В письме все сказано. Разуй глаза. Написано черным по белому. Школа медсестер находится к западу от Дома правительства, — Фей взял Зо за руку. — Вот чем страшны эти острова. Тут попросту нельзя закрутить роман и не вляпаться.

Фей рассказал Зо про капитана Бостона из Жереми, шлюпка которого должна была подойти к берегу после полуночи и простоять в бухте до раннего утра. Если Зо успеет на пристань, Медсен Фей доставит его на борт, и тот доберется до столицы.

— Бесплатно, — добавил Фей. — Возможно, тебе даже заплатят, если возьмешься за какую-нибудь работу. И тогда выйдешь на берег в Потопренсе с наличными в кармане.

Зо отправился улаживать дела перед отъездом. Он одолжил членам бригады несколько вещей — рулетку, динамо-фонарь и пару рабочих рукавиц — и первую часть вечера провел, собирая их. Терез взяла все его вещи, кроме тех, что были на нем, постирала в ванне, прополоскала и повесила сушиться на улице у своего дома. Зо снял их уже в темноте, сложил и упаковал.

Ему причиталось приличное жалованье: не только августовская плата за работу на строительстве медицинского центра, но и деньги за те десять воскресений подряд, когда он таскал и смешивал цемент на заднем дворе у Леконта. За эту халтуру им до сих пор не заплатили ни гроша, и Тикен стал называть ее «чистым волонтерством».

Босса Поля Зо застал сидящим на парте в школе. На улице шел дождь, и Поль курил самокрутку, устремив взгляд сквозь зарешеченное окно. Бригадир предложил Зо покурить, и они сидели рядом на одной парте, глядя на ливень, хлещущий по листьям мангового дерева. Зо попросил бригадира выдать ему зарплату, и тот рассмеялся.

— За какой период?

Зо стал подсчитывать под стук дождя по жестяной крыше.

— За двадцать один день в августе и две последние недели июля, по двести гурдов в день. Плюс за десять воскресений в доме доктора.

— Почем?

Зо пожал плечами.

— Плата до сих пор обсуждается, — объяснил Поль. — Как я могу заплатить тебе за работу, если еще не знаю окончательной цены?

Они немного посидели, покурили.

— Ты же знаешь, будь у меня деньги, я бы тебе их выдал.

— Знаю.

Поль сунул сигарету в рот и указал на пару синих джинсов, брошенных на парту.

— Дай-ка мне эти штаны, — велел он.

Зо протянул ему джинсы, и бригадир выудил из заднего кармана бумажник.

— Смотри, — Поль открыл его и пролистал пачку купюр, пересчитывая их вслух с сигаретой на нижней губе. Свернув банкноты, он передал их Зо. — Это все, что я могу дать.

— Я не возьму твои деньги.

— Какая разница?

— Большая.

Зо покачал головой, и Поль убрал деньги.

— Так у кого они?

— Ты серьезно?

В ответ Зо лишь затянулся.

— Послушай, — сказал Поль, — вытрясти деньги из богача труднее, чем выжать сок из засохшего лайма.

— Деньги у доктора?

— И ты хочешь пойти и потребовать причитающееся. Почему? Потому что он отослал подальше от тебя свою дочь, а ты собираешься ехать за ней? — бригадир выпустил струйку дыма и посмотрел Зо в глаза. — Думаешь, я не догадываюсь, что ты задумал?

— Он не должен знать.

— По-твоему, он не прочухает, что к чему? — спросил Босс Поль. — Ты оприходовал девчонку, она начала на тебя западать, и ее услали прочь. Теперь ты собираешься идти к папаше и требовать свои кровные. И за работу на стройке, и за шабашку, а может, и премиальные тоже? Даже у богачей дважды два — четыре.

— У богачей, — возразил Зо, туша сигарету о бетонную стену, — дважды два — восемь.

И протянул бригадиру руку.

— Тебе причитается выходное пособие, — сказал Поль, пожимая ему руку. — Возьми лопату.

— Бразильскую?

— Ты же знаешь, что я всегда говорю.

— Человек с лопатой — это бизнес, — сказал Зо.

— Bon bagay[62], — сказал Поль. — Попроси Тикена пустить тебя на склад, — он порылся в бумажнике, вытащил пачку банкнот и, не считая, передал парню. — Послушай моего совета, Зо. Держись от доктора подальше.

* * *

На складе Зо выбрал лопату со светлой деревянной ручкой и стальным лезвием со штампом Brasil. И когда дождь перестал, вышел под звездное небо с лопатой на плече и сумкой со всеми своими пожитками. Девушка, жившая рядом со школой и влюбленная в Зо со дня его появления на стройке, дала ему в дорогу два толстых ломтя дус макос[63].

Зо спустился берегом реки к морю и свернул на бесконечное побережье. Вода уходила за горизонт. Он пойдет к доктору не за деньгами. Это было оправдание, придуманное им для себя самого. У Зо давно зародилась смутная мысль, что он должен представиться Венсану Леконту, признаться, что влюблен в Анайю, и попросить разрешения последовать за ней в Порт-о-Пренс. Шагая по побережью, он всю дорогу репетировал разные вступления, обдумывал свою речь и прикидывал шансы. Добравшись до пляжа под домом Леконта, Зо оставил сумку на нижней площадке лестницы, сверху положил лопату и поднялся по лестнице.

Дойдя до дома, Зо вдруг понял, что никогда раньше не входил через парадную дверь и вообще едва ли видел особняк с лицевого фасада. Молодой человек поднялся на крыльцо и подошел к строгой черной двери. Из своего большого опыта работы на карибской жаре он знал, что не стоит долго переминаться с тяжелым грузом на плече. Следуя этому простому принципу, Зо не стал задумываться, что именно скажет, очутившись лицом к лицу с доктором, а сразу подошел к величественной массивной двери и постучал.

Открыл служащий Леконта Клод Жюст в рубашке поло и черных лоферах, которые он надевал, когда садился за руль.

— Решил для разнообразия воспользоваться парадным входом? — осведомился он.

— Доктор дома?

Клод высунул наружу голову и огляделся.

— А где остальные? Тебя подговорили прийти?

Не глядя на Клода, Зо обвел глазами выложенную плиткой прихожую с пристенным столиком и латунной напольной вазой. Слева виднелась дверь ванной, где Зо и Анайя когда-то занимались любовью. Весь дом просматривался насквозь, до задних окон, выходящих на море.

— Я пришел поговорить с doktè Леконтом.

Клод переступил через порог и прикрыл за собой дверь.

— Не знаю, зачем тебе вздумалось сюда прийти, но ты совершил серьезную ошибку, — прошептал он. — Ее увезли. Здесь тебе искать нечего.

Из глубин дома до них донесся громовой голос доктора.

Зо и шофер обменялись долгим взглядом.

— Ошиблись дверью, doktè, — бросил Клод через плечо. — Ищут комиссара Кледанора.

Снова раздался голос доктора, на этот раз гораздо ближе, с дальнего конца холла.

— Что им нужно от комиссара?

Зо подался к двери и толкнул ее.

Венсан Леконт стоял в конце освещенного холла, босой, в расстегнутой рубашке, с выпирающим над поясом шорт животом. Все у него было внушительно: голос, габариты, принадлежащий ему дом. Черты его лица тоже были значительными и благородными. Широкий лоб прорезали три глубокие морщины, нависающие брови полускрывали глаза. Изо рта у доктора торчала зубочистка, которую он жевал.

— Что тебе нужно от комиссара Кледанора? — осведомился Леконт.

— Я пришел не к комиссару, — ответил Зо. — Мне надо поговорить с вами, doktè.

— Ты заболел?

Зо помотал головой.

— Я из бригады Поля.

Леконт впервые поднял голову.

— Тебя прислал Поль?

— Бригадир не знает, что я здесь.

— В чем дело, Клод? — спросил Леконт, выковыривая что-то из передних зубов. — Что-нибудь стряслось с кем-то из строителей?

Зо всю дорогу готовился поведать доктору о своих чувствах к его дочери. Но теперь, оказавшись с ним лицом к лицу, растерялся.

— Я по поводу жалованья, — сказал он. — Нам не платили с июля.

Леконт вынул изо рта зубочистку и заговорил, тыча ею в воздух:

— Вот в чем проблема этой страны! Всем вынь да положь зарплату по первому требованию. Видимо, сколько именно вам причитается, вы тоже решите сами.

— О цене сговаривались вы и Поль.

— А Поль должен был передать вам, — подхватил Леконт, — что деньги задерживаются в Порт-о-Пренсе. Это не от меня зависит.

Не зная, что еще сказать, и чувствуя, что разговор подходит к концу, Зо вытащил из кармана сложенную ведомость. К его удивлению, Леконт, протиснувшись мимо Клода, распахнул дверь и взял листок.

— Я не банкомат, к которому можно подойти в любое время дня и ночи! — Тем не менее доктор заглянул в ведомость. — Ты был в бригаде, которая работала у меня по воскресеньям? — Леконт посмотрел на Зо чуть пристальнее, чем раньше. — Да. Теперь я тебя вспомнил. Силач, таскавший цемент. По сколько мешков за раз?

— По шесть, — ответил Зо. — Три на каждом плече.

— Сколько же они весили?

— «Национальный бренд» продается в восьмидесятифунтовых мешках.

Доктор присвистнул.

— Да, я хорошо тебя помню. Le bourik. Осел. Как твое настоящее имя?

И в этот момент Зо понял, что ошибся в расчетах, а Терез и Поль были правы. Венсан Леконт никогда не даст Зо своего благословения, и как только молодой человек представится, даже эта напускная любезность сразу исчезнет. Зо назвал свое имя так, будто оно ему ненавистно, будто он проделал весь этот путь против своей воли только затем, чтобы произнести его вслух, признаваясь тем самым в своей преступной бедности и ничтожности. Здесь, рядом с этими двумя людьми, имя его сделалось тяжелым, как мешок с цементом.

Крыльцо освещала электрическая лампа, и было так тихо, что Зо слышал жужжание насекомых у себя над головой.

Леконт снова вытащил зубочистку изо рта.

— Ты инструктор по плаванию с пляжа Таино.

Встретившись взглядом с доктором, Зо ощутил тот же испуг, который охватил его, когда, ныряя за жемчугом, он заметил акулу: куда ему с ней тягаться.

— Rete la, — продолжал Леконт. — Подожди минутку. Возможно, у меня все же есть кое-что для тебя.

И бросил Клоду вполборота:

— Al cheche sak la. Сходи принеси пакет.

Когда Зо и Леконт остались на крыльце, под затейливой лампой, вдвоем, доктор заговорил тише:

— Мы оба знаем, что ты явился не за деньгами.

Зо впервые стоял так близко к Леконту и не мог не заметить его сходства с Анайей. Его губы имели ту же форму и даже цвет — оттенок спелого баклажана. Но у Анайи ротик казался очень подвижным, способным целиком менять выражение ее лица; рот Венсана Леконта был тверд и недвижим, как камень.

— Верно, — ответил молодой человек. — Я пришел поговорить об Анайе.

Это имя в его устах прозвучало странно, будто иностранное слово, произнесенное им впервые. Лишь только оно сорвалось с губ, как Зо захотелось поймать его и затолкать обратно.

Глаза у доктора стали прозрачными и светлыми, лицо перекосилось от возбуждения.

— У тебя хватает дерзости заявляться ко мне домой и говорить о моей собственной дочери так, словно я ее не знаю!

— Я все сделал неправильно, — начал Зо. — Мне следовало сначала прийти к вам. Понимаю, я не тот, кто вам нужен. Я не богат. Зато я упорно трудился всю свою жизнь. Я честный, и на меня можно положиться.

— Эти качества ценят в осле, — рявкнул Леконт, — а не в человеке.

— Я вырос на тростниковых плантациях, где меня научили драться и работать, — продолжал Зо. — Именно этим я и собираюсь заниматься. Я рубил сахарный тростник и дрался за доллары у бензоколонки в Гранд-Ансе. Я не стану оправдываться перед вами за такую жизнь, так же как рыба не станет оправдываться, что плавает в море. Другого я не знал. Я бы и дальше так жил, не встреть я ее. — Анайя словно стояла между ними, такая же осязаемая, как аромат бугенвиллей в горшках. — После нашего знакомства все изменилось. Я понял, что не смогу вести прежнюю жизнь. Она заставила меня осознать, что я родился на свет не только для того, чтобы добывать трудом пропитание. Но и для многого другого. Для того же, что и богачи в Петьонвиле[64] и Нью-Йорке.

Доктор не ожидал от Зо такой исповеди и неприязненно воспринял его прямодушие и непосредственность.

— И для чего же?

— Чтобы иметь семью, — ответил Зо. — Чтобы моим детям жилось лучше, чем мне.

— И как же жилось тебе?

— В юности мне сказали, — Зо поднял голову, — что я самый бедный человек в западном мире.

— Лучше скажи-ка мне вот что, travayè. — Леконт был так же высок, как и Зо, и так же могуч, но плечи его под рубашкой казались бесформенными. — Как ты собираешься заботиться о моей дочери и этой твоей семье на доллар шестьдесят центов в день, которые ты зарабатываешь?

— На двести гурдов.

— В Порт-о-Пренсе за двести гурдов не купишь и галлон бензина, — заметил Леконт. — А в Бруклине — и чашки кофе! Неужели ты думал, что я не узнаю? И мне не известно, что происходит в моем собственном доме?

Вернулся посланный с поручением Клод, неся пластиковый пакет, который можно купить на рынке за гроши. Зо, даже не заглядывая туда, догадался, что внутри, но все равно взял пакет и посмотрел. Там лежали поношенные, грязные шлепанцы — последние обломки его гордости. Откуда-то издалека до него донесся голос доктора:

— Я оставлю тебя, потому что ты усердный работник и Поль говорит, что ты один из лучших. Но еще хотя бы проступок, даже самый незначительный, — и тебя вышвырнут вон, — Леконт скрестил руки на груди и воззрился на Зо с высоты своей благополучной жизни. — Без сомнения, эти руки отлично годятся для того, чтобы строить дома и бить людей, но мою дочь они не прокормят. Они не дадут ей той жизни, которую она знает и которой заслуживает. С водопроводом. И электричеством. Мой тебе совет: найди девушку, которая привычна к нищете, — сказал доктор, закрывая за собой дверь, — и обеспечь ее этой нищетой до отвала.