Зо очнулся в кузове муниципального мусоровоза с ощущением, что минули годы. Луна была не в той четверти, а в мозгу звучала молитва мисс Какетт: «Это я вытащила тебя из утробы матери и вернуть обратно уже не могу». У него не просто кружилась голова, Зо вообще не понимал, на каком свете он находится. Он вспомнил про веревку, которая должна была соединять его с миром живых, и тут же почувствовал ее на лодыжке, но теперь ничто не связывало его с былым.

Тело Зо извлекли израильские спасатели при помощи гидравлического молота и огромного домкрата. Его положили за больницей вместе с остальными трупами и ночью погрузили в camion. Вереница грузовиков тянулась по черному шоссе под луной, направляясь на север от города, к пустынной равнине Канаана. Поворот был обозначен красным сигнальным огнем, горящим на побережье. На этом пустынном перекрестке курил сигарету одинокий человек с лопатой на плече, словно дорожный указатель вудуистского будущего.

Это был участок для захоронений в Титаньене. Известняковую равнину прорезали длинные траншеи, и под звездами работал на холостом ходу экскаватор. В свете фар поднимались облака меловой пыли. Когда водитель грузовика подъехал к краю ямы и привел в действие подъемный механизм, Зо выпал наружу вместе с остальными трупами.

На краю ямы работали двое могильщиков, забрасывая тела землей, но, когда Зо воскрес, один из них дал стрекача. Сигарета, которую он курил, выпала у него изо рта.

— Мы что, умерли? — спросил Зо.

Рабочий закинул лопату на плечо и не останавливался, пока не добежал до дороги. Однако другой могильщик продолжил курить.

— Ты — умер, — ответил он. Мужчина вытащил Зо за запястья и предложил ему сигарету. Они курили, свесив ноги в могилу, и под луной, взиравшей на покрытый пеплом остров, вихрилась пыль.

— Мы на том свете? — спросил Зо.

Могильщик, рассматривая красный кончик своей сигареты, сказал:

— На Гаити.

Зо не удивился, словно ожидал этого с самого начала, словно именно таким загробный мир являлся ему во снах. Яма с трупами. Части тела. Земля, брошенная на лицо. Неестественный ветер с залива Гонав. Молодой человек попросил воды и залпом выпил целый литр, а потом еще один. Затем он попросил лопату и стал работать рядом с могильщиком, не останавливаясь, пока его кожа не побелела от известняковой пыли. Когда ручка лопаты переломилась надвое, он стал работать укороченным черенком.

Труповозы ехали всю ночь и весь следующий день длинными караванами, привозя школьников в одинаковых форменных пиджаках. Школа Мальро, пресвитерианская миссия, католический колледж. В сумерках прибыл одиночный грузовик со студентками школы медсестер, без церемоний вывалил свой груз, и Зо прыгнул вслед за трупами с беззаботностью ныряльщика, окунувшегося в море. Он стал перебирать тела. Могильщики оторвались от копки, чтобы посмотреть, как Зо переворачивает девушек одну за другой. Затем он вылез из ямы и, не оглядываясь, зашагал по высохшей равнине.

Зо шел до тех пор, пока не достиг берега моря в деревне Лафито. Поднимающийся прилив и крики чаек столь полно отражали смятение в его душе, что он чуть не утопился и проклинал инстинкт самосохранения, который в конце концов погнал его в глубь суши, по широкой речной пойме к Сиберу и Молеару. Зо почти не поднимал глаз, пока не добрался до улицы Монсеньора Гийу. В этом не было необходимости. Именно такой мир он ожидал увидеть без нее. Все вокруг было изуродованным и изможденным: горизонт просел, горы съежились, дома сгрудились, люди притихли.

Дом, в котором Анайя когда-то жила с кузиной Надин, был похож на все прочие постройки на этой улице. Верхние этажи рухнули на нижние, и Зо смог забраться в квартиру, лишь цепляясь за покореженные хомуты водосточных труб. Он сидел на крыше и вспоминал, как сделал ей предложение: красное кольцо, сочные куски дыни, поцелуй после того, как она сказала «да».

Анайя умерла, и его мечты разбились вдребезги. Он никогда не сможет вернуться в дом Озьяса на холме, чтобы собрать вещи или похлопать старика по плечу и посмотреть ему в глаза. Все это отправилось в костер вместе с памятью о ней, любовью к ней и воспоминанием о том, что он когда-то знал любовь.

* * *

Зо прожил месяцы как потерпевший кораблекрушение моряк, размахивая кулаками и испытывая жажду. Он залечивал раны скипидаром, чему научился у дрессировщиков бойцовых петухов, а печаль — ромом, травкой и насилием. Он скитался по разрушенному городу, стремясь к самоуничтожению, не имея иного хозяина и защитника, кроме самого себя и своей тлеющей ярости.

Потом настало время уличных боев. В каждом районе столицы десятки таких, как Зо, потерявших все и не сумевших справиться со скорбью, лезли в драку, одержимые жаждой разрушения. Зо дрался с человеком, у которого дома погибли четверо сыновей. Дрался с человеком, ограбившим банк и отдавшим деньги соседям. Дрался ради забавы, крови и мести Богу и только потом ради наличных. Разжившись наконец кое-какими деньгами, он понятия не имел, что с ними делать.

Мужчины дрались в маленьких двориках, на перекрестках или на развалинах рухнувших зданий, как актеры на сцене, чтобы весь город мог видеть бой, скандировать и потрясать кулаками. Они приходили на stade gagers, игроки делали ставки, и начиналась драка. Иногда дрались перед петухами, иногда после, в петушиной крови и перьях, когда половина зрителей уже расходилась. Зо сражался без рубашки, лишь повязав вокруг бицепса белый платок, подарок на свадьбу. Он был сам себе тренер и врач, сам бинтовал кулаки, сам залечивал раны. Он ставил все на себя, а потом дрался до победы. Дрался до тех пор, пока сердце не сделалось отчужденным и грубым, как Луна, сошедшая с орбиты.

На ринге Зо вел себя необычно. Могучий, угрюмый, взрывной, иногда он в течение двух минут стоял не шелохнувшись. Его избивали, бранили, плевали в него без оглядки. Каждый удар кулака разжигал его ярость. Его прозвали Булыжником, Дебилом, Горой и, наконец, Гуду — от слова «гудугуду», что в просторечии означает «землетрясение». Потому что перед всплеском бешенства Зо неподвижно замирал на месте. А через мгновение поворачивался к противнику и сворачивал ему челюсть, применив беспощадную комбинацию, названную в честь него «гуду»: удар по почкам, после которого соперник открывался, и окончательный фатальный удар.

Зо славился длинным размахом правой руки и быстрым, неожиданным ответным ударом левой, а также молчаливостью в бою. Он был единственным бойцом, который никогда не похвалялся перед матчем, и когда люди спрашивали: «Вы слышали об этом парне?» — им отвечали: «Wi, за него говорят его кулаки. Его апперкот отрежет любой язык».

Так зарабатывал Зо, забирая главные призы. Он покупал ром, питался бессистемно, жареным мясом и плантановыми лепешками. Давал деньги самым грустным вдовам, самым голодным детям, самым обезображенным калекам. В его душе, из которой Анайю вырвали, точно кость, поселилась боль. Когда приходили благотворители, он отказывался от палатки, в любое время года терзая себя жарой и холодом, дождем и москитами.

Зо обосновался на косогоре, слишком крутом, чтобы его можно было занять под ферму, — высоком и ветреном склоне, который всю зиму окутывали туманы. Его холм находился к северу от города, в гряде, граничившей с братским захоронением в Титаньене, вдали от Черной горы и ото всех прежних знакомых. Зо выровнял участок и сделал уступ, чтобы прятать там свои жалкие холостяцкие пожитки. Все, чем он владел, от замызганной утвари до нестираной одежды, свидетельствовало о его одиночестве. У него имелся набор опасных бритв для бороды, одна-единственная чашка, одна миска и одна вилка без зубца. И ржавый мачете. На его ботинках красовался штамп «Сделано в Америке», но этот мужчина знал, что ничто не вечно.

* * *

Идею драться с солдатами МООНСГ — Миссии ООН по стабилизации в Гаити выдвинул старый приятель Зо, шофер Сабаля Лафортюн. После землетрясения Порт-о-Пренс стал напоминать оккупированный город, который воевал со всем миром. Бразильские морские пехотинцы следили за безопасностью в аэропорту, иорданская артиллерия дежурила на кольцевых перекрестках, сальвадорские национальные гвардейцы патрулировали на противотанковых машинах Мартиссан, а полк шриланкийских ВВС обеспечивал безопасность в пунктах раздачи продовольствия. Лафортюн видел даже американский отряд. Морские пехотинцы высаживались из вертолета «Черный ястреб» на футбольном поле на авеню Маис Гате.

Сабаля предполагал, что Зо, как и остальные его знакомые, которых он не видел со дня землетрясения, погиб, пока не встретил рабочего на stade gager в Дельма. Это был ринг для петушиных боев в нижней части района, где Зо участвовал в сериях поединков каждые выходные марта. Сабаля пришел со своим петухом Ти-Джеймсом, который, по его утверждению, имел доминиканские корни.

Птицы выступали первыми. Бились недолго и остервенело, оставляя в пыли кровь и перья. После того как Ти-Джеймс подрался, Сабаля взял петуха и подошел к Зо, сидевшему на трибуне.

— Сколько ты поставил? — осведомился Лафортюн.

— Я не играю на петушиных боях, — сказал Зо.

— Ты владелец?

Зо ответил отрицательно.

— На кого же ты ставишь?

— На себя, — произнес рабочий, тщательно перебинтовывая кулаки.

Сабаля посадил петуха в клетку и поставил ее на сиденье между ними.

— Как он? — спросил Зо.

— Сдрейфил, как цыпленок, обычное дело, — сказал Сабаля. — А жрет как король.

— Дело не в корме, — сказал Зо. — Главное — ярость, мстительность, любовь к насилию.

Сабаля засмеялся.

— Если ты такой умный, почему не ставишь на петушков?

Зо положил кулаки на бедра и пошевелил ступнями. Расправил плечи и покрутил шеей так, что она хрустнула.

— Это варварство, — ответил он.

Затем снял рубашку и вышел на окровавленный ринг, где только что сражались петухи. Обошел его и сделал несколько выпадов против воображаемого соперника. Зо выглядел как натурщик древнегреческого скульптора. Единственным изъяном идеального тела был длинный шрам на ребрах, напоминавший след от рапиры.

Оппонент Зо был слишком худощав, и Сабаля сразу это понял.

— Ты его убьешь, — сказал шофер.

Оба бойца были без обуви. Зо вышел на ринг, принял устойчивую позу и упер руки в бока. Противник нанес удар, затем уклонился от ложной атаки. Он снова напал, сумев нанести Зо удар в живот справа, однако тот не дрогнул. Он не издал ни единого звука. Когда Зо наконец сделал свой ход, его соперник явно струхнул и внезапно показался очень хрупким.

— Полегче с ним! — крикнул Сабаля.

Зо нанес три быстрых удара, действуя так же аккуратно, как садовник, высаживающий самые драгоценные семена. В нижние ребра справа, в шею слева и, наконец, точно в переносицу. Зо не встал над противником и не помог ему подняться после того, как парень сморкнулся кровью. Он пошел за деньгами. Сабаля приметил, что сумма весьма неплохая.

— Шикарная халтурка, — сказал он. — И никаких первоначальных вложений. Как ты додумался?

— Я никогда не проигрываю, — ответил Зо.

* * *

И вот Сабаля Лафортюну пришла в голову идея проводить международные поединки. Он по-прежнему работал на своем пикапе «шери дуду», однако изменил маршрут таптапа. Устав от бесконечных дорожных работ, шофер переместился из Петьонвиля на запад города. Расстояния стали больше, зато Сабаля здорово экономил на бензине, поскольку теперь не простаивал по шесть часов вдень в пробках. Он работал на маршруте Портай-Леоган — Кафу. Дорога в основном была хорошая, с предсказуемыми затруднениями и выбоинами. Лафортюн за несколько недель освоил выгодные пути объездов.

Каждый день с половины четвертого до четырех вечера Сабаля делал стоянку у гондурасской миссии и вскоре близко сошелся с караульными. Довольно хорошо зная испанский, он выполнял для них мелкие поручения, главным образом покупал наркотики, американские дезодоранты и спиртное. Гондурасцы были сами не свои до кокаина. Сабаля особенно подружился с рядовым Антонином Авендадо, который был мелким воришкой и кулачным бойцом на грязных улицах Сан-Педро-Сулы до того, как полиция предоставила ему выбирать между тюрьмой и армией.

— Думаю, ты выбрал армию, — сказал Сабаля.

— Ты не знаешь Гондурас, — усмехнулся Антонин. — Я выбрал тюрьму. А после нее меня все равно спровадили в армию.

Сабаля поинтересовался, не желает ли его приятель снова принять участие в боях, и гондурасец ответил, что желает.

— Если найдется достойный соперник. Не калека и не психопат.

Две недели спустя Сабаля разыскал Зо на ринге у рынка Куабосаль. Тот только что победил команду, состоявшую из отца с сыном, местных матросов. Зо побил их на одном и том же ринге, разом, одного за другим, отмутузив каждого. А потом стоял в углу с пинтой однозвездочного рома «Бакара».

Сабаля полюбопытствовал: а если бы пришлось драться со всей семьей?

— Они так и хотели.

— Что с тобой сделалось? — спросил Сабаля. — Где та девушка, с которой я видел тебя раньше?

Зо взглянул на бутылку: не осталось ли еще глотка, но она опустела.

— Красивая девушка, — продолжал Сабаля. — Медсестра. Я отвозил ее на вашу свадьбу на Мон-Нуа.

Зо неожиданно взревел и вцепился шоферу в горло.

— Я должен был последовать за ней в ад. Я пытался. — Он отпустил Сабаля, и тот едва не свалился на землю. — В тех классах никого не было. Только погибшие девушки, — Зо сорвал с плеча платок. — И это.

Шофер взглянул на платок.

— «А. и З. 1 января 2010 года». — Он поднял глаза. — Что это?

— Последнее доказательство.

— Доказательство чего?

Зо поморщился, у него по зубам потекла кровь.

— Что это не остров, а корабль. И мы плывем в темную музыку.

Хотя Сабаля не понял и половины сказанного, он знал, что рядом с ним — могучее существо, созданное для темных времен. Зо выходил на поединки не ради денег или славы, но ради насилия в чистом, беспримесном виде. Он хотел драться, и не просто драться, а причинять боль. Это-то и делало его непобедимым на ринге.

— Я пришел не для того, чтобы драться с тобой, — сказал Сабаля, вытирая грязь со штанов. — У меня деловое предложение.

Он стал рекламировать бои с иностранцами — настоящие международные соревнования, где каждый поединок — кубок мира в миниатюре.

— Международные перспективы. Никаких драк с матросами и их приятелями. Ты будешь отстаивать честь Гаити.

Шофер рассказал Зо про Антонина, гондурасского солдата, бывшего чемпиона Центральной Америки в среднем весе. Зо было плевать, пусть даже соперником будет действующий чемпион мира в тяжелом весе.

— Такса — сто долларов США, — добавил Сабаля и помусолил пальцами воображаемую пачку денег. — Все, что от тебя требуется, — стоять и выносить удары, пока не надоест. И даже не важно, выиграешь ли ты.

* * *

В восемь утра Лафортюн заехал за Зо на своем пикапе, битком набитом зрителями предстоящего поединка, после чего они вырулили на национальную автостраду. Обитатели палаточного лагеря высыпали поддождь, чтобы принять душ, и, раздевшись догола и намылившись, торчали в сточных канавах под хмурым небом. В Мартиссане стояла бесконечная очередь за хлебом, какая-то старуха задрала рубаху, вцепилась в свой дряблый живот и угрожающе потрясала им перед наблюдателями ООН.

Гондурасская военная миссия располагалась к западу от города, на болотистой равнине прямо у подножья гор. Обнесенная по периметру высокой оградой со сторожевыми вышками и колючей проволокой, она напоминала лагерь, разбитый римским легионом в варварской стране. Зо и его команду в казармы не пустили, поэтому поединок происходил сразу за главными воротами базы.

Лафортюн подкатил как можно ближе и выехал на травянистое поле. Оно было мокрым от ежедневных дождей. За зеваками, высыпавшими из близлежащих палаточных городков, чтобы поглазеть на бой, подтянулись торговцы жареным мясом и пивом. Гондурасские солдаты и даже офицеры наблюдали за боем с пулеметных вышек, гаитяне окружили место поединка. Соперники сошлись на проплешине в траве, между главными воротами базы и улицей. Перед боем они пожали друг другу руки и попозировали для снимков.

У каждого из противников был свой стиль. Гондурасец Антонин начинал с уличных боев, но совершенствовался в спортзале. У него было тело человека, который тренируется со свободными весами и протеиновыми порошками. Он был взрывной, но негибкий, огромные мышцы сокращали замах его рук.

Зо рос и развивался на улицах. Он был стройнее и быстрее Антонина, потому что долго возил грузы по холмистым улицам. Зо отличали более длинный размах и неравномерное распределение силы: его правая обладала мощью двух рук. Когда он проведет свою комбинацию с хуком, бой закончится.

Зо и Антонин боксировали восемь минут. Раундов не было, и никто из бойцов не был готов к столь длинному поединку, поэтому последние несколько минут получились расхлябанными. Соперники были измучены и висли друг на друге, чтобы не упасть. Гондурасец нанес удар, у Зо в животе точно вспыхнул огонь, застрял в горле, и злобная мстительная скорбь пробудилась и ожила. Зо вытолкнул Антонина с ринга на улицу. Движение вокруг них остановилось; водители грузовиков вылезали из кабин, чтобы поглазеть на драку.

Антонин не мог обнаружить местоположение Зо, чтобы блокировать его, поэтому закрыл глаза и откинул голову назад. Он походил на человека, сражающегося с пчелами. И даже не имел возможности упасть из-за стремительных выпадов Зо, удерживавших его в шатком вертикальном положении. Сильным ударом справа Зо отправил гондурасца на тротуар — промахнуться он не мог. Раздался последний зловещий звук, когда костяшки пальцев Зо врезались в челюсть соперника, и тот рухнул.

Офицеры спустились с вышек и просунули деньги в щель между воротами. Зо отделил от своего выигрыша двадцатидолларовую купюру и сунул Антонину за пояс. После этого Лафортюн сделался промоутером Зо и рекламировал его по всему городу. Он называл Зо лучшим в мире бойцом и превозносил его устрашающую правую. «Он никогда не ходил в спортзал, — похвалялся Сабаля. — И не знает, что такое боксерская груша. Но Зо отправит твоего парня в каменный век».

В последующие недели Зо дрался с иорданским лейтенантом с бородой до самых глаз, перуанским футбольным чемпионом с убийственным хай-киком, филиппинским рядовым, чья тактика заключалась в том, чтобы придвинуться поближе и нанести как можно больше ударов.

* * *

Дешевый доминиканский ром, который пил Зо, вскоре разочаровал его ненасытную печаль, и Зо отправился на поиски самого убойного клерена на острове. Он пил клерен, настоянный на смоле момбинового дерева, вызвавший у него трехдневную эрекцию. В горах за Шапотьо отведал ром на древесных листьях, после которого его потянуло на уксус и померанцы, словно беременную женщину, так что Зо вернулся домой с корзиной цитрусовых и в течение двух дней питался только ими.

Затем до него дошел слух об Августо Куансе, уличном винокуре, изготовляющем напиток под названием «ти-во-во», «крошка великан»: говорили, будто он переворачивает восприятие окружающего мира. Говорили, что под влиянием ти-во-во храбрецы становятся трусами, тихони — буянами, а христиан оседлывают лоа[134]. Напиток пользовался такой широкой известностью, что его начали экспортировать в Доминиканскую Республику, и дело спорилось.

Августо продавал свой ром в Леогане — городе, славившемся винокурнями и духовными практиками, а также тем, что эпицентр землетрясения находился именно в нем. Все бетонные здания в границах Леогана были разрушены.

Зо нашел Августо Куанса там, где ему указали, — на перекрестке с шоссе Жакмель, но торговец отказался продавать парню ром.

— Я ведь не воду продаю.

— Я бы не явился из Потопренса за водой.

Тележка Августе представляла собой шкаф-комод на колесиках, но вместо одежды этот высокий предмет мебели был заставлен пузырьками с настойками; каждое из снадобий предназначалось для лечения конкретного симптома и сопутствующего ему духовного недуга. Лекарство от мужского бесплодия не только излечивало эректильную дисфункцию, но и увеличивало выработку тестостерона, восстанавливало пошатнувшуюся уверенность в себе и уменьшало отек простаты. Хозяин тележки подключал к автомобильному аккумулятору лампочку и маленький радиоприемник, и клиенты собирались вокруг послушать музыку, одурелые, словно курильщики опиума.

— Ти-во-во не для хороших времен, — сказал Августа.

Зо ответил, что жизнь не баловала его хорошими временами.

— Я потерял при землетрясении жену. Мы были женаты двенадцать дней.

Августа поднял взгляд от своих бутылочек. Он чуть не спросил было, действительно ли Зо ее любит, но этот вопрос оскорбил бы убитого горем кулачного бойца, стоявшего перед тележкой. И тогда торговец, порывшись в своем шкафчике, достал набор лабораторных пузырьков.

— Я долго изучал психосоматические эффекты металлов, — сказал он. — Золото для виски. Медь для рома. Серебро для чистого тростникового рома. — Он показал Зо колбу с прозрачной жидкостью и металлическими чешуйками на дне. — Исследования проводятся в горнодобывающих регионах Венесуэлы, богатых всеми видами минералов, но бедных продуктами питания, — с помощью бюретки Августа извлек небольшое количество зелья из коричневой бутылочки и сосредоточенно отсчитал двенадцать капель в чистый тростниковый ром. Стремительная пурпурная струя пронзила жидкость, точно удар молнии, и клерен вдруг показался чище воды.

— Что это?

— Доминиканцы называют эту штуку manzanilla de la muerte, — сказал Августа, глядя на пузырек. — Манцинелла[135]. Она убила Понсе де Леона[136].

— А что случилось с Понсе де Леоном?

— Он заснул под деревом манцинеллы на берегу и умер через два дня. задохнувшись гноем.

— Это и произойдет, если выпить твое зелье?

— Примерно, — Августа подул на жидкость, и снадобье запузырилось. — У каждого человека по-разному, разумеется, в соответствии с его природой и честолюбивыми намерениями. Понсе де Леон отправился на поиски источника вечной молодости и в итоге был съеден аллигаторами, но большинство из нас не едут к источнику вечной молодости.

— Поверь мне, — сказал Зо, — у меня нет желания жить вечно.

Он заплатил за пинту, вытащил из бутылки пробку и сделал большой глоток. Лист лимонной вербены не пустил жидкость дальше передней части языка, но когда он сполз, Зо ощутил горький привкус алкалоида в глубине рта. Язык запылал, глаза отчаянно заслезились.

— Да не так! — проворчал Августа. — Без голоса останешься.

Зо сделал еще один большой глоток и покачнулся на пятках.

— Мне и сказать-то почти нечего, — пролепетал он. Лампочка потускнела и снова вспыхнула.

— Я не боюсь аллигаторов.

Лампочка стала похожа на электрическую радугу, сверкавшую в темноте.

Августо умолял парня притормозить.

— Не думай, что это напиток или даже лекарство. Считай, это яд, приятель. Пэ-аш у него примерно такой же, как у хлорного отбеливателя.

Но было поздно. Зо уже обжег себе горло и, добравшись до манговых плантаций на окраине города, начал плеваться ярко-красной кровью. Парень прошагал по шоссе четырнадцать миль до Марьяни, все больше пьянея. Там на равнине находился канадский полевой госпиталь, и окружающая местность походила на зону военного протектората. На очищенных участках тростниковых плантаций были разбиты огромные лагеря, их обитатели, как побежденные солдаты, стояли у своих палаток на ветру.

В Бизотонском парке Зо обхватил голову руками, а затем сделал несколько небольших глотков из бутылки. Она была уже наполовину пуста, а у него началось жуткое головокружение. Ти-во-во шаг за шагом перевернул его восприятие, а потом и соображение. Зо не ощущал дождя, потому что кожа у него задубела, точно шкура животного. Даже ром утратил прежнюю горечь; он сделался сладким и чистым, как вкус воды во рту. Окружающий мир сильно отдалился, будто Зо смотрел на него в бинокль не с того конца.

В Гард-Коте он наблюдал, как накатывают на берег волны, и ему чудилось, что он в море, плывет по этим волнам, в воде полно голодных акул, а его лодка тонет.

В Кафу он одиноко боксировал под моросящим дождем, и жители глазели на него со своих крылец. Мальчишки, игравшие в камешки под свесом крыши, спорили о том, кто он такой.

— Это преступник, сбежавший из тюрьмы, — сказал один. — Из блока «Титаник».

— Американский гангстер, которого депортировали из Майами.

— А вот и не угадали, — сказал еще один паренек. Он бросил камешек и выиграл еще один. — Это Ле-Бруэтье, — он снова бросил камешек и забрал два.

— Откуда ты знаешь?

— Я ехал в его тележке.

Это был Венс Ноэль. Он жил с матерью в Бизотонском лагере; она послала его раздобыть риса, предупредив, чтобы не возвращался с пустыми руками. Венс, не любитель попрошайничать, задержался, чтобы поиграть в камешки.

— Нас в повозке было восемь человек, — продолжал Венс. — Бруэтье поклялся доставить нас в больницу в центре города или погибнуть по дороге. Но мост над Аллигаторовым каналом рухнул.

Вскоре Венс заставил приятелей поверить в чудесного Ле-Бруэтье, и к тому времени когда Зо покинул Кафу, за ним следовала порядочная толпа, которую возглавляли Венс Ноэль и его друзья с игральными камешками в карманах.

* * *

Зо пропустил мимо ушей предупреждение Августе о том. что у яда длительный период полураспада и что при попадании в кровь его действие усиливается. К тому времени как молодой человек добрался до оживленного кругового перекрестка в Табарре, он казался себе собственным призраком на этом свете. Если в Бизотоне у него зародилось слабое подозрение, что его руки ему не принадлежат, то в Табарре он окончательно убедился, что сердце его давно перестало биться, внутренности гниют и вообще он мертв с двенадцатого января.

Шатаясь, Зо выбежал на проезжую часть, размахивая мачете. Водители грузовиков сигналили и костерили его на чем свет стоит с высоты своих окон, но один только взгляд Зо — и они тут же закрывали рты. Этот полоумный с желтушными глазами и окровавленными губами, размахивавший мачете размером с абордажную саблю, напоминал пирата, вознамерившегося свести старые счеты.

Мальчишки последовали за ним к волнорезу.

— Это не Карибское море, — крикнул Зо. — Дальше земли нет.

— А как же Флорида? — спросил Венс.

— Флорида — сказка, которую любят рассказывать старики, — он указал в глубь острова, на холмы. — Это даже не Порт-о-Пренс, Венс. Это lanfe[137]! Мы здесь не горожане, а мертвецы в аду. Слушай! Tande m! Когда-то люди умирали и их хоронили в земле, Венс. Но теперь умирает так много людей одновременно, словно остров не может их вместить. Как только их хоронят, они тут же возвращаются и продолжают свое омерзительное дело.

У Венса единственного среди мальчишек хватило смелости заговорить:

— Почем ты знаешь?

— Меня увезли на грузовике, чтобы похоронить в Титаньене.

— И что же?

Зо повернулся к мальчишкам и ткнул в их сторону острием длинного ножа.

— Я очнулся. Равнина там плоская и бледная, как на Луне. Песок такой белый и мелкий, что от него потом не отряхнуться.

— После чего?

— В Титаньене только одно занятие, Венс. Копать могилы. Вот я и копал. Всё глубже и глубже. Уходил под корни и камни — и еще глубже. Хотел докопаться до подземной страны, где живет Гудугуду.

«Гудугуду» — это звукоподражание: если произнести его десять раз подряд, то получится звук, какой издают сотрясающиеся здания.

— Что тебе было нужно от землетрясения?

— То же, что и тебе, Венс. Ты ведь хочешь, чтобы твой брат вернулся, правда? — Зо повернулся и посмотрел на мальчика. — И еще я желал отомстить. Заставить его заплатить, — он поднял мачете и взмахнул им под дождем. — По одному удару за каждого мужчину, женщину и ребенка.

Его фехтовальные приемы заставили зрителей разбежаться — всех, кроме маленького мальчика Венса, который не унялся, даже когда услышал свист приближавшегося клинка Зо, рассекавшего струи дождя.

— И как оно выглядит? — спросил Венс.

— Было слишком темно.

— Насколько темно?

— Темно, как в гроте Кунубуа, — сказал Зо. — Я его не увидел. Но услышал. Оно стучит кузнечным молотом. Перемалывает зубами кости. — Зо наклонился над тротуаром и процарапал ножом три четкие линии. — Гудугуду, Гудугуду.

Потом наступила такая тишина, что стал слышен шелест дождя.

— Я ощутил жар в центре Земли, — проговорил Зо. — Такой же, как жар солнца, но без света, как лихорадка, которая сжигает тебя изнутри.

— И как оно выглядело, когда ты в конце концов увидел его?

— Толстое, как носорог, и такого же цвета, — ответил Зо. — Я обозвал его Детоубийцей и Костоломом. Знаешь, что оно сделало? — Зо помолчал. — Уставилось на меня и рассмеялось, и когда оно рассмеялось, Порто-Пренс затрясло. У белых это называется афтершок. Знаешь, что оно мне сказало? «Три восьмых железа не выдержат десятитонную крышу. А в смеси, из которой изготовлены панели, слишком много песка».

— Но ты же его поймал, правда? Ты заставил его заплатить!

— У меня при себе по-прежнему был нож, — сказал Зо. — Я рубил направо и налево. В мгновение ока я оказался рядом с ним и приставил клинок к его горлу.

Зо описал ножом неровную дугу под дождем: сначала вверх, потом вниз. Сделал ложный выпад, замер, напал, отразил удар. С минуту он выглядел настоящим героем. Мужчина и мальчик представили себе, как одинокий воин бросает вызов землетрясению в его собственном логове в центре Земли, требуя возмездия за всех людей. Но затем Зо поскользнулся в своих изношенных шлепанцах. Потерял равновесие и рухнул на колени. Мачете звякнуло о мостовую. А дождь все лил и лил.

* * *

Венсан Леконт находился в своем офисе близ аэропорта до десяти вечера. Столько времени ему потребовалось, чтобы успокоить швейцарского уполномоченного, обеспокоенного обвинениями в коррупции.

— Я ему сочувствовал, очень. Совершенно искренне, — рассказывал Леконт Клоду, когда они наконец сели в машину и поехали домой. — От него хотят, чтобы он отчитался за каждый пенни. Мы с ним оба знаем, что подобный отчет лишь покажет, что масштабы коррупции куда серьезнее, чем представляется.

Клод доехал до круговой развязки в Табарре, к востоку от аэропорта, где сходятся авеню Туссен-Лувертюр, бульвар Пятнадцатого Октября и улица Флерио. Там машина угодила в пробку.

— Мы уже близко? — спросил Леконт.

— На полпути.

Затор сковал все три магистрали, включая улицу Флерио, куда они направлялись. Вереница машин исчезала за пеленой дождя. Клод обдумывал альтернативные маршруты до Бель-Эра, и тут перед ним на дорогу выскочил Зо, опьяневший от ти-во-во.

— Включи дальний свет. — велел Леконт. — И дворники.

Он. видимо, ожидал, что Зо смоет дождем, но через чистое стекло увидел его еще отчетливее. Парень с бутылкой в одной руке и мачете в другой напоминал марона[138], сбежавшего от революции в горах. Появившись, он почти тут же исчез, сопровождаемый толпой мальчишек, бросавших камни и плясавших в промокшей одежде. Леконт открыл дверцу и вышел под моросящий дождь, хотя Клод пытался его остановить.

Эта неприглядная кольцевая развязка, в разгар дня такая знойная и пустынная, к полуночи обретала карнавальный вид. Тут продолжали работать мальчишки, торговавшие солнцезащитными очками, сидели за прилавками с жареными лакомствами уличные повара. Длинный, как абордажная сабля, покрытый ржавчиной мачете блестел в свете фар, когда Зо поднимал его над головой.

Леконт добрался до края круговой проезжей части в тот момент, когда Зо должен был вот-вот исчезнуть среди беспорядочных лавчонок, и не раздумывая выкрикнул его имя. Рабочий замер на месте. Разрушенные хибарки поливал ледяной дождь. Когда Леконт позвал его во второй раз, Зо неуклюже развернулся, размахивая ножом и отхлебывая из бутылки. Спотыкаясь, хватаясь за машины, чтобы не упасть, проклиная водителей, он стал пробираться сквозь поток машин. Один раз упал и позвал Венса Ноэля. Мальчик оказался тут как тут.

— Mw la, brouetye[139]. Обопрись на плечо.

При его приближении люди бросались врассыпную, разворачивали велосипеды, убегали, толкая перед собой тачки. Все, кроме Венсана Леконта, который стоял неподвижно, пока они не остались вдвоем, он и Зо, одни на этом широком тротуаре, точно враги, явившиеся свести счеты.

Глаза Зо были желтушными, налитыми кровью. В волосах застряли травинки. Рубашка разорвана от подмышки до воротника. Но несмотря на отпечаток, наложенный месяцами дикой жизни, и синяки на лице, похожие на татуировки, Леконт узнал черты, навсегда врезавшиеся ему в память: непоколебимую осанку, гранитный лоб диктатора и огонь во взгляде, вызывавшие в памяти образ Макандаля[140], сгорающего на костре. Зо тяжело дышал, плечи его поднимались и опускались.

— Выпивка тебя убивает, — проговорил Леконт. — Ты едва стоишь на ногах.

Зо поднял бутылку и, держа ее в трех дюймах от рта так, чтобы было видно, осушил ее до последней горькой капли.

— Эту дрянь практически не дистиллируют, — сказал Леконт. — Кожа у тебя пожелтеет. Тебя будет тошнить каждое утро.

— У меня черная кожа, — возразил Зо. — А тошнит все время.

Какие-то колдовские чары вкупе с магнетической печалью Зо приковали Леконта к месту.

— Мой медицинский чемоданчик в машине, — сказал он. — Может, я тебя осмотрю?

— Думаете, ваши антибиотики сумеют меня вылечить?

— А что с тобой?

— Губа разбита, — ответил Зо. — Фингал под глазом. Паразиты. Синяк в том месте, до которого мне не дотянуться. — Он взмахнул мачете. — Я хочу пить, но пить нечего. Я голоден, но ни одним блюдом этого голода не утолить. — Он рассек клинком дождевую завесу. — Я сплю на земле, потому что не выношу, когда вокруг меня стены.

— Почему бы тебе не опустить нож? — предложил Леконт.

Зо уставился на свое оружие.

— В мачете нет ничего плохого.

— Это как пистолет в руках, — сказал Леконт. — Ничего хорошего от него не жди.

— Пистолеты просто убивают людей. Но manchèt[141]… — Зо поднял клинок и взмахнул им. — Этим ножом я могу срубить манго в горах и сделать из его ствола лодку. Я могу уплыть на этой лодке в Америку и заработать там миллион.

— И что ты будешь делать с такими деньжищами?

Зо устало поднялся на ноги и стоял, пошатываясь от рома, как боксер, уклоняющийся от воображаемых ударов.

— Сожгу их на карфурской свалке, — ответил он. И внезапно стряхнул с себя отсутствующий вид. Молодой рабочий в упор посмотрел на Леконта, и доктор тут же ощутил на себе его пристальный взгляд.

— Я пытался разлюбить ее, — пробормотал Зо. — Принимал всевозможные снадобья, пил разные зелья. Мне велели выпить настойку горькой китайской травы, и я выпил. Велели искупаться в реке после наступления темноты, и я искупался. Но это лишь удвоило мою любовь к ней. — Он посмотрел на Леконта так, словно искал сочувствия. — У меня была лихорадка. Я уставал, но был не в силах заснуть.

— Ты описываешь слабоумие или горячечный бред, — ответил Леконт. — Возможно, это брюшной тиф.

— Я болел малярией. И любовью, — возразил Зо. — Не так уж сильно они различаются. Ночная лихорадка. Пустота в желудке. Ощущение, будто из тебя зачем-то выкачали всю кровь.

Он что-то выкрикнул — это было не слово, а вопль истерзанного сердца. Он проклинал Озьяса и его бруэт, иностранных солдат и их никчемные правые хуки. Он развязал носовой платок, который носил на руке, и бросил его на тротуар, словно белый флаг капитулянта. А потом ушел, лавируя среди мотоциклов, огрызаясь на водителей, возвращаясь в свою привычную жизнь с ее жарой и разрухой.

Толпа разошлась. Больше смотреть было не на что. Уличные повара потушили костры, машины тронулись под дождем. Клод Жюст свернул на улицу Флерио, и тут они заметили Венса Ноэля, одиноко шагавшего в попутном направлении. Машина остановилась, и Леконт опустил стекло.

— Залезай, — сказал он. — Мы тебя подвезем.

Венс забрался на заднее сиденье и сел, прислонившись к дверце.

— Куда тебе?

— В Бизотон.

Леконт велел шоферу ехать в Бизотон.

— Ты хорошо знаешь этого человека с ножом? — спросил он.

Венс дрожал. По его лицу струилась вода.

— Думаю, так же, как и вы.

— Я его совсем не знаю.

— Я тоже.

— Как ты его называл?

— Ле-Бруэтье.

— Откуда такое прозвище — Возница?

— Вы что, не слышали по радио? — Венс стряхнул с волос капли. — Он на своем бруэте отвез восьмерых незнакомцев в больницу в центре города.

— Когда?

— Douz Janvye, — ответил мальчик. — Двенадцатого января.

— Откуда ты знаешь?

Мальчик вздернул подбородок и поднял правую руку.

— Меня зовут Венс Ноэль, — гордо представился он. — Я ехал в тележке Ле-Бруэтье всю дорогу от Во-Неретта.