Озьяс считал, что она умрет с ним, его тайна, которая, собственно, никакой тайной и не была. Не то чтобы он ни с кем не мог ею поделиться, нет, он рассказывал об этом всем встречным. Торговке носками — над ее товарами, электрику — на его лестнице, поварихе — у кипящих кастрюль. В антильских сумерках старик громогласно объявил об этом со своего двора, но его услышали лишь фиолетовая земля, убегавшая к морю, собаки, лающие на холмах, и соседи, крикнувшие старику, чтобы заткнулся и дал им поспать.

— Она жива, — проговорил Озьяс. — Ее вытащили.

Но людей не интересовала Анайя, как не интересовал и жалеющий себя старик. Единственное, что они хотели знать, — где Зо, если это его рук дело. Мадам Зюлю прямо спросила об этом Озьяса через пять дней после прихода двух студенток.

— Мы слышим тебя, старик, каждый божий день слышим. У нас свои печали и потери. Мы устали от твоих неприкаянных шатаний по улицам. Каждый второй боится выходить вечером в одиночку. «Она жива! Она жива!» Ну и отлично, Озьяс, ей повезло. Но мы ведь тоже живы. Нам хочется знать другое, а ты не говоришь: жив ли Зо? Неужто он уцелел? Я не видала Зо.

Пораженный Озьяс умолк. Тогда-то он и понял, что дело не в самой тайне, которую он не мог открыть, а в том, что единственный человек, которому нужно было узнать эту тайну, умер.

Визит студенток-медсестер вселил в Озьяса новую безумную надежду. Он решил, что если Анайя спаслась, то и Зо тоже. И однажды днем отправился на его поиски.

Ранним утром Озьяс пересек равнину с мешком-макутом, как человек, которому есть куда идти и что продавать. Он шел до тех пор, пока не заболела нога, а костыль не натер подмышку. Весь его мир лежал, опустошенный, под солнцем. Шестьдесят тысяч человек обитали в Бизотонском парке под натянутыми простынями, и Озьяс не видел ни одного знакомого лица. Люди спали вдоль национальной автострады, ставили палатки даже на разделительной полосе, собирались на городских площадях. Если палаточные лагеря оказывались слишком большими и убогими, старика охватывало отчаяние, что он никогда не сможет найти Зо или получить хоть какие-то сведения о нем.

Озьяс не узнавал города, в котором прожил всю жизнь. Восток больше не был востоком, а запад западом. Старик начал путаться. Он забредал не на те улицы, искал не те ориентиры. Провел несколько часов в Бурдоне, разыскивая Бурдон. Но окончательно его доконал Фор-Насьональ. Хотя несчастный калека прошагал из конца в конец авеню Пуплар и рю Фор-Насьональ, он не смог обнаружить никаких признаков оживленного района, который, сколько Озьяс себя помнил, всегда находился между этими двумя улицами. Старик шел по жаре, пока у него не закружилась голова, и тогда он опустился прямо на тротуар. Какой-то юноша, толкавший тележку со льдом, взял его под руку и перетащил в тень.

— Пожалуйста, — жалобно обратился Озьяс к продавцу льда. — Я не понимаю, где очутился. Я искал Фор-Насьональ.

— Можете больше не искать, — ответил продавец, давая старику кусочек льда. — Вы на улице Фор-Насьональ. А вот, — он указал на оголенный склон перед ними, — холм Фор-Насьональ.

Озьяс выронил лед. Фор-Насьональ — Национальный форт — был назван в честь цитадели, возведенной на вершине холма, и славился прекрасным видом на залив. На склоне концентрическими кругами располагались тысячи жилых домов, а внизу, вдоль центральной улицы, выстроились десятки деловых зданий. Но когда поверхность холма Фор-Насьональ содрогнулась от подземных толчков, целый район растаял, словно сон. Холм и равнину под ним накрыла лавина разрушений, и завалы сравнялись по высоте с телефонными проводами, растянутыми на столбах.

— В Порт-о-Пренсе есть районы, которых никогда не было на картах, — промолвил Озьяс. — Но теперь их нет и на земле. Нынче от них остались одни названия, и только.

Старик вернулся к себе и не выходил из дома три недели. Варил кофе при свете звезд и провозглашал, что бруэтье умер и в этом мире, и в его сердце. А потом лег в траву, как тифозный больной, который уходит в заросли, чтобы умереть в одиночестве. Соседи посылали к нему детей с яйцами и хлебом, но Озьяс прогонял их до тех пор, пока они не перестали приходить. Дети слышали, как старик с кем-то разговаривает: его собеседником был петух Ти-Зом. Весь день шел спор насчет домашнего распорядка и ужина. Спор продолжался долго, но Ти Клис победила даже из могилы.

Однажды после обеда Озьяс прикончил бутылку рома «Барбанкур», которую хранил семнадцать лет, и начал разговаривать со своей отсутствующей ногой.

— Ты где, трусиха? — старик обвинял ногу в неумелости и возлагал на нее ответственность за свою теперешнюю хандру. — Он взялся за то дурацкое дело, чтобы найти ее. А она дожидалась нас! — Он сидел в темной кухне, хлеща ром прямо из бутылки. — Если б только была цела моя нога! — воскликнул Озьяс. — Будь у меня вторая нога, я бы спас его. Я бы спас их обоих.

* * *

Прежде сад Озьяса был гордостью Мон-Нуа, он славился своими сочными помидорами и толстыми баклажанами. Но когда Анайя наконец приехала сюда в июне, она обнаружила, что грядки заполонили сорняки, а виноград, разросшийся на шпалерах, одичал. Когда-то фруктовые деревья Озьяса были украшены корягами, цветными стеклышками и зеркалами, а теперь все это валялось у корней среди паданцев. Было заброшено даже драгоценное дерево кешью, а огромные яблоки гнили на земле.

Просо так вымахало, что его высокие желтоватые метелки доставали почти до карниза дома. Анайя едва могла разглядеть строение среди зарослей, не говоря уже о старике, но знала, что Озьяс где-то здесь, потому что он велел непрошеному гостю убираться.

— Ты даже не знаешь, кто это, — ответила Анайя.

Из-за дикого винограда высунулся пятнистый боевой петух в три фута ростом. Он угрожающе покосился на Анайю, зазвенел медными колокольчиками на шпорах и двинулся через двор. Вслед за ним появился Озьяс, без рубашки, настоящий коротышка на фоне выросшей травы. Старик размахивал длинной садовой мотыгой.

— Ти-Зом, — закудахтал он. — Пистолетик! Детонька моя! Касатик!

Петух остановился и обернулся. Озьяс сунул руку в карман.

— Ты ведь не плохой мальчик, правда? — спросил он, протягивая птице полную ладонь кукурузы. — Ты знаешь, что это мир вокруг плохой.

— Он похож скорее на сторожевого пса, чем на петушка, — подала голос Анайя.

Озьяс поднял голову. Правый глазу него был мутный и белый, как жемчужина.

— Зом был настоящим убийцей, — проговорил он. — Истинный боец. Маленькое чудище Папа Пикана. Но теперь он мой, и мы больше не деремся, верно? — обратился он к петуху.

— А где Пикан?

— Погиб при землетрясении. — Озьяс посмотрел на птицу. — Вот так я и заполучил его проклятого петушка, — старик протянул руку, и птица приблизилась к нему. — Ты оказался хорошим другом. Был рядом с ним до самого конца.

— Озьяс, — промолвила Анайя, — ты что, не узнаешь меня?

— Глаза уже не те, что раньше, — ответил Озьяс. — Доктор говорит, что даже мои катаракты страдают глаукомой. Но и на этом полутемном склоне, и при таком плохом зрении, и несмотря на то что ты сильно изменилась, — он наконец набрался храбрости и посмотрел ей в лицо, — я все равно вижу, что это ты.

Анайя продемонстрировала ему проплешину на голове.

— Волосы там больше не вырастут, — сообщила она. Потом показала длинный пурпурный шрам, пересекающий голень. — Я чуть не потеряла ногу.

— Я имею в виду не эти перемены, — ответил старик.

— А какие?

Глаза Озьяса затуманились.

— Ты похожа на женщину, которая выплакала все свои слезы.

Анайя обняла его. Она задержалась в крепких объятиях калеки, вдыхая запах пота с его волос.

— Я пытался, — начал Озьяс. — Я любил его.

— Знаю, — ответила девушка. — Я тоже его любила. Озьяс отвел ее в огород.

— Мы стояли вот здесь, когда начало трясти.

У Анайи было ощущение, что она стоит на следах Зо. Тут, на склоне горы, она чувствовала себя ближе к нему, чем последние пол года.

— Все, чего он хотел, — это найти тебя. Зо взял бруэт только затем, чтобы было на чем привезти тебя домой. Но превратить его в скорую помощь? — Озьяс покачал головой. — Это была моя идея. Это я его заставил. Принудил его, как осла за подачку, провезти нас через полгорода.

Старик и девушка стояли плечо к плечу, созерцая сумеречный пейзаж.

— Видела бы ты, — продолжал Озьяс. — Его последний пробег был невыразимо прекрасен. Какая стать, какая техника! Как он двигался, везя последний в жизни груз! — Он взглянул на Анайю. — По сосредоточенности и целеустремленности, по плавности шага никто с ним не сравнится. — Старик поведал, как Зо в одиночку втащил по склону Аллигаторова канала бруэт с четырехсотдвадцатикилограммовым грузом. — Я снова и снова делал подсчеты. Угол наклона был таков, что одолеть его могла скорее летящая птица, чем человек на двух ногах.

— Вы добрались до больницы?

— Да.

— Mw pa kompran[132].

Озьяс рассказал об очевидцах подвига Зо, которые уложили его в повозку после того, как он упал, и довезли до конца пути.

— Что случилось в больнице? — спросила девушка.

— Я на пять минут закрыл глаза. Всего на пять минут! А Зо уже готовился лезть за тобой в класс. Каску надел, как последний дурак! — старик покачал головой. — Там была смертельная ловушка. Тебе это известно куда лучше, чем мне. Подземные толчки не прекратились.

— Почему ты не остановил его, Озьяс?

— Думаешь, я не пытался? Ты ведь знаешь, что это был за человек! Не готовый идти на компромисс. Зо презирал полумеры и постоянные маленькие поражения, которых требует от нас этот остров. У него было твое расписание занятий, и он уверовал в него, как иные веруют в Священное Писание.

По деревьям пробежал ветерок, и на землю с глухим стуком упало перезрелое манго.

— Двое рабочих из городской дорожной бригады в конце концов просунули его через крышу, — продолжал Озьяс. — Подняли такой грохот, что и мертвые бы воскресли. Ножовки, отбойные молотки. Тра-та-та-та-та! Я-то думал, они спасатели, настоящие герои. А на самом деле они просто копали ему могилу.

Анайя представила свой класс перед землетрясением. Студенток, столпившихся у аппарата УЗИ.

— Он погиб в классе Какетт, когда искал меня?

Озьяс взял девушку за запястье и заглянул ей в глаза.

— Подземные толчки не прекращались, — сказал он. — Произошел еще один.

С минуту они молча стояли на склоне холма. Старик держал Анайю за запястье, глаза его затуманили катаракта и слезы, а город под ними был покрыт огромными темными пятнами районов, в которых не было электричества.

— Vwa l[133], — произнесла Анайя. — Я действительно слышала его голос. Все это время мне казалось, что у меня была галлюцинация, вызванная потерей крови и шоком.

— Хочешь сказать, что Зо нашел тебя?

— Он говорил со мной.

В душном воздухе реял дым от горящего мусора.

— И что же он сказал?

— Велел мне закрыть глаза и думать о королевских спинорогах и теплой воде на пляже Таино, где он учил меня плавать. Ты знал об этом, Озьяс? Он научил меня плавать.

Озьяс увел Анайю из сада и усадил на пластиковый стул.

— Есть у меня одна вещь, которую тебе, возможно, захочется увидеть.

— Какая вещь?

— Kod la.

— Веревка?

— Та, которую привязали к его лодыжке, когда он пошел за тобой. Ребята думали, что с ее помощью он сумеет выбраться назад. Зути сумели удержать его во время толчка. Они вытягивали веревку фут за футом, но, когда выбрали всю, на конце оказался не Зо.

— А что?

Озьяс покачал головой.

— Обломок бетонной плиты. Он привязал вместо себя кусок бетона.

* * *

Этот кусок светлого бетона мучил Озьяса больше всего. Он являлся ему во снах, но даже и во снах возникал в самых диковинных местах. Старик привел Анайе пример. Однажды ему приснилось, что он работает в своем огороде туманной ночью и запинается об этот самый кусок на грядке с мексиканскими огурцами.

— С мексиканскими огурцами, — повторил Озьяс. — Мальчик любил мексиканские огурцы — и в супе, и не в супе.

— Думаешь, под видом бетона тебе приснился Зо?

— А кто же еще? Упертый. Потерявшийся. Суди сама.

— Они еще у тебя?

— И бетон, и веревка.

Озьяс вернулся с дамской сумкой, которая когда-то принадлежала его жене и в которой он хранил все дорогие сердцу вещицы. Он вытащил оттуда веревку, которая была привязана к ноге Зо, — желтый нейлоновый трос, испачканный землей и протертый в месте, где его проверяли.

Анайя пропустила его сквозь пальцы.

— Похожа на трос, которым вы привязываете груз к бруэту, — сказала она.

— Веревка — это не главное, — ответил Озьяс. — Ты должна понимать, что главное — тот узел, которым Зо закрепил обломок плиты. Не обычный грузчицкий, а очень специфический морской. Называется двойной беседочный.

На Анайю это, по-видимому, не произвело впечатления.

— Он напоминает выбленочный, — объяснял старик. — Сложный узел, которому я научился у моряков бразильского торгового флота. А потом научил Зо.

— И при чем тут это?

— Его не спутаешь с выбленочным узлом, — сказал Озьяс. — Для него нужны время, определенный умысел и холодная голова. Я думаю, Зо пытался нам что-то сказать.

Старик снова полез в сумочку. Он отыскал в ее недрах кусок бетона, завернутый в вощеную бумагу, словно кусок мяса. Достал его, развернул, подержал на ладони.

— Возьми, — проговорил он.

Анайя взяла кусок.

— Закрой глаза.

Она повиновалась.

— Сосредоточься.

Девушка вспомнила классную комнату, запах лабораторных химикатов. Вспомнила, как в темноте дотянулась до руки Зо.

— Что он тебе говорит?

Анайя открыла глаза.

— Что это я должна была умереть в том классе, — ответила она. Кусок бетона оказался довольно увесистым и раскололся, когда девушка уронила его. — Неудивительно, что школа рухнула, — заметила она.

Озьяс опустился на траву и сгреб осколки.

— Не уходи, — сказал он. — Есть еще одна вещь, которую ты непременно должна увидеть.

— Хватит! — отрезала Анайя. — Я устала от призраков и реликвий. Я хочу провести целый день, не думая о том, что мельком заметила Зо в каком-нибудь лагере или на перекрестке. Хочу проспать всю ночь, не видя его во сне.

Озьяс снова порылся в сумочке и нашел то, что искал, — одинарный листок, вырванный из записной книжки.

— Накладная, — сказал он. — От транспортной компании «Озьяс и сын».

Старик относился к этому листку так же почтительно и суеверно, как к веревке и куску бетона, и Анайя неохотно взяла его.

— Последняя накладная Зо, — сказал он. — Это пассажиры его последнего пробега.