Во вторник, двенадцатого января, Венсан Леконт, ощутив слабое сотрясение, выскочил из своего кабинета в вестибюль. Было шестнадцать часов пятьдесят три минуты, деревянные ставни на окнах были закрыты, огромный потолочный вентилятор перемешивал душный воздух. Коллеги доктора собрались вокруг стола его секретарши. Доктор Божоле, один из заместителей, кивнул на секретаршу.

— Сандра считает, что американцы проводят испытания оружия.

Сандра улыбнулась.

— На атолле Бикини, — пояснила она. — Не слишком-то они жалеют острова.

Леконт вернулся к работе, но все валилось у него из рук. Он почувствовал облегчение, когда в дверях появился Божоле.

— Пойдем, ты тоже должен послушать.

В вестибюле было включено радио, и Сандра шик нула на них.

— Землетрясение в Порт-о-Пренсе, — прошептала она.

Голос диктора был похож на сигнал SOS с тонущего корабля. Возбужденный, приглушенный помехами, он преодолел тысячу миль.

— Вещают из церкви в Болоссе[121], — объяснила Сандра. — Это единственная работающая станция в столице.

Они снова услышали диктора, умолявшего о помощи: доминиканцев, кубинцев, американцев, а потом Бога, именно в таком порядке. Всплеск помех прервал передачу, после чего снова раздался голос, призывавший людей обращаться за помощью в другие места, поскольку Лопиталь Женераль разрушен.

Леконт был как громом поражен этим объявлением, словно оно прозвучало из уст самой Анайи.

— Что с тобой? — спросил Божоле.

Леконт смотрел перед собой невидящим взглядом. Он представлял себе здание университета с опоясывающими его коридорами и тяжелой бетонной крышей.

— Анайя учится в столичном училище, — пробормотал он, — в медицинском городке.

Венсан вернулся в свой кабинет, чтобы связаться с дочерью, а когда не смог дозвониться, стал звонить Дезмонду Тессьеру. Всё те же зловещие помехи на линии заставили сердце Леконта учащенно забиться. Он встал и вернулся в вестибюль. Сандра и доктор Божоле, увидев его лицо, хором спросили, что случилось, но Леконт не ответил. Не смог.

Грудь у него стеснило, отчего кровь в артериях запульсировала, а глаза словно вылезли из орбит. В ушах стоял такой звон, что мужчина едва нашел дорогу наружу, ведомый исключительно привычкой, и наконец выбрался на дневной свет. Но солнце не принесло облегчения. Окружающий мир был великолепен и страшен, потому что совсем не изменился, Леконту же казалось, будто он в одно мгновение лишился своей прежней жизни со всеми ее порядками.

Точно такое же чувство Леконт испытал, когда узнал о смерти Розалин. Тогда он был за тысячу миль от дома, на конференции Всеамериканской организации здравоохранения в Вашингтоне. Доктор ушел из конференц-центра и отправился бродить по чужому городу, ошеломленный его памятниками и чистыми светлыми улицами. Все казалось нереальным: и разговор с коллегами, и поездка на такси в аэропорт, и море внизу во время долгого перелета домой. Все казалось нереальным, пока Леконт снова не увидел дочь и не обнял ее.

— Анайя! — закричал он. — Анайя!

Жалобный вопль, сорвавшийся с его губ, заставил окружающих торговцев оторвать взгляды от своих товаров. Ему захотелось рявкнуть на них. Как они смеют продавать рис и бобы на улице Стенио Венсана, когда в Порт-о-Пренсе только что погибла его дочь? Леконт огляделся, точно не понимал, куда ему идти.

Он отыскал свою машину, забрался на заднее сиденье и захлопнул дверцу, прежде чем Клод, его водитель, успел подбежать из тенистого уголка под сенью деревьев, где коротали время шоферы, ожидающие хозяев. Затем Леконт, почти не открывая рта, приказал Клоду отвезти его домой; на его лицо страшно было смотреть. Машина катила по привычным городским улицам, которых он не узнавал. Комиссариат, рядом с которым полицейские играли в карром[122], автобусы перед автовокзалом, знакомый с рождения красный собор — все это было лишено глубины, словно двухмерное изображение.

Клод наблюдал за хозяином в зеркало заднего вида. Доктор не мог сохранять спокойствие. Только что он сидел, обхватив голову руками. И вот уже откинулся на подголовник, издав страдальческий вздох, которого шофер никогда раньше от него не слышал. Вцепился в галстучный узел, развязал его, расстегнул воротничок. Затем, вопреки десятилетней привычке, опустил стекло и велел Клоду сделать то же самое.

После этого доктор подставил лицо ветру, и это как будто даже успокоило его. Но лишь на минуту. Пошарив рукой на сиденье подсобой, он обнаружил конверт, спровоцировавший новый приступ отчаяния.

— Письмо, которого вы ждали, — пояснил Клод. — Пришло сегодня днем.

Это был официальный отчет о зачислении Анайи на весенний семестр. Эмблема на университетском бланке плыла перед глазами и вспыхивала, как живая. Вот она, неопровержимая улика. Леконт сам отослал дочь в столицу, на погибель.

Ему вспомнился их последний разговор в августе: поначалу Венсан пытался быть рассудительным. «Я не навязываю тебе свою волю, не действую силой, — сказал отец дочери. — Просто хочу для тебя самого лучшего».

Анайя сидела напротив с ледяным выражением лица, отказываясь говорить и даже смотреть ему в глаза, так что Леконт в конце концов обиделся и высказал ей все то, о чем потом пожалел. Назвал дочь неблагодарной, избалованной, глупой. Обругал ее bouzen, шлюхой! Доктор вскрикнул, вспомнив, что было дальше. Он, словно судья, имеющий законное право, вынес решение и сослал ее в Порт-о-Пренс.

И после этого, как последний дурак, ощутил облегчение! Напряженные отношения между ними установились так давно, что интрижка с тем рабочим из бригады Поля казалась лишь предлогом для отсылки дочери из дома. Леконт вспомнил о бедняке впервые с тех пор, как тот появился у его двери и потребовал плату за два месяца работы. Доктор тогда рассмеялся парню в лицо и выгнал, посоветовав найти девушку, которая привычна к нищете, и обеспечить ее этой нищетой до отвала. Теперь в сравнении с великим бедствием в Порт-о-Пренсе рабочий казался надуманной угрозой, невинным пустячком.

Они доехали до окраины города и свернули к Шабанну. Но идиллический пейзаж с пышными манго и высокими калебасовыми деревьями, всегда умиротворявший Леконта, сейчас делал его еще более несчастным. Он снова и снова проигрывал в уме последний разговор с Анайей, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь доброе или хорошее, но тщетно. Нервное возбуждение, слегка улегшееся, когда он опустил стекло, на глазах набирало силу.

Доктор использовал свои связи во властных структурах, чтобы обеспечить перевод Анайи в государственную школу медсестер, и с тех пор общался с деканом и его секретаршей чаще, чем с собственной дочерью. Леконт получил сведения о ее оценках за осенний семестр и отметил это бокалом красного вина. Когда он позвонил Анайе в Рождество, дочь разговаривала с ним сухо и презрительно, сообщив лишь, что собирается провести каникулы с кузиной Надин в приморском отеле «Ройял декамерон индиго», и предупредив, что сотовая связь там неустойчивая. Весенний семестр начнется в понедельник, одиннадцатого января, добавила девушка, и тогда она позвонит ему. Это был их последний разговор.

Тут Леконт обнаружил, что находится в бывшей комнате Анайи, не совсем понимая, как он здесь очутился. Его поразила нерушимая тишина, словно в святилище. Несчастный отец стоял на коленях на розовом ковре, который дочь сама когда-то выбрала, и разглядывал ее вещи сквозь пелену слез. Фотографии Анайи и Розалин, плюшевый мишка — давний подарок-валентинка, красная позолоченная шкатулка, которую он привез из Сент-Винсента и Гренадин… Они больше не имели никакого практического применения, словно были всего лишь памятными вещичками, а Анайя уже умерла.

Именно тогда погруженный в пучину отчаяния Леконт заметил, что до сих пор сжимает в руке конверт из школы медсестер. Вскрыв его, он развернул лист бумаги и тупо уставился на него. Ему потребовалось некоторое время, чтобы разобраться в расписании Анайи на весенний семестр и выяснить, где она должна была находиться во вторник в шестнадцать пятьдесят три. Впервые с тех пор, как доктор услышал в новостях о землетрясении, у него появилось четкое представление о том, что делать дальше, и он испытал тот подъем, который обычно следует за периодом длительной не-определенности. Ослеплявшие его эмоции, пульсация в артериях, от которой кружилась голова, сменились новым ощущением: надо спешить. Леконту казалось, что даже минутная задержка станет предательством по отношению не только к дочери, которая, возможно, очутилась в ловушке под завалами, но и к ее матери, которой он дал торжественную клятву вырастить дочь в целости и невредимости.

Леконт наспех уложился, опустошив ящики Анайи, и потом удивлялся, зачем взял с собой так много вещей. Он взглянул на часы и с удивлением обнаружил, что еще только без четверти шесть; прошло меньше часа. Когда он разыскал водителя и сообщил, что они отправляются в Порт-о-Пренс, Клод запротестовал. Не потому, что его не уведомили заранее, а потому что он уже слышал от других шоферов, что по дорогам Западного департамента[123] сейчас практически не проехать.

Леконт подошел к соседнему дому, где жил комиссар Кледанор, везя за собой чемодан на колесиках, точно собирался сесть в самолет. Там, на пороге, отказавшись заглянуть на огонек или даже выпустить из рук чемодан, он осведомился у комиссара о положении дел в столице.

Кледанор сообщил, что аэропорт поврежден. Шоссейные мосты в Ла-Диге, Тозине, Майомбе и над рекой Моманс разрушены.

— Если поедете на машине, вам придется идти пешком от самого Пети-Гоава.

— Далеко оттуда до Порт-о-Пренса?

— Семьдесят два километра, — ответил комиссар.

Леконт вернулся домой и велел Клоду садиться за руль.

— Куда едем? — спросил шофер.

— На пристань.

* * *

Когда они прибыли, в доке стоял только один корабль — парусный катер «Акула II». Название было написано серебряными буквами. Судно выглядело так, словно его поставили на ремонт. Мачта была отодвинута от кабестана, и двое корабельных мастеров вбивали клинья и заливали горячий битум. Капитана звали Бостоном. Он наблюдал за работой, сидя на табурете, установленном на палубе, попивал ром и, опасно наклоняясь вперед, указывал корабельным мастерам на ошибки.

— Будете так крепить, ее унесет ветром, — говорил он.

Главное преимущество «Акулы» состояло в том, что в нужный Леконту момент она оказалась под рукой. Других судов в порту не было и до завтрашнего дня не предвиделось, а ждать Леконт не мог. Он осведомился у Бостона, когда корабль будет готов к отплытию.

— Пусть ее теперешнее состояние вас не обманывает, — ответил капитан. — «Акула» всегда на плаву.

Он похвалился тем, что лодка побывала во всяких переделках, перечислил тропические штормы, которые она пережила.

— Но сумеет ли она доставить нас в Порт-о-Пренс? — перебил его врач.

— Вид у нее, может, и неказистый, но уже пятнадцать лет она выходит из этого самого дока по средам в семь утра, и ей всегда удается добраться до места назначения.

— По средам утром? — Леконт покачал головой. — Я не могу ждать так долго.

— Это не мототакси, — возразил капитан. — Обычно судно отплывает при полной загрузке. Я разорюсь, если буду перевозить по одному пассажиру.

— Сколько вы получаете, доставляя судно с пассажирами в один конец?

Бостон оценил перспективы. Потенциальный клиент, судя по всему, в отчаянии. Рубашка насквозь пропотела и расстегнута на шее, однако ботинки свидетельствуют о достатке, а манеры выдают человека, умеющего настоять на своем.

— Сорок восемь пассажиров по триста гурдов за человека, — прикинул капитан. — Дети за полцены. Багаж по весу. За скот двойной тариф.

Он включил в расчет площадь палубы, бензин, портовый сбор, моторное масло, после чего назвал столь разумную цену, что Леконт согласился, не торгуясь. Бостон чуть было не прибавил за дополнительные расходы — работу, прокладку курса, амортизацию, но что-то в манерах доктора, подспудной безысходности его речи, решимости, написанной на лице, убедило капитана удовлетвориться этим.

Леконт покинул пристань через здание таможни и вышел на улицу Стенио Венсана. Клод ждал в машине.

Наклонившись вперед через сиденья и тронув водителя за руку, доктор сказал:

— В больницу.

— Что вы задумали?

— Я уверен, что лишние врачи столице не помешают, — ответил хозяин.

Не прошло и двух часов с тех пор, как Венсан Леконт впервые услышал о землетрясении, но ему казалось, что для него началась новая эпоха. Он стал другим человеком, и мир стал другим. Теперь он верил в другие вещи. Потребность быть рядом с дочерью пульсировала в его теле, точно новый орган, подпитывая его энергией и ясностью мысли.

Леконт нашел доктора Божоле в клинике и отправил по отделениям.

— Отыщите Ламартиньера в ортопедии и Додара в операционной. Берите все, что они смогут выделить.

Услышав, что доктор Леконт планирует ехать с мобильной медицинской бригадой в Порт-о-Пренс, со всех этажей сбежались медсестры, чтобы помочь ему. Те, кто был знаком с Анайей и знал, что она учится в столице, понимали, чем вызвана спешка. Кое-кто из сестер постарше даже помнил мать Анайи, Розалин Леконт, и работал вместе с ней. Вот как получилось, что в конце концов доктор Венсан Леконт организовал первую местную миссию помощи Порт-о-Пренсу. Он ехал спасать дочь, но в итоге попытался заодно помочь и городу.

Через два часа машина скорой помощи, битком набитая медицинскими принадлежностями, включая ультразвуковое оборудование и дозы крови, прибыла на пристань. Божоле проследил за погрузкой всего привезенного в трюм, заказал лед для крови и обмотал тару пленкой.

Разнесся слух, что Бостон отплывет раньше обычного, и на причале выстроилась целая очередь из пассажиров. Леконт поднялся на борт и обратился к ним с палубы. Он сообщил, что это не деловая поездка или увеселительный круиз, а медицинская миссия в Порт-о-Пренс.

— Мы не возьмем пассажиров.

— Думаю, это не пассажиры, — проговорил Божоле.

Наконец с причала подала голос старуха в красной бандане и с красным кушаком на талии:

— Nou ра vin achete. Мы едем не покупать и продавать. — Леконт заметил, что у людей нет с собой обычных рыночных товаров — ни скота, ни овощей. Мужчины держали всевозможные инструменты — лопаты, молотки, кирки. Эти люди с хмурыми лицами и опущенными подбородками напоминали отряд могильщиков. У женщин имелись при себе одеяла, рис, свечи и фонари. Вид у них был торжественный, как у плакальщиц. В толпе не было ни детей, ни бойцовых петухов. Никто не напевал, не травил баек.

И только тут Леконт осознал, что они такие же, как и он, — матери и отцы, у которых в столице есть близкие, и никто не знает, живы они или погибли. Их свело вместе одно и то же печальное и неотложное дело. Ухватившись для опоры за планшир, врач велел Бостону захватить столько людей, сколько возможно.

— За их проезд плачу я, — сказал он.

В коротких голубых тропических сумерках произвели погрузку, взяв на борт шестнадцать убитых горем путешественников и их багаж. Старуха в красной косынке поцеловала на прощание своего осла, которого она называла Бустабеком, и предупредила, чтобы он держался подальше от голубиного гороха. Это была вдова Мисюлю, самая старшая из пассажиров, всю жизнь прожившая в горах за Бомоном и никогда не бывавшая в море. Когда лодка отшвартовалась и вышла в гавань, она, пошатываясь, стояла у кабестана, держась обеими руками за грот-мачту.

Бостон приказал включить все двигатели, и экипаж сбросил оба подвесных мотора. Мощные «ямахи» дымили над сумеречной гладью моря. Леконт с Божоле, который отказался остаться дома, устроились в средней части судна. Хирургическая бригада разместилась на носу среди своего оборудования, проводя инвентаризацию анестетиков. Клод Жюст тоже находился тут, при хозяйском багаже. Леконт оглянулся и увидел черный мыс над серым приливом и сливающиеся огни Жереми под горой.

Вдова Мисюлю взяла с собой бутылку тафии[124]. Сначала пила из крышечки, но кончила тем, что стала хлестать прямо из бутылки.

— Лучше я умру в городе, которого никогда не видела, среди людей, которых не знаю, — она сделала глоток, — чем вернусь в родные места, — опять глоток, — такой же бездетной, какой была, когда появилась на свет.

У Мисюлю была единственная дочь, работавшая служанкой в Бель-Эре[125]. Вдова опасалась, что она очутилось под завалами в одном из особняков, когда стирала чужую одежду.

Когда она предложила врачам выпить, Божоле отказался, но Леконт согласился. Он поднес бутылку к губам, опрокинул и сделал самый большой глоток крепкого алкоголя в своей жизни. Во рту у него запылало, в голове тоже, и когда судно накренилось, он упал на руки старухе.

— Я такой же, как вы, — пробормотал несчастный отец. — У меня только одна дочь, и я не вернусь без нее.

Огни побережья были немыслимо далеки и малочисленны, и Леконту казалось, будто его навек забросило неведомо куда. Алкоголь и скорбь, небо без горизонта, мерцающие под ним звезды делали это путешествие головокружительным, похожим на переправу через реку смерти. Море за Барадерским заливом было неспокойное, поднялась качка. Леконт слышал, как надрывались «ямахи», и ощущал запах горящего бензина, когда они показывались над водой. Босоногие матросы сосредоточенно сновали по снастям, а капитан в ветровке и соломенной шляпе стоически не покидал свой посту румпеля. Пассажиры затянули песню вопреки морской стихии и пели до тех пор, пока не достигли спокойных вод Мирагоана.

Леконт проснулся на рассвете на носу корабля, не понимая, как он там очутился, испытывая тошноту и ощущение, что он проговорил всю ночь напролет. Пассажиры выстроились вдоль планшира, вглядываясь в серое море. Залив и прибрежную равнину накрыло пеленой дыма, но над ней, словно древнегреческий город, виднелись в серебряном свете разрушенные кварталы Порт-о-Пренса. В одночасье осыпались целые горные склоны, и их подножия были усеяны руинами домов. На побережье горел нефтеперерабатывающий завод — под черным дымом, как мираж, мерцало ярко-синее пламя дизельного топлива.

Залив Порт-о-Пренс запрудили десятки тел, дрейфуя в спокойных свинцовых водах. Некоторые плавали на спине, лица их были объедены рыбами. Другие плыли на животе, отвернувшись от бесцветного неба и мира, который они покинули.

Медицинская миссия Гранд-Анса под началом доктора Венсана Леконта стала первой бригадой врачей, прибывшей морем, и обнаружила, что в государственном порту положение отчаянное. Бетонный причал длиной с океанский лайнер раскололся посередине и наполовину погрузился в море. Два подъемных крана, стоившие миллионы долларов, рухнули поперек фарватера, и контейнеры попадали в воду.

Пришлось пришвартоваться на нелегальной пристани в Сите-Солей, где не было развитой инфраструктуры, которая подверглась бы разрушению в первую очередь. Здесь у Бостона были связи. Из проулков появились грузчики без рубашек, и Леконт взял напрокат грузовики в местной транспортной фирме.

Остров казался гигантским кораблем, потерпевшим крушение. Парламент, министерства финансов, коммунального хозяйства, связи, юстиции, налоговое управление, муниципалитет, мэрия, Национальный дворец — все было разрушено. Телефонные столбы накренились над проспектами, точно мир был изображен с нарушением перспективы. Мимо прошел человек, толкая тачку с мертвыми детьми; у него был такой будничный вид, словно он занимался этим всю жизнь. На тротуаре стояла уличная повариха, держа кастрюлю, как барабан, и отбивала половником скорбную дробь.

— Мы погибали у себя на кухнях! — завывала она. — Мы погибали у себя на кухнях!

* * *

Медицинский городок, который Леконт знал еще со студенческой поры и куда в течение последних двадцати лет возвращался по меньшей мере раз в год, теперь нельзя было узнать. Лопиталь Женераль был разорен, хотя там до сих пор трудились несколько героических хирургов, оперируя при свете дня и налобных фонариков под манговыми деревьями, подвешивая к нижним ветвям пакеты с инфузионным раствором. Среди них находился и главврач Аликс Ламот. Гастроэнтеролог по специальности, Аликс учился на медицинском факультете во французском Страсбурге. И вот теперь Леконт увидел, как он пытается руководить операционной без стен, ламп, наркоза и стерильного поля.

— У нас ничего нет, — сказал он Леконту. Дероссьер, хирург общего профиля, обычно вправлявший грыжи, только что попробовал провести ампутацию. Он осведомился, далеко ли распространилось землетрясение.

— Жереми не пострадал, — ответил Леконт. — А с моря я видел Анс-а-Во.

— Неужели дороги так плохи?

— Между столицей и Пети-Гоавом не осталось ни одного моста через реки.

Аликс потер глаза.

— Никогда не думал, что стану свидетелем такого бедствия, — произнес он. — Мы будем отброшены на век назад, а ведь и так уже отстали на сто лет.

— У тебя есть известия о семье?

Глаза у Аликса покраснели, взгляд был тускл.

— Жена и дети живут за границей.

— Мне повезло меньше, — отозвался Леконт. — Моя дочь на четвертом курсе школы медсестер. Оттуда какие-нибудь новости поступали?

Аликс положил руку на плечо Леконта.

— Единственный совет, который я могу тебе дать, — не смотри.

При первом же взгляде Леконта на школу медсестер кровь застыла у него в жилах. Крыша, прежде квадратная, теперь образовала на фоне гор извилистую линию. Он никогда раньше не видел окрестные холмы с этой точки зрения, потому что их всегда заслоняла школа. Но ныне этажи здания так просели, что Леконт отлично мог разглядеть за ними весь пейзаж до самых гор.

— Снаружи ничего не видно, — сказал Аликс. — Единственное, что нам остается, — пойти туда и самим все выяснить, — он взял Леконта под руку.

Травянистая лужайка, служившая в прошлом центральной площадью главного медицинского учреждения страны, превратилась в беспорядочный полевой госпиталь. Пациенты, которых приносили на дверях и простынях, умирали теперь в садах. Аккуратные дорожки были затоптаны, и Леконт продвигался между телами с величайшей осторожностью, будто шел по минному полю. Он брел, не поднимая головы, и понял, что они приближаются к школе медсестер, только по форме, в которую были одеты молодые женщины, лежавшие на земле.

Поначалу ему удавалось справляться с неприязнью, которую он испытывал еще студентом-медиком в учебной анатомической лаборатории. Но это с трудом завоеванное бесстрастие вскоре сменилось мрачным предчувствием, что дочь где-то здесь, среди них, и Леконт уже не мог не смотреть. Вскоре он стал видеть Анайю повсюду, в каждом лице, в каждой форме, независимо от курса. Некоторые тела были окровавлены и изуродованы, как жертвы нападения акулы, другие — целы и невредимы, словно девушки просто спали, и Леконту казалось, что они вот-вот откроют глаза.

Легко раненные студентки остались тут, чтобы позаботиться о своих тяжело пострадавших однокурсницах, и Аликс представил Леконту девушку по имени Йонис. Когда произошло землетрясение, она находилась на занятиях Какетт и знала, где найти Анайю.

Леконт едва понимал, что она говорит. Хотя несчастный отец двадцать часов назад выехал из Жереми с единственным намерением вернуть себе дочь, теперь, когда этот момент наконец настал, он оказался не готов увидеть ее снова. Чувства притупились, словно подготавливая его к самому страшному потрясению в жизни, и слова Йонис доносились откуда-то издали.

— Когда это случилось, мы были в родовспомогательном флигеле «Фатима».

Леконт последовал за Йонис на вымощенный плитами двор школы, ощущая себя так, словно он на дне морском. Все звуки — слова сестер, стоны раненых, лай собак — были приглушенными и далекими, солнечный свет рассеянный, как под водой. Даже воздух сгустился и сопротивлялся продвижению доктора, будто он находился в море и плыл против волн.

Йонис замолчала и опустилась на колени рядом с одной из девушек.

Та лежала лицом к зданию школы. Но даже с такого расстояния, под таким углом и при таком освещении Леконт понял, что это его дочь. Он мог узнать ее только по профилю, в точности повторявшему профиль его покойной жены: челюсти слегка выдавались вперед, так что рот оказывался самой заметной частью лица, первым, что вы видели, когда смотрели на нее, и последним, что вы забудете, потеряв ее навсегда.

Леконт приближался к дочери словно по воде. Затаив дыхание, он, казалось, плыл над тысячами страниц медицинских учебников из университетской библиотеки, разбросанных повсюду. Анайя походила на фигурку из необожженной глины — мягкую, уже оплывшую. Волосы были заплетены в косички, лицо покрыто пылью.

Страшная усталость охватила Леконта, и он упал на колени. Не так ему мыслилась встреча с дочерью: он представлял себя деятельным и энергичным, со стетоскопом или каким-нибудь инструментом, а оказался совершенно ошеломленным. С трепетом, словно боясь ее повредить, доктор приложил два пальца к яремной впадине на шее дочери.

Ровное биение ее сердца в тот момент, когда Леконт уже потерял всякую надежду, потрясло его до слез. Звуки окружающего мира вернулись, точно грохот волны, разбивающейся о берег. Послышались громкий лай собак, христианские песнопения на холмах и голос студентки, дающей отчет:

— Давление девяносто на семьдесят два. Пульс слабый, нитевидный. Тахикардия, сто десять ударов в минуту.

У Анайи был перелом левой ключицы в средней трети; большой синяк на левом боку заставил Леконта опасаться внутреннего кровотечения. Но живот был мягкий, и когда девушке вставили катетер, он наполнился мочой, а не кровью. Были сломаны обе кости левой голени, ступня вывернута под неестественным углом.

Доктор выдвинул свой медицинский чемоданчик, открыл его и потянулся к инструментам. Исключительно по привычке выбрал стетоскоп, вставил оливы в уши и приложил головку к груди дочери. Ему вспомнилось то утро в Жереми, когда он подарил Анайе стетоскоп и она выслушала сердца у них обоих. «Что ты слышишь?» — «Мама велит, чтобы мы жили в мире»…

Теперь, в Порт-о-Пренсе, ее сердце не давало сбоев, оно мерно стучало, а ровное дыхание, как прохладный морской ветерок, остужало его жгучую тревогу.

Йонис вывела из тени одну из своих однокашниц.

— Это Верна, — представила она девушку. — Она была с нами на занятиях Какетт.

Верна выглядела как призрак четверокурсницы: худая, дрожащая, запыленная.

— Крыша раскололась на куски, — сказала Йонис, — и рухнула под углом, вот так, — она изобразила рубящий жест. — Мы с Верной смогли выбраться, а Анайя оказалась в ловушке.

— Так мы ее и нашли, — подхватила Верна. Она достала монетку в один доллар. — Это спасло ей жизнь.

— Адокин?

— Она стучала им, чтобы подозвать нас, — объяснила Йонис. — Вот так.

Она стукнула монеткой по стойке капельницы: раз, другой, третий. Отчетливый, режущий ухо звон — крик о помощи, который его дочь обращала к миру, — сильно подействовал на Леконта. Врач закрыл глаза. Девушки рассказали ему, как отыскали группу студентов юридического факультета и уговорили их отправиться к школе медсестер. Идя на стук адокина, они нашли Анайю и помогли команде зути вызволить ее. Поднявшись на ноги и обняв обеих девушек, Леконт поблагодарил их за спасение дочери.

* * *

Прежде чем прибыли международные группы спасателей, прошли дни, а может, часы. Леконт абсолютно утратил чувство времени. Он спал рядом с Анайей, не снимая белый халат, совсем как в первые дни ординатуры, когда возложенная на молодого врача задача защиты жизни от суровых напастей ошеломляла и одновременно вселяла в него силы. В конце концов он поговорил с хирургом из Квебека, и они вместе перенесли Анайю в одну из импровизированных операционных.

— Она мочится? — спросил хирург. — Меня беспокоят ее почки и синдром длительного сдавления.

У канадца были могучие бицепсы и заросшая темными волосами шея.

— Ей понадобится диализ, — сказал Леконт. — А у нас даже нет электричества, чтобы запустить аппарат.

Канадец помолчал, посмотрел на Леконта.

— Мне очень жаль. Кто вы?

— Ее отец.

Хирург-ортопед был тучным, до предела уставшим, с курчавыми черными волосами и темными кругами под глазами от постоянного недосыпания.

— Боже милосердный! Я думал, вы ее врач, — воскликнул он. Затем снял шину с ноги Анайи и осмотрел рану, проходившую поперек голени. Хирург на пальцах объяснил, что у девушки сложный оскольчатый перелом обеих костей левой голени. Средний и указательный пальцы канадца, изображавшие берцовую и малоберцовую кости, двигались в противоположных направлениях.

— Дома у нас были бы неплохие шансы. Внешняя фиксация, серия операций. Но здесь? Мне очень жаль. — Доктор изъяснялся на причудливом французском, который навсегда врезался Леконту в память. — Я не смогу спасти ей ногу.

Леконт был окончательно изгнан из операционной известием о предстоящей ампутации. Ему было невыносимо смотреть, как у дочери отнимут ногу. Вместо этого он вызвал машину, решив, что горячий душ и крепкий ночной сон — то, что ему сейчас нужно больше всего. Снаружи уже стемнело, и под тамариндовыми деревьями во дворе больницы спали целые семьи. В траве рядом с ними мерцали свечки.

Шофер повез Леконта по авеню Джона Брауна через темный город.

— Где мы? — спросил врач.

— Вот он.

Леконт выглянул в окно. Отель, который он давно считал своим столичным пристанищем — с баром, где когда-то они с женой выпивали, и верандой, где он заказывал себе кофе, — был разрушен. Остались лишь оголенный холм с пальмами, качавшимися на склоне, и тысячи звезд над безжизненным городом.

— Может, остался какой-нибудь другой? — спросил шофер.

Леконт ответил не сразу. Затем в отчаянии, чувствуя, что ему некуда больше поехать, что этот город совершенно ему не знаком, словно он никогда не бывал здесь раньше, доктор велел отвезти его к особняку Ке-Жарден, в Жювана.

На пороге появился Тессьер, отрешенный, как призрак в собственном мавзолее. Он засунул мизинец глубоко в ухо.

— Пониженное давление причиняет большой дискомфорт, — проговорил судья.

В доме все выглядело так, словно землетрясение случилось только что. В тех местах, где при толчках рухнули куски кровли, на мраморных полах образовались трещины, груды битого фарфора были сметены к стене.

Тессьер сообщил:

— Я уволил Атамиз.

— Зачем?

— Чтобы всецело отдаться горю, нужны уединение и ничем не нарушаемый покой.

У Леконта перехватило дыхание.

— Надин? — спросил он. — Ты знаешь наверняка?

— Я сам пошел проверить квартиру. Возможно, это была ошибка. Теперь всякий раз, когда я закрываю глаза, передо мной встает эта груда обломков. Я не могу спать. Так и вижу ее там в тот последний день, на кухне: она слышит грохот, выскакивает на балкон и погибает, пытаясь получше рассмотреть, что случилось.

Леконт внезапно осознал, что местоположение — это практически все, что можно сказать о людях, погибших при землетрясении. Про каждого из них говорили, где он погиб, а не от чего и даже не для чего он жил; это был и некролог, и эпитафия.

— Мари, конечно, во всем винит меня, — продолжал Тессьер. — И она права! В конце концов, это я уступил и позволил дочке переехать в тот проклятый дом.

Не зная, что еще сказать, смущенный горем, куда более глубоким, чем его собственное, Леконт осведомился о Мари-Мишлен.

Судья махнул рукой.

— Она улетела первым же рейсом и клянется, что никогда не возвратится.

— В Ке-Жарден?

— Ко мне. В Порт-о-Пренс. В эту страну. Не знаю. Она переехала к нашему сыну в Помпано-Бич[126].

Уезжая из больницы, Леконт чувствовал, что непременно должен поведать кому-нибудь о своих переживаниях или он не выдержит и умрет. Но сейчас, в разрушенной прихожей дома своего шурина, перед лицом его огромной и невосполнимой утраты Леконт устыдился своего относительного благополучия.

— Анайя провела под завалами в школе медсестер двенадцать часов, — сообщил он. — В конце концов ее вытащили студенты юридического факультета. Но она жива.

Врач вытащил из кармана долларовую монету.

— Этим она купила себе жизнь.

Тессьер взял монету.

— Адокином?

Леконт рассказал, как Анайя стучала им по столбику медицинской койки, пока не прибыла помощь.

— Ортопед говорит, что не сумеет спасти ей ногу.

Тессьер хмыкнул — то ли насмешливо, то ли сочувственно, Леконт не понял.

— Когда-то мне казалось, что отец может мечтать о многом для своих детей, — промолвил он, беря Леконта под руку. — Но теперь я вижу, что есть только одна вещь, на которую мы вправе уповать на этом забытом богом острове.

— И что же это? — спросил Леконт.

— Что мы умрем раньше их.

* * *

Через неделю после землетрясения Дади Мальбранш, старый врач из Жереми, уволился из Департамента здравоохранения. Это стихийное бедствие его доконало. Он заявил Леконту, что столь колоссальная катастрофа — это слишком для такого старика, как он, и попросил Венсана вернуться в Гранд-Анс и занять его должность.

— Я больше ни в ком так не уверен.

— А Божоле?

— Я здесь директорствую дольше, чем Божоле живет на свете, — ответил Мальбранш.

Ради этой самой должности Леконт трудился всю свою жизнь, но он без малейших колебаний отказался от нее. Фактически воспользовался этой возможностью, чтобы оставить департамент раз и навсегда. Заявив, что при нынешних обстоятельствах, с учетом серьезных травм дочери, он не в состоянии как следует исполнять свои обязанности, Леконт попросил отставку, чтобы проводить больше времени с Анайей.

Дади Мальбранш умолял его передумать.

— Сейчас ты нужен нам больше, чем когда-либо! — восклицал он. — Как надежные руки на штурвале во время шторма.

Но Венсан не захотел расставаться с дочерью.

— Так и думал, что ты ответишь что-нибудь в этом роде, — сказал Дади. — И у меня есть другое предложение.

В итоге он предложил Леконту должность временного руководителя службы по оказанию медицинской помощи Порт-о-Пренсу, и тот пообещал подумать.