Зо не осталось ничего иного, как превратить свою грузовую тележку в карету скорой помощи. Все началось с Ти Папа Пикана и его петуха, но вскоре клади прибавилось. В Морн-Эркюле Зо подобрал братьев Венса и Экзандье Ноэлей, учеников школы Нувель Энститю Эмманюэль, чуть не погребенных под ее развалинами. Венс вытащил младшего братишку из разрушенного класса, и выглядел тот плоховато. Когда Озьяс увидел держащихся за руки, залитых собственной кровью ребят на обочине, он не мог оставить их одних.
— Чего ты от меня хочешь? — воскликнул Зо.
— Отвези их к больнице.
— Это слишком далеко.
Пикан поднял голову с пола повозки.
— Тут недалеко клиника Обина, — сказал старик, показывая, где именно. — Он знает, что делать.
— Господи Иисусе! — крикнул Зо. — Надо было оставить вас двоих на дороге.
— Ра di sa, — ответил Пикан. — Не говори так.
— Я не скорая помощь и не таптап, — огрызнулся Зо. — Я поехал, чтобы забрать Анайю из училища и привезти домой. И взял с собой этот чертов бруэт только для того, чтобы было на чем ее довезти!
Усадьба Обина была истинным городским чудом: она занимала целый квартал на склоне холма в нижнем Неретте. Он завладел этим местом, незаконно обосновавшись здесь двадцать семь лет назад. Отсюда открывался обширный вид на город, от аэропорта до трущоб Сите-л’Этернель и горящих мусорных свалок на побережье. Зеленый двор зарос высоким просом, красиво серебрившимся, когда с залива налетал ветер. Тут были высажены кешью и розовое дерево, кора которого благоухала корицей, антильский дуб с приземистой кроной и карибская сосна, обычно произрастающая на более возвышенных участках. Главный дом стоял в роще из лаймов и помело, которые той зимой плодоносили дважды. Ветви сгибались под тяжестью зеленых и розовых цитрусов.
Из фруктов и трав, росших в его саду, Обин изготовлял всевозможные зелья. Одно снадобье замедляло рост зоба, вызванного увеличением щитовидной железы. Другое помогало при старческом недержании. Обин однажды отправился в долгое путешествие и вернулся с редкого сорта кофейным кустом, который посадил в тени. Каждую неделю он собирал и жарил ягоды в латунном тазу. Особенно восхищала людей его настойка из обжаренного кофе и эвкалипта, которая, как считалось, при ежеутреннем употреблении излечивала от зависти.
Сам Обин был шести футов ростом, широким в плечах и заядлым курильщиком, верившим в чудодейственную тонизирующую силу западноафриканской горькой настойки. Он был признанным специалистом по вправлению закрытых переломов и лечению хронического артрита, читал на медицинском факультете лекции по ортопедической хирургии. Его познания в области воспалений и вправления костей были настолько обширны и уникальны, что когда-то на факультете ходили толки о создании кафедры народной медицины — специально под Обина.
Обин сидел на траве с сигаретой в зубах и работал. На нем был длинный поварской фартук с надписью «Поцелуйте повара» на груди, заляпанный смесью крови и гипса. Юный ученик Обина в белом лабораторном халате перемещался вслед за ним по всему двору со столярным ящиком, в котором лежали лубки, гипс, марля, ватные тампоны и ювелирный угломер — с его помощью костоправ измерял сломанные и восстановленные конечности.
Было не похоже, что лекарь завален работой, но даже издали стало заметно, что глаза у него покраснели. Возможно, причиной тому было спиртное, которое он потягивал из кружки.
Обин пересек лужайку, стягивая с рук хозяйственные перчатки. Зо вывез тележку на траву и опустил оглобли. Мужчины обменялись рукопожатием. Костоправ отпил своей горькой настойки и предложил глоток Зо.
— После нее руки становятся на удивление крепкими.
Зо взял чашку, выпил и вернул хозяину.
Обин осмотрел Ти Папа Пикана и братьев Ноэль.
— Я не лечу ни травмы головы, — он кивком указал на Экзандье, — ни колотые раны. Только вправляю кости и снимаю лихорадку, — Обин указал на траву под лаймовыми деревьями. — Взгляни на мою педиатрическую клинику. Они до смерти напуганы, и недаром. Им требуется переливание крови, а у меня только травы. — Костоправ оглядел свой двор, словно капитан палубу разбитого корабля. — Им нужно в больницу. Скольких ты сможешь взять?
Зо помотал головой.
— Я не скорая помощь.
— Послушай, — сказал Обин. — Ты уже сам по себе чудо, хочешь ты этого или нет, — он схватил Зо за руку и встряхнул его. — У тебя есть сильные ноги и свободное место в повозке. Все очень просто. Ты человек с волей, очутившийся среди тех, у кого ее уже не осталось. — От Обина несло горькой настойкой, которую он пил; руки его были розовыми от крови и гипса. — Большинство из этих людей умрут, даже если их прооперируют, — продолжал он. — Но есть несколько человек, у которых остается шанс, если только ты сможешь их переправить, — костоправ в упор посмотрел на Зо. — Спрашиваю еще раз: скольких ты можешь взять?
Зо покосился на тележку. Пересчитал раненых, учитывая их габариты и увечья.
— Восемь, если среди них будут дети, — ответил он наконец. — Девять, если у них малый вес. Но предупреждаю, их не удастся разместить с удобством.
— Им не нужны удобства, — Обин помусолил окурок кончиками пальцев и выбросил в траву. — Им нужна современная больница, а ты единственный, кто может их туда доставить.
— Я всего лишь бруэтье.
— Это намного лучше, — возразил костоправ. — Я повидал много никудышных докторов, но очень мало плохих бруэтье.
— Ты не присматривался. Есть такие, кто ворует, завышает цены или теряет товар по дороге.
— Ты наверняка потеряешь кое-кого из них, как бы быстро ты ни бежал, — промолвил Обин.
Первой пациенткой, выбранной Обином для переправки в больницу, была Франсе́с Боже, которую принесли на двери. У женщины был перелом таза, и когда Обин вставил ей мочевой катетер, из него вышла только кровь. В нижней части живота у нее имелась рана в том месте, где осколок подвздошного гребня прорвал кожу, и когда ее подняли в первый раз, снова показался белый кончик, точно мачта затонувшего корабля. Несчастная умоляла положить ее на место.
Озьяс, сидя в тележке, сетовал на тесноту кузова.
— Не кокосы ведь повезешь, — сказал он Зо. — Больных нельзя сложить штабелями. Уже пятерых не получится сдвинуть с места. Даже у тебя.
Он перебрал пожертвованные вещи, выбросил из кузова тряпки, привязал домкрат, лопату и запаску к боковому поручню, словно кузнечные инструменты над горном. Повесил ведра с водой за бортом, как седельные сумки. И только когда старик объявил, что готов, начали укладывать больных в тележку по одному, бережно и очень плотно, будто рыбу в ящик для засолки.
Франсес Боже была первой. Обин зафиксировал ее самодельным жгутом, чтобы стабилизировать таз. Ее как можно туже завернули в простыни и привязали веревкой к борту повозки.
Следующим был Мьер Кассаньоль, студент третьего курса юридического факультета Гонаивского университета. Он гостил дома на каникулах, когда ему проломило голову куском потолка.
Еще в тележку положили офицера полиции в полном обмундировании. Обе ноги у него были раздроблены. В момент катастрофы он находился в офисе Миссии ООН по стабилизации в Гаити и сообщил, что весь чилийский отряд погиб. «Они были на третьем этаже, — сказал офицер, — и не имели ни единого шанса».
Когда началось землетрясение, Сабина д’Айити рожала уже пять часов. Фолибете, где она жила, растаял, как сон, и она осталась один на один со своими схватками в спальне без стен. Ее родители погибли. Она приползла в клинику Обина, затыкая вагину кулаком, и теперь ребенок не выходил. «Думаю, он побоялся появляться на свет, — сказала Сабина, — и я его не виню». Обин определил ее в бруэт, потому что ничего не смыслил в родовспоможении, а на кону стояли две жизни.
У Озьяса в тележке имелась маленькая записная книжка для грузовых деклараций. Теперь он наполовину исписанным карандашом занес в нее имя и диагноз каждого пассажира, поднятого в кузов: Франсес Боже, перелом таза и внутреннее кровотечение; офицер Жонжак, перелом обеих ног, бедренной и малоберцовой костей; Мьер Кассаньоль, перелом черепа и истечение спинномозговой жидкости; Сабина д’Айити, осложненные роды. Одиннадцатилетнего Венса Ноэля и его младшего брата Экзандье, у которого шла кровь из головы, уложили последними. Потом настал черед старого любителя петушиных боев и пророка из Порт-о-Пренса Ти Папа Пикана с его зловонным дыханием и горделивым петухом. Пикан страдал от колотой раны в правой части брюшной полости.
Озьяс прикинул вес каждого пассажира, затем подсчитал общую нагрузку. Она не просто впечатляла, это было чистейшее безумие. Старик проставил число в нижней строке и обвел его двойным кружком. Определил пункт назначения: Лопиталь Женераль. Записал время (17:43, вторник, 12 января), прикинул время прибытия (20:00), затем добавил в список свое имя, присовокупив: «отошедший отдел владелец повозки», и расписался внизу.
Пассажиры Зо в трясущейся повозке стонали, плевались и истекали кровью. Те, кто был способен говорить, обсуждали свои шансы на выживание. Они считали, что им это удастся, коль скоро в тележку впрягся Зо. Он тащил ее с чувством собственного достоинства и уверенностью, на которые было приятно смотреть. Пассажирам нравились его невероятно могучие ляжки. Они усматривали в его молчании сосредоточенность, а в самообладании — мастерство и решимость.
— Поднажми, черт возьми, бруэтье. Поднажми ради всех нас. Если не доедем, то подохнем, как все остальные. Теперь всё в твоих руках, — стонали они.
Озьяс подался вперед, чтобы успокоить больных.
— У него могучие руки и хорошая голова на плечах. Посмотрите, как он элегантен, как проворен. Зо — величайший бруэтье в городе.
Ти Папа Пикан говорил про петушиные бои. Он рассуждал о популярности и большом значении этого вида спорта. Ему были по душе честность хорошего выпада, горячность птицы и ясность задачи. Он утверждал, что благородство петуха зачастую недооценивается, и расхваливал достоинства этой поистине национальной птицы. По его заверению, петухи еще до начала сражения знают, кто одолеет, а кого разгромят, но все равно выходят на бой.
— То же самое и с мужчинами, — сказал Пикан. — Есть победитель и проигравший, и каждый зритель может отличить одного от другого. Иногда речь только о противнике, — добавил он, — о хорошем, равном по силам партнере. Петух не знает, что он чемпион, пока вы не выпустите его на ринг к сопернику, которого он может убить, и убить как следует.
Ти Папа объяснял, как воспитать птицу-победителя:
— Пусть ест яйца из собственного гарема. Кормите его инжиром, тараканами и козьими сердцами. Промывайте ему раны скипидаром, — с этими словами он погладил Ти-Зома. — И выставляйте его как бойца.
Старик так долго и с таким чванством разглагольствовал о ловких выпадах и честном убийстве, о следах петушиных когтей на земле, похожих на клинопись, которую можно читать после боя, что полицейский kòmandan[115] не выдержал. Когда он заговорил, голос у него был хриплый, грубый и шепелявый из-за пары сломанных зубов.
— А сам ты вообще кто? — мужчина приподнял голову и злобно уставился на Пикана. — Что за птица? Победитель или проигравший?
— Достаточно того, что я участвовал в бою.
— Брехня, — отрезал офицер. — Твой бой окончен. Ты бледный как полотно. Вот и все, что у тебя есть. Хочешь сказать, ты победитель? Byen, Granmoun[116]. Что ты выиграл? Где твой приз? А этот? — полицейский кивнул на Зо, тащившего повозку. — Он побеждает или проигрывает?
Пассажиры, у которых хватало сил, уставились на потную спину Зо, вздымавшуюся перед ними, словно гранитная глыба.
Пикап воззрился на размеренно шагавшего возчика, будто прикидывал его шансы.
— Ты спрашиваешь, ищет ли он свою любовь?
— Так вот куда он идет? — Сабина д’Айити взглянула на Зо поверх своего огромного живота. — На поиски возлюбленной?
— Да, — подтвердил Озьяс. И под шелест резиновых шин, в клубах дыма принялся рассказывать историю Зо. — Этот парень сирота и restavek, он делал то, что должен был делать, чтобы выжить. Двенадцать дней назад он женился на любви всей своей жизни, студентке школы медсестер.
Обессилевшие, укачанные пассажиры продолжали разглядывать спину Зо.
— Почему он такой хороший? — спросила Сабина. Озьяс обдумал ответ под мерное движение кузова.
— Потому что ему нужно очень немногое, и он знает, что именно. Он хочет доставить тебя к доктору, — сказал он ей. — А потом найти свою жену.
— И каковы ставки? — подал голос Жонжак.
— Что за пари? — полюбопытствовал Пикан.
— Любишь держать пари? — осведомился полицейский.
— Я бы поставил на кон собственный шанс пережить эту ночь, если бы шанс этот был велик и я бы точно знал, что кто-нибудь заберет мой выигрыш.
— Держу пари, что он больше никогда не увидит жену, — сказал Жонжак.
У каждого в повозке имелось собственное мнение на этот счет. Те, кто верил в любовь, не сомневались, что Зо отыщет ее среди руин живой. Среди них были маленький мальчик Венс Ноэль и Сабина д’Айити, вот уже десять часов страдавшая от непрекращающихся схваток. Другие были уверены, что Анайя погибла и Зо найдет ее мертвой или, что куда вероятнее, не найдет вообще.
— Он будет искать ее всю оставшуюся жизнь, — заявила Франсес.
Полицейский был того же мнения.
— Я, например, знаю, что она погибла, без никаких, и готов биться об заклад с кем угодно.
Озьяс воздержался, но Пикан согласился на пари. Он кое-как сел и принял условия.
— Да. Я буду стоять на своем. Они прекрасная пара, и Зо найдет ее.
Но им не удалось поставить ни гурда.
Внезапно ниоткуда налетел ветер, и они в последний раз увидели опустошенный берег. Вдали сквозь бескрайнее марево сумерек проступали разрушенные кварталы на холмах. В низине, вплоть до самого побережья, полыхали желтые огни пожаров. Но на востоке и на севере береговая гряда, несмотря ни на что, не обрушилась в залив. Над Лафито по-прежнему высились голые черные холмы.
Зо проделал маршрут, рекомендованный Озьясом, по авеню Джона Брауна через Грос-Морн и Неретт, обогнув тридцать восемь похожих на лабиринт кварталов Дельма. Проехал мимо разрушенных посольств Панамы и Мексики, мимо развалин супермаркета «Санрайз», где заживо погребенные покупатели молили о помощи. По мере того как повозка спускалась к центру города, на прибрежную равнину, становилось все темнее, словно ночь рождалась там, внизу. Вокруг сгущались сумерки с привкусом цементной пыли.
Они неуклонно продвигались вперед, пока не угодили в пробкуу 12-й Дельма, где авеню Джона Брауна пересекала канал Кайман. Зо маневрировал в заторе до тех пор, пока совсем не застрял. Оставив повозку с пассажирами под присмотром Озьяса, он зашагал по запруженной улице, а Венс помчался за ним.
Оказалось, что автомобильный мост через канал Кайман распался на секции и покореженные пролеты, рухнув с высоты двухсот футов, валялись на заросшем кустарником дне. Сотни людей толпились на краю оврага, глазея вниз. Переправиться на другую сторону теперь было нельзя.
Канал Кайман, или Аллигаторов канал, был последним препятствием, отделявшим Зо от центра города. Если ему удастся перевезти больных через ручей, они окажутся в полумиле от медицинского городка, прямо у школы медсестер. Зо и Озьясу, как и любому таксисту и экспедитору, был известен короткий путь через речную долину — опасная дорога, которая вполне могла повредить днище. Этот самый Аллигаторов тупик в действительности представлял собой обычную тропу, проторенную за столетие женщинами, носившими воду из ручья.
Зо вернулся к бруэту заметно помрачневший и проигнорировал расспросы седоков.
— Что там? — спросил Озьяс. — Грузовик перевернулся?
Зо дотащил повозку до старинной тропы и развернулся. Уходящая вниз тропа пролегала через заросли кустарника и, прежде чем скрыться из виду, делала несколько крутых поворотов.
— Даже не думай, — проговорил Озьяс. — Это не дорога, а оползень.
Зо велел старику держать свои советы при себе.
— Я таскал повозку в этом городе тридцать лет. Я работал, когда Дювалье был еще главным, а в Дельма насчитывалось всего пятнадцать улиц. Я работал, когда половина кораблей в заливе были из дерева и ходили под парусами.
— Это ведь ты направил меня по авеню Джона Брауна. Теперь у меня нет выбора.
— Выбирать груз или время работы зачастую не во власти бруэтье, но, клянусь Богом, у него всегда есть возможность выбрать маршрут. Анайя и школа медсестер, — сказал старик, указывая наверх, — вон там. Катастрофа и гибель, — он указал на овраг, — тут, внизу.
Зо наклонился, чтобы перешнуровать ботинки.
— У нас нет времени на объезд, — отрезал он.
Когда Озьяс понял, что разумные доводы на Зо не подействуют, он слез с повозки и, оперевшись на костыль, стал умолять парня:
— Даже если тебе удастся перевезти нас, не опрокинув, в чем я совсем не уверен, как ты переправишься через ручей? Ты не сумеешь пересечь его при такой нагрузке на ось. И как насчет подъема?
Они посмотрели на противоположный склон оврага.
— Подъем на такую высоту убьет тебя, Зо. Не только тебя, но и любого мужчину независимо от возраста и возможностей. Мы оба знаем про твои колени, — добавил Озьяс. — А кроме того, у человека ведь нет второй передачи. Ты порвешь все связки, пока будешь спускаться.
— Я не собираюсь тормозить, — сказал Зо. — Спущусь накатом.
Он описал, как именно планирует спуститься на дно оврага, чтобы при этом сберечь колени и силы. Идея состояла в том, чтобы использовать силу притяжения и проделать извилистый путь по примеру саночников-олимпийцев, которых он видел по телевизору, то есть зажав оглобли под мышками и фактически повиснув над дорогой.
Зо коснулся руками земли и втер ее в ладони. Согласно его теории, если он сможет набрать достаточную скорость на крутом спуске в начале старинной тропы, то ему удастся поднять ноги и таким манером съехать к сверкающему ручью.
Озьясу это не понравилось.
— Я приверженец традиций, — заявил он, — и считаю, что возчик должен бегать по земле. Я видел, как переворачивались бруэты на склонах куда безопаснее этого. И позволь напомнить тебе, брат, что ты не кокосы везешь. Ктому же правая шина столько раз побывала в ремонте, что может в любой момент лопнуть, особенно на той скорости, которую ты собираешься развить. — Он украдкой покосился на раненых в повозке. — Ты в самом деле намерен съехать здесь?
Зо не знал, что ответить. Тело никогда еще не предавало его. Это был самый надежный и исправный инструмент из всех, какие он знал. Его скелет под весом груза ни разу не выдал непредсказуемую реакцию. Телу Зо был присущ интеллект, старательно выработанный за годы тяжелого труда, ведь Зо всегда платили только за выдающуюся физическую силу, но никогда за умственную работу.
Прежде чем устремиться вниз по косогору, Зо прикинул свой вес относительно груза, как спринтер перед большим забегом, присел на корточки, растянул мышцы задней поверхности бедра, размял подушечки пальцев ног. Ему нужно будет за мгновение понять, где отыскать точку опоры и рычаг.
— Ты должен будешь точно знать, как войти в занос, — сказал Озьяс. — Тебе придется управлять повозкой, как мотоциклом, наклоняясь при вхождении в поворот.
Старик помассировал Зо бедра, растер колени. Он осторожно прикасался к сухожилиям и говорил так тихо, что никто, кроме Зо, не мог его слышать.
— Мы готовы, — заявил Озьяс. — Вези нас. Но помни про шину, Зо, не пережимай справа.
Спуск на дно Аллигаторова канала получился необычайно красивым и плавным, подобного ему ни Озьяс, ни пассажиры повозки прежде не видели. Зо зажал оглобли под мышками и начал разгон длинными размеренными шагами. Он неуклонно ускорялся, затем перешел на бег, и вот уже повозка понеслась по склону, набирая скорость, как самолет на взлетной полосе. При достижении критической скорости Зо заскользил по оглоблям, поджал ноги, и, как он и говорил, тележка пошла накатом. Она дрогнула и дернулась вправо. В какое-то мгновение все седоки приготовились к катастрофе. Затем повозка вновь обрела устойчивое положение и покатила плавно, как трамвай по рельсам.
— Едет! — крикнул Озьяс. — Господи, Зо, я знал, что у тебя получится!
Венс Ноэль подсказывал дорогу, упершись ногами в борт, чтобы уберечься от толчков на ухабистом откосе.
— Gòch, dwat, vit, vire, — командовал мальчуган. — Налево, направо, ускорились, поворот! — он свешивался над бортом, объявлял о приближении поворотов, потому что видел, как это делали пассажиры автобусов дальнего следования, высовываясь из окон, хлопал ладонью по тележке и выкрикивал название пункта назначения. — En ale, en ale, en ale! Потопренс, Потопренс, Потопренс. На выход, на выход, на выход! — вопил он. — Ты ранен, раздавлен и болен!
Десятки выживших очевидцев высоко поднимали над головой телефоны, чтобы сделать снимок, когда бруэт, промелькнув в их поле зрения, навсегда исчезал в долине. В те сумрачные часы Зо был единственным человеком с волей, оказавшимся среди тех, у кого ее уже не осталось, а еще с чудинкой и с надеждой. Опираясь на оглобли и отталкиваясь пятками от земли, он удерживал повозку с людьми на ухабистой тропе.
Они спустились в полумрак долины. Красный диск солнца постепенно остыл, начал отливать синевой и наконец совсем скрылся за облаками цементной пыли. Воздух был горячий и едкий, будто океан вскипел в своих берегах, а с водной глади залива, словно пепел из печи, поднималась зола. Зо ощутил горячую волну, ударившую в лицо, и зажмурился.
Вскоре он доставил своих пассажиров на дно речной долины, накатом выехав на песчаную дорогу, идущую вдоль ручья. Лачуги из жестяных листов и плетеных прутьев сползли по крутому склону, а поток мусора подмыл берег. В кустах виднелись массивные пролеты упавшего автомобильного моста. Ближе к центру города рухнуло вместе с пятью сотнями молящихся здание салезианского[117] религиозного училища, основанного для помощи бедным детям.
На дне оврага Зо повернулся лицом к седокам. Он походил на человека, вернувшегося домой с поля боя, — ссутулившийся, измученный, с черным пятном машинного масла под глазом и струйкой крови, вытекавшей из прикушенной губы.
— И как ты переправишь нас на другой берег? — осведомился Озьяс. — Повозка слишком тяжелая, она увязнет в грязи вместе со всеми нами.
— Если мы застрянем здесь, то умрем, — пробормотала Сабина д’Айити.
— Я же сказал, что справлюсь, — ответил Зо, переминаясь с ноги на ногу. — Придется перетаскивать вас по одному.
Он начал с Экзандье. Во время спуска школьник упал лицом вперед; Зо сгреб его в охапку, вытащил из кузова и стал переносить через ручей. Люди на склоне сперва наблюдали за небывалым спуском, а теперь глазели, как Зо переходит речку вброд с раненым ребенком на руках. По долине пробежала слабая дрожь, всколыхнув воды ручья, но во всем Аллигаторовом тупике царила мертвая тишина. Никто не кричал, не бежал на помощь. Зо усадил мальчика на другом берегу и вернулся за следующим пассажиром.
Это было последнее доказательство, в котором нуждались зрители. Сперва единицы, а потом и десятки людей устремились вниз, чтобы помочь Зо. Адвентисты седьмого дня все как один высыпали из своей церкви. Они выстроились в шеренгу поперек реки и передавали пассажиров с одного берега на другой. Тяжелее всего пришлось с Франсес из-за ее сломанного таза. При любом прикосновении женщина кричала. У Зо наконец появилась возможность с помощью лома снять шину запаски с обода, а затем разъединить камеру и покрышку, и женщину смогли переправить через ручей.
Ти Папа Пикана Зо перенес сам. Рана перестала кровоточить, и кровь запеклась. Пикан молчал так долго, что Зо испугался, не умер ли он. Взяв старика на руки, он обнаружил, что тот весит не больше ста фунтов. Пикан открыл один глаз. Зрачок, закрытый катарактой, походил на стеклышко на дне мутного ручья.
— Приехали? — выдавил он.
— Мы уже близко.
Пикан зашелся в приступе кашля и скрючился в объятиях Зо, ухватившись за его шею, как ребенок, боящийся выпасть из рук отца. Они стояли посреди реки, и Пикана била крупная дрожь.
— Отпусти меня, — прохрипел Пикан. — Я слишком устал.
Зо осторожно вынес его на берег и положил у самой воды, чтобы старик мог протянуть руку и дотронуться до нее кончиками пальцев. Пикан медленно и тяжело опустился на спину, открывая и закрывая рот.
— Я поставил свои деньги на тебя и девушку, — произнес он, вытирая губы. — Похоже, это мое последнее пари, не подкачай.
— Я даже не знаю, жива ли она, — возразил Зо.
Пикана охватил последний в его жизни порыв. Он схватил Зо за руку, приподнялся из последних сил и просипел:
— Может, у стариков и воняет изо рта, но внутри — мудрость. Отправляйся к ней. Увези ее из этого проклятого места.
Голова Пикана откинулась назад, и подбородок задрался в темноте, точно бессильный указующий перст, обвиняя день, который его убил.
Зо не сказал, что его тело больше не выдержит ни опасных спусков, ни разбитых столичных перекрестков. В этом не было необходимости. Его пассажиры сами поняли это по тому, как он волочил в траве неподъемные ноги, по коленям, покрытым синяками и распухшим в тех местах, где проходили сухожилия. Зо очень не хотелось бросать старика здесь, точно мешок с углем, но он не мог позволить себе лишний груз перед подъемом. Попросив у Озьяса клочок бумаги, он сделал краткую надгробную надпись: «Здесь покоится Ти Папа Пикан, пророк Порт-о-Пренса» — и приколол листок к рубашке старика.
На дне оврага стояла полная темнота, и Озьяс наблюдал за погрузкой в повозку при свете фонарика. Он привязал некоторых пациентов ко дну, чтобы им было как можно удобнее в подобных условиях. Франсес обмотали камерой от запаски, чтобы таз меньше страдал от тряски.
Затем Зо занял свое место и потащил бруэт мимо лачуг Аллигаторова тупика, к тропе на дальней стороне оврага. У подножия косогора он остановился, и они с Озьясом принялись изучать тропу, исчезавшую во тьме.
Озьяс вытащил древний уклономер, похожий на огромный компас, отнес его к подножию длинной, уходящей вверх тропы и измерил угол подъема.
— Двадцать два градуса и четыре минуты, — объявил он всем пассажирам повозки, словно они обязаны были знать, что это серьезная цифра. — Я возил бруэт в этом городе тридцать лет и ни разу не видел, чтобы бруэтье забирались в гору, даже с пустой тележкой, даже молодые и с железными ногами. Мой совет — пройти дальше и поискать другие пути наверх.
Но Зо был и капитаном судна, и его мотором. Он наклонялся вперед на немыслимо крутом откосе, глубоко дыша через нос и нагибая голову, пока его грудь не оказалась параллельна склону. Только однажды он обернулся, не посмотрев на повозку, и тогда Сабина д’Айити подняла телефон и сфотографировала его. Увидев взгляд молодого бруэтье, свинцовый, горький, застылый, как безнадежные выстрелы, Озьяс умолк и больше не заводил речи ни о больных коленях, ни о неверных решениях. Рабочий свирепо отвернулся к откосу с видом человека, который стоит лицом к лицу с судьбой.
— Опусти пониже спину, — посоветовал Озьяс, — и ступай плавно, Зо. Пробежка предстоит нелегкая.
Речь и не шла о легкой пробежке ранним утром под ласковым чистым небом и без груза за спиной. Зо был профессионалом и знал, что к чему. Сначала дыхание, за ним ноги, и вот вы у цели. Человек не может бежать без правильного дыхания. На плоской дороге, при ровном темпе Зо мог тащить бруэт бесконечно, пока выдерживал мерное дыхание. Но стоит только встать на откос, как все меняется.
Зо удлинил шаг, чтобы снизить его частоту и сберечь колени, но вследствие этого возросла нагрузка на бедра, и они начали гореть огнем. Повозка содрогнулась и остановилась у него за спиной, однако он снова потащил ее вперед. Тропа была в плохом состоянии, с валунами и чудовищными рытвинами. На полпути к вершине Зо захотел пить и попросил воды. Озьяс проверил оба ведра.
— Воды нет, Зо. Всю выпили. Ляг отдохни.
И Зо, и Озьяс понимали: если возчик сейчас остановится, то это навсегда. Расстаться с доселе безотказным мастерством на середине подъема, когда большая часть пути уже пройдена, означает навек расстаться со своим ремеслом. Зо никогда не сможет начать все сначала. Уже теряя на пыльном откосе ясность мышления, Зодумал об Анайе. Как она любила его, несмотря на бедность, а может, и за нее, как учила его целоваться по-новому, как снимала туфли на танцполе.
Пассажиры почувствовали, что возчик начал терять устойчивость. Они ощущали отчаянные сокращения его мышц, при каждом шаге передававшиеся через оглобли кузову. Поступь Зо лишилась своей неизменной, спокойной красоты, которая была присуща ей в начале их путешествия. Теперь он раскачивался, дергался и совершенно останавливался, продвигаясь по узкой покатой тропе. Тянул вперед одно колесо, потом другое.
Озьяс стал выкидывать вещи с повозки, будто с тонущего корабля, и Венс Ноэль пришел ему на подмогу. Они выкатили из кузова запасное колесо, выбросили домкрат. Местные жители вышли из своих разрушенных лачуг, чтобы поглазеть на Зо, бредущего во главе повозки. Какой-то человек, не зная, куда они направляются, крикнул:
— Поднажми ради них, сынок. Недалеко осталось.
Сзади к повозке подбежали несколько юношей и все вместе налегли на нее. Уклон достиг тридцати градусов, и вдруг Зо показалось, что его подняли в воздух. Полдюжины мужчин и одна женщина подталкивали бруэт с боков, а еще двое-трое ухватились за оглобли. Какая-то женщина заметила, что бруэтье, похоже, доставит своих пассажиров прямиком на небеса.
— Въедут на чужом горбу в рай, — крикнула она.
Зо тащил тележку вверх по откосу, одурев от пота, жары и громких криков раненых. Жжение в бедрах уменьшалось до тех пор, пока он не перестал ощущать сокращение мускулов, а затем и вовсе перестал чуять под собой ноги. Сознание заволокло мраком, и он уже не мог идти дальше.
Ощущение падения было знакомо Зо еще с тех времен, когда он дрался на кулаках за бензоколонкой в Гранд-Ансе. Он так и не отпустил оглобли бруэта, но они в конце концов пересилили, и повозка потеряла равновесие. Она села на задок, оглобли выскользнули у Зо из-под мышек. Молодой человек качнулся вперед. Оглобля, просвистев у лица, ударила его над глазом. Пассажиры застонали и заскрежетали зубами. Юные помощники бросились вперед и подперли повозку плечами, чтобы не дать ей опрокинуться.