Сказать бы, что командующий британским соединением адмирал Мур, как одна из ключевых фигур развернувшихся событий, лично и воочию увидел прилёт… Нет.
Сэр Генри сидел в салоне в окружении штабных офицеров, разбираясь с текущими вопросами, которые, в общем-то, могли и подождать, поскольку хватало неотложных.
– И действительно, – брюзжал вслух адмирал, не обращаясь к кому-то конкретно, – с чего бы ему так настаивать?
Речь шла о всплывших новых подробностях в докладах палубных лётчиков. Контр-адмирал Вайен, ссылаясь на ограничения радиосвязи, предлагал даже выслать эсминец с пакетом письменных рапортов лётных экипажей, а также проявленную киноплёнку – передать прямо на борт флагмана.
Командующий полагал подобную суету излишней. Ранее он уже ознакомился с первичным отчётом контр-адмирала, где по свидетельству одних пилотов что-то якобы очень сильное взорвалось в воздухе, повредив множество самолётов, другие же заявляли лишь о необычном атмосферном явлении[170].
– Не понимаю, чего он с ними носится?! Отправьте Вайену квитанцией: не надо эсминцем. Подождёт до берега. Там и разберёмся.
Недолюбливая и не очень доверяя сообщениям авиаторов, Генри Мур между тем понимал, что последняя, и, главное, визуально-наглядная информация о кораблях противника, их состоянии, включая другие оценки, сейчас могла быть представлена только лётчиками палубной авиации.
– Что тут ещё? Гидроавианосец? Большие антенны? Так вот где кроется объяснение прекрасному радарному обеспечению советской эскадры.
– Объяснения мы получим, когда утопим их линкор, сэр. Взяв пленных, сэр. Желательно компетентных, из офицерского состава.
Командующий несколько удивлённо воззрился на запальчивого тридцатилетнего капитан-лейтенанта:
– Бога ради, Джон…
Снисходительно позавидовав: «Вот она, молодость». На лицах большинства штабных офицеров читалось предвкушение. Люди рвались в бой.
«Предвкушение, – мысленно передразнил себя же Генри Мур, – годно ли подобное эмоционально окрашенное словцо нам – военным, морякам Королевского флота, коим в своих формулировках дóлжно оперировать больше конкретикой глаголов и объективностью существительных».
Отвлёкшись на своё, он краем уха всё же слушал, о чем говорят офицеры.
Станут ли русские осуществлять попытку воздушного налёта базовой авиацией в сложившихся погодных условиях? Если отбросить неизбежные навигационные издержки и потери, задача, используй противник береговые радиоэлектронные средства пеленгации, а также самолёты с поисковыми радарами, представлялась вполне посильной. Именно поэтому приказ о радиомолчании по британской эскадре по-прежнему сохранялся, радиолокационные станции оставались в пассивном режиме – не следует давать врагу лишние возможности их обнаружить.
«Но о том, что Королевский флот ещё тут, и всё ещё не закончено, они должны догадываться. Высланный на слежку эсминец Scourge наверняка не остался незамеченным и должен навести на правильные мысли. Возможно, поэтому один из кораблей советской эскадры, по сообщению, ушёл. Полагаю, вывели из-под угрозы бесполезный сейчас авианосец», – успел подумать Мур…
Он его услышал!
Глухой своей объёмной мощностью громовой удар! Он смазывался характерным для всех подводных взрывов клёкотом кипящей воды и взбитой пены, только, наверное, в сотни раз сильнее, набирая пиковой экспонентой децибелы, проникая через толстые металлические стены корабля, наглухо задраенные переборки и иллюминаторы.
Сквозь рёв прорвался голос кого-то из офицеров, первым прильнувшего к иллюминатору.
– Сэр!!!
Он бы проявил сдержанность, но что-то подсказывало – случилось нечто! Вскочив с кресла, командующий почти отпихнул подчинённого, выглянув…
Адмиральский салон располагался в корме главной палубы по правому борту – отсюда и прямой вид: свинцово-зеленоватая гребёнка волн на сотни ярдов, не близко… и вдруг вертикальная стена! Белая! Как будто… нет, не Баренц, а сам Ледовитый океан вздыбил паковый пласт, закрыв полнеба. Догадываясь: белое – это пена, поднятая настолько мощным подводным взрывом, что она заполонила весь вид, выпадая верхушкой из угла обзора. Сэр Генри пригнулся, прильнув к иллюминатору, ошалело заглядывая – насколько, чёрт возьми, высоко?
На них уже набегала волна…
За время, проведённое на больших линкорах, начинаешь привыкать к их непоколебимости, к тому, что корабль подобного тоннажа и веса трудно стронуть с остойчивости даже в сильный шторм.
В следующий миг водяной вал дошёл, ударив!
Мур отпрянул! Иллюминаторы выдержали, мокро не стало.
227-метровое тело «Кинг-Джорджа» качнулось, содрогнувшись. После первого хлёсткого напора брызг накатившая волна неожиданно текуче подхватила корабль от кормы – палуба подалась вверх, подгибая людей в коленях, сопутствующий крен с перекосом на дифферент потащил всех в сторону, валя тех, кто успел неосмотрительно вскочить. Помещение салона, помимо всего прочего, сотрясало мелкой дрожью, что-то загремело, с сервисного столика посыпались чашки и тарелки, со стены упала картина «Трафальгар», пробивались чьи-то возгласы и крики. Со стоном, разбив голову, сползал кровавым следом по переборке капитан-лейтенант…
Водяной накат поднял их до пика, а затем корабль неожиданно резко пошёл вниз, окончательно дезориентированным вестибуляром дав ощутить все моменты невесомости, когда твердь под тобой проваливается, и сердце ухает в пятки.
Теряя самоконтроль и когнитивную ориентацию, распластавшийся на мягком ковре адмирал всё ещё пытался поймать в «экране наружу» – иллюминаторе скачущую картину взбесившейся реальности: глаза видели, тело ощущало… разум не верил. Ему вдруг показалось, что это не он лежит, это линкор опрокинулся на бок!
Популярные и близкие ли к официальным источники, освещающие номенклатуру и боевые характеристики советских вооружений, указывают, что при пусках РПК‐1 «Вихрь» на максимальную дальность, КВО (коэффициент вероятного отклонения) ракеты мог доходить до 1200 м. Столь большая погрешность объяснялась тем, что полёт совершался по баллистической траектории неуправляемым методом[171]. Суровые советские адмиралы, не склонные считать вероятности, в итоге заменили все неядерные боевые головки на специальные, чтобы бить наверняка.
Законы жанра, настырно требующие справедливых компромиссов (хотя бы номинальных, учитывая исходники), воспользовались заявленным КВО и положили боевую часть ракеты «Вихря» в стороне от кильватерной линии линкоров. Что, впрочем, в нынешней ситуации, учитывая те самые исходники – 40 килотонн, едва ли имело большое значение. Пожалуй лишь, что все три желаемые цели избежали эпицентра и воистину эпических последствий[172]…
Эпического и без того хватало!
Там, на расчётной глубине, порождённый ядерной инициацией огненный шар принял форму стремительно прогрессирующего раскалённого газового пузыря. Распираемый внутренним давлением, вызвав мощную сверхзвуковую гидравлическую волну, он буквально выстрелил паро-капельным гейзером вверх, вырвавшись на поверхность, сотрясая атмосферным ударом, взбивая пену быстро расходящегося от эпицентра круга. В этот долисекундный отрезок времени над морем вырос расширяющийся брызговой купол, стремительно, со скоростью свыше 700 метров в секунду поднимавшийся вверх, увлекая за собой пенную колонну высотой более полутора тысяч метров, диаметром в полкилометра. Общая масса подхваченной воды доходила до двух миллионов тонн.
Сразу за ударной волной образовалась зона пониженного давления, что стало причиной мгновенного возникновения конденсационного облака тумана. Облако сначала приняло форму полусферы, затем превратилось в диск, видоизменяясь в тороид, что начал неуклонно рассасываться. Метаморфозы продолжались, и это не было похоже на классический рвущийся в стратосферу ядерный гриб – тяжела Посейдонова ноша, – шапка над колонной конденсировалась, кудлато, точно клочьями проседая под собственной тяжестью, властью гравитации начиная опадать вниз.
Внизу на одиннадцатой секунде обратным движением воды образовалась первая волна цунами, её 28-метровая высота была, можно сказать, ерундой…
Ещё через секунду опадающая водяная масса колонны начала трансформироваться в так называемую базисную волну с высотой под 250 метров. Покатившись расходящимся кругом, она перехлёстывала корабли сверху. Её эффект, помимо прочего, нёс в себе самую губительную для всего живого составляющую. Окатив стальные коробки, как говорится, с ног до головы, загрязнённая образовавшимися при ядерном взрыве продуктами деления вода, растекаясь, частью уходя в шпигаты, проникала во всевозможные щели, во все закоулки кораблей – радиация, от которой они уже не смогут очиститься.
А вот обиженный жизнью вице-адмирал Бонэм-Картер как раз таки находился на мостике, увидев всё от начала и до…
Ему тоже пришлось задирать голову, роняя с затылка фуражку, пытаясь охватить взгядом вставшую дыбом вспененную громаду.
Смотрел, пока гипноз не развеялся, и волна цунами не ударила в борт, сшибая с ног, залепив уши ватой. Полетели стёкла, клёкотом в помещение ходового мостика ворвалась вода, пузырящимся мельтешением наводя хаос. Сквозь подсаженные грохотом взрыва перепонки прорывались отзвуки и звуки… где-то сдавленным хрипом лопнула переборка, корабль скрипел металлом, раскачиваясь, ходя ходуном, и казалось, что вот сейчас потеряет остойчивость.
Откатило!
За сталью корпуса ещё бесновался потревоженный океан. Ещё покидало, поболтав, поелозив… отплёвываясь, хватаясь руками, вставали на ноги. Где-то из подпалубной глубины уже завывали кем-то запущенные ревуны тревоги.
– Чёрт возьми, что это было? – вице-адмирал повернулся, потерянно, будто ища поддержки, едва ворочая прокушенным языком. – Одному ли мне всё это…
Ответит вахтенный:
– Я не очень верующий, сэр, но глядеть на такое – только перекрестившись! Это было точно…
– Точно Кракен восстал из ада в океане! – хрипом выдохнет сэр Стюарт, передёрнувшись то ли от холода, промокший, то ли порождением суеверных страхов мореплавателей древности.
– Сэр! – нашлись и те, кто уже пришёл в себя, пытаясь восстановить управление.
– Внимание! Всем!.. – приходил в себя и командующий.
На мостик потекли доклады…
Ещё раз: неважно, что в данном случае отклонением в пределах заявленного радиуса ядерный взрыв не накрыл ударный костяк британской эскадры прямым или близким поражением. При всех баллистических погрешностях прилёта главная цель – линкоры в любом случае попадали в достаточную близость к эпицентру взрыва с его разрушительной силой, чтобы получить повреждения, несовместимые с дальнейшим выполнением задачи.
Возглавлявший кильватерную колонну «Кинг Джордж» оказался в семистах метрах от целевой точки, ориентация корабля некоторым образом сгладила мощный гидродинамический натиск на корпус – подводная ударная волна догнала линкор в корму с углового направления. Однако не без последствий, сорвав два винта из четырёх[173].
Лишился части винтов левобортной группы и флагман вице-адмирала Бонэм-Картера. Следуя позади, оба старых дредноута приняли удар уже с менее полукилометрового предела, в самой невыгодной конфигурации – с траверза, в бортовую проекцию. О силе воздействия говорил тот факт, что одну из турбин левого борта HMS Malaya сдвинуло с фундамента, местами нарушилась целостность корпуса, в часть отсеков проникала забортная вода. До поры протечки фиксировались как незначительные, но вскоре стали поступать тревожные доклады: где-то лопались швы и переборки, не выдерживая внешнего напора, расходясь, ширясь, провоцируя уже более обширные затопления.
Там, в трюмных низах линейного корабля начиналась напряжённая борьба за живучесть.
Всё с момента инициации – по времени – измерялось в секундных эквивалентах! Для тех, кто оказался вовлечён, принимая на себя прямые последствия, успев увидеть, и уж точно ощутить поражающие факторы – каждый переживал своё, за себя. В состоянии ли обозревать, что там и как там у соседей – мателотов…
Дозаправившийся от танкера дестроер-лидер[174] HMS Faulknor обходил линкорный ряд правым траверзом, поравнявшись в кабельтове с концевым, когда набравшая свой 250-метровой пик базисная волна вскинула эсминец на гребень, точно щепку, буквально опрокинув его на распластавшийся в подножии рукотворного цунами «Рамиллес».
С грохотом проскрежетав транцем по надстроечным нагромождениям линкора, сцепившись железом за железо, эсминец замер на правой стороне бака. Долго бы это не протянулось, под тяжестью непрошеного 1500-тонного водоизмещения линкор накренило, отпуская… Злополучный «Фолкнор» почти освободился, сползая в воду, когда в его разрушенной кормовой части что-то стало прогрессивно детонировать, возможно, глубинные бомбы.
Для старого дредноута порождённый ядером гидравлический удар и без того не прошёл даром, спровоцировав не только подводные разрушения обшивки корпуса. Местами лопнул набор, усугубляя деформацию переборок. Вода беспрепятственно залила сразу несколько до недавнего герметичных отсеков.
Новые увечья только усугубили.
Оседлавший линкор истерзанный собственными детонациями эсминец уже соскочил, но «Рамиллес» успел наглотаться, сильно просев носом, не переставая крениться на правый борт.
Это был конец!
Экипаж, подчиняясь приказу с мостика, бог весть как разосланному по умирающему обесточенному кораблю, оставил борьбу за живучесть, спеша наверх спасаться по возможности. Мало кто успел. HMS Ramillies, точно почуяв это предательство, меняя обречённость на покорность, окончательно завалился на бок, неожиданно быстро для такого водоизмещения погружаясь в воду.
Всего через десять минут волны сомкнутся над его мачтами, разверзнув жадную пасть водоворота, безжалостно всасывающую барахтающиеся тела.
Ещё пять минут ему было, чтобы опуститься на грунт.
На этом потери для англичан не ограничились. В зоне поражающего воздействия оказывались и два тяжёлых крейсера, что следовали позади колонны линкоров правым уступом. Сравниться с крепко построенными и хорошо бронированными линейными кораблями десятитысячные вашингтонцы[175], разумеется, не могли, однако отделявшее их от эпицентра расстояние, как и то, что встречать ударную волну они должны были носовыми обводами, предполагало, что отделаются они лёгким испугом.
Вмешался человеческий фактор.
Возможно, рука рулевого на крейсере «Девоншир», несомненно, видевшего страшную картину великанского взрыва прямо по курсу, в тот момент дрогнула, не совладав с управлением и курсовой линией. Набежавшая мощная подводная ударная волна прошлась по всей длине левого борта корабля, металл корпусной обшивки повело, точно судорогой перистальтики, деформируя на разрыв.
Последовавшее 28-метровое цунами, поднимавшее корабли, проходя под ними, ещё больше дезориентировало крейсер, поставив к новой угрозе – к обрушившейся базисной 250-метровой лагом, под напором которой HMS Devonshire повалило, покидав из стороны в сторону, опрокидывая. На дно он уходил, разламываясь пополам.
Та же участь, наверное, постигла бы и следовавшего позади в четырёхстах ярдах мателота – HMS Berwick, если бы тот вынужденно отвернул, дабы избежать столкновения. Всё произошло настолько быстро, что на «Бервике» просто не успели адекватно отреагировать, сохранив курс, встретив удар форштевнем. Крейсер получил лишь некоторые повреждения в носовом развале, помятые бока да сбитые лёгкие антенные конструкции, пережившие стихию сравнительно удачно. Само собой, это не касалось загрязнённой радиацией воды, захлестнувшей корабль.
Ещё погодя, спохватившись, недосчитаются HMS Tuscan из противолодочного эскорта на правом фланге. Эсминец попал в близкий радиус поражения и, судя по тому, что после него ничего осталось – не удалось найти даже сорванных спасательных кругов или шлюпок, пожирающая ударная волна и водяной вал перевернули 1700-тонный кораблик, закрутив, разрывая на части. В массиве волн пенно-взбаламученного моря он канул безвозвратно.
Британское соединение ещё влекло, будто по инерции, с замедлением, в любом случае ориентируясь на потерявший два винта флагманский линкор, на едва ковыляющий HMS Malaya, на претерпевшие в той или иной степени, в зависимости от удалённости и водоизмещения лёгкие корабли. Какие-то из эсминцев уже подошли к месту гибели «Рамиллеса», другие рыскали, выискивая среди волн людей, которых растащило на сотни ярдов – помимо спасавшихся с утонувших кораблей, инициированный ядерным взрывом водяной вал перехлёстом палуб и надстроек снёс многих за борт, тех, кому не посчастливилось оказаться на открытых мостиках. Заведомо обречённое занятие, шансы отыскать живых были минимальны.
Ни о каком движении вперёд в рамках операции речи уже не шло, эскадра находилась в полном смятении. Потрясение не минуло и самого командующего, на это указывали распоряжения, отданные с флагманского линкора, поспешно отменённые, снова подвергшиеся коррекции, отданные… и взятая пауза.
Адмирал Мур растерялся. Или потерялся. Накопилось…
Начало положило проигранное по очкам сражение больших калибров на исландском рубеже – линкоры против линкоров. Затем – обесцененные удары палубной авиации. И пусть там всем заправлял Вайен, за сотни миль от его, Генри Мýра, прямого участия. Что это меняло? Главное факты! А они подавляли.
Обрывочные, увиденные в иллюминатор визуальные куски всё ещё стояли перед глазами, вместе с прострацией сумбурных ощущений. Что это за сила и мощь, что взметнула из воды такую массу, даже на том удалении нанеся вред кораблям?
– А я-то думал, что меня уже нечем пробрать, – глухо вымолвит сэр Генри, не слыша себя – с внешним проявлением эмоций ещё можно совладать, внутренние неподконтрольны. Медленно, с усилием возвращая стройность рассуждений, обратив внимание, что, по сути, никем не был услышан: люди были заняты, офицеры, видя, что с адмиралом что-то не то, в подобной ситуации продолжали выполнять свои прямые обязанности, вывозя ситуацию на себе.
Мур, наконец, соберётся, выдав первое распоряжение:
– Выделить часть эсминцев на спасение людей из воды, – всё ещё тяготясь, не решаясь: «Соединению разворачиваться и уходить? Значит, всё?»
– Уже, сэр… эсминцы, – голос старшего офицера вырвет ещё из контекста, – передовые корабли его дозора уже в пределах видимости.
– Что? – переспросит. – Кого «его»?
– Сэр, контр-адмирал Вайен на подходе.
– Ах да, конечно, – всё ещё отвлечённо. Эта информация… какое она сейчас имела значение?
Штабные чины доводили ещё что-то, несомненно важное и первостепенное.
– Сэр?.. – оппонируя между собой, старший офицер оперативного отдела штаба и флагманский штурман настойчиво обращались к подвисшему адмиралу, ожидая его командного вердикта. – Не следует ли нам…
Разумеется, командующий брал всё на себя и мерил на себя в попытке собрать всю картину вместе, осмыслить, оценить, выслушав по горячему и по возможности все мнения. Сейчас он просто закончит спор подчинённых, раздражаясь… было бы на кого.
– Я услышал. Услышал я, джентльмены! Мы сознательно шли на риск и готовы были понести какой-то урон. Считаю, что в нынешнем состоянии линейных кораблей соединение как организованная боевая сила утратило способность продолжить операцию. Посему…
Запнулся…
«Надо разворачиваться и уходить. Дабы и далее не искушать судьбу… Боже мой, какая глупость», – не раздражаясь, досадуя уже на себя.
На адрес сэра Эндрю Каннингэма уйдёт первая после «апокалипсиса» телеграмма, где Мур лишь сухо выставит счёт потерь, пока не дав ни описаний, ни пояснений, чем это было вызвано. Объект… почему-то ему не хватало уверенности назвать это, как и дóлжно, взрывом, словно это было нечто бóльшее. Оно всё и вправду отложится в памяти (сам-то он увидел немногое – фрагменты) столь огромным, что сейчас уже не будет казаться чем-то реальным.
«Моё впечатление можно отнести к разряду субъективных. Именно поэтому следует сначала собрать более подробную информацию, снять показания, свидетельства, и только потом подавать на стол Первому морскому лорду в адмиралтейство».
– Не эмоциональные прилагательные «огромный и сокрушительный», а существительные и глаголы, – добавит ещё сэр Генри. Уже вслух, уже для подчинённых.
В ответной радиограмме Каннингэм выразит вежливое сожаление по поводу решения адмирала отвести эскадру.
Мур облегчённо вздохнёт: дальнейших, прихотью политического кабинета невозможных к исполнению распоряжений не будет. Ещё он понял, что в предстоящих разборах комиссии адмиралтейства в лице Первого морского лорда он приобрёл поддержку. Личные обращения не пропали даром.
Разумеется, начальник военно-морского штаба попросит разъяснений о причинах и обстоятельствах, приведших к потерям. Разумеется, он их получит.
Во всяком случае, у сэра Генри отлегло от сердца, теперь он мог спокойно и тщательно провести расследование на месте – выяснить, что же это за чертовщина здесь и сегодня произошла.
Его даже не сильно расстроила очередная неприятность, для полноты счастья едва не стоившая ещё одного корабля… точно им и всего уже случившегося было мало.
Судьба слепым случаем вывела одну из возвращавшихся с русского Севера германских субмарин, где её застало сепаратное перемирие, прямо на британскую эскадру. Насчёт перемирия у немецких подводников имелось своё мнение.
Корабли соединения разворачивались, перестраивались, ложась на курс западных румбов, часть эсминцев всё ещё занималась спасательными работами, ни акустики, ни сигнальщики – ветер уже гнал длинную пологую, увитую барашками волну, – никто не заметил ни перископ, ни следы двух выпущенных торпед.
Эскортный авианосец Trumpeter получит одну в борт, с затоплениями справится, сохранив и достаточный ход. Во всяком случае, те восемь узлов, которые сейчас поддерживало соединение, будучи в тягости из-за тяжёлого положения «Малайи».
К концу этого долгого дня HMS Malaya окончательно сдаст. Корабль тяжело управлялся, практически не реагируя на рули, шатаясь на курсе, точно пьяный (по всей видимости, и здесь не обошлось без серьёзных разрушений от гидравлического удара).
Одну из двух работающих валолиний придётся заглушить из-за возникшей вибрации, настолько сильной, что та разбила дейдвудные подшипники, начав корёжить обшивку в корме, открыв дополнительный доступ к фильтрации забортной воды.
А вскоре машины последнего рабочего эшелона окончательно выйдут из строя.
Команда с неослабевающим упорством сосредоточится исключительно на борьбе за живучесть, не без труда справляясь с непрекращающимися протечками и затоплениями. Не справляясь. Будь бы море чуть поспокойней…
Адмирал Мур поднимется на мостик, свяжется с Бонэм-Картером, долго будет слушать подробный перечень проблем, только мрачнея, потенциально принимая уже и эту жертву: колониальный [176] линкор и без того доживал свои последние месяцы, и даже если он добредёт или его дотащат до базы – всё равно ему под списание. Ремонт корабля 1914 года постройки не имеет экономического смысла.
Старый дредноут, несомненно, тонул.
Поняв бесполезность дальнейшей борьбы, командующий примет на себя и эту ответственность, санкционируя оставление корабля. Отдаст трубку вахтенному офицеру и молча уйдёт к себе.
Эсминцы оставались подле умирающего линкора, медленно и неотвратимо вбирающего воду. Команда высыпала на верхнюю палубу, дисциплинированно ожидая место в спасательных плотиках и шлюпках, спускаясь по штормтрапам, свешенным с бортов сеткам, кто-то уже барахтался.
Через сорок минут оставленный экипажем, бурля исходящим из каких-то закрытых отсеков воздухом, а в конце точно испустив дух, ветеран Ютландского сражения завершит свою биографию, уйдя на дно.