После этого боя отношение Иззы ад-Дина и других воинов ко мне изменилось. Они не сомневались, что я толковый командир и смелый воин, но был для них франком и иноверцем. Если со вторым пунктом как-то мирились, потому что в их армии были и христиане, как православные, так и католики, и даже негры-язычники, то не верили, что буду сражаться со своими, как они думают, соплеменниками. Я пытался объяснить, что франки тоже разные, что постоянно воюют друг с другом, но мне не шибко верили. Теперь увидели собственными глазами, как я уничтожал, о чем они не догадываются, наших общих врагов, и прониклись. Я так и остался франком, но теперь был их франком. Мне принесли мою часть добычи, полагавшуюся, как старшему командиру, причем отобрали лучшие доспехи и оружие, снятые с рыцарей, которых я не убивал, и красивого рослого жеребца. Мелочь, но четко показывает уважительное отношение ко мне.

Захваченный скот мы погнали к Панеаде. Скоро туда подойдет наша армия, которую надо кормить. Бывшие хозяева пусть ловят тех животных, что сбежали с дороги в лес, своих и чужих. В этом плане повезло нашим проводникам-пастухам, которые остались на поле боя, собрали неинтересные нам трофеи и часть разбежавшегося скота.

До прибытия основных сил мы стояли лагерем возле города, не предпринимая никаких действий, если не считать тайную распродажу коров, овец и коз воинами, назначенными охранять их. Учета все равно нет. Каждое подразделение, решившее подкрепиться, отбирает любых животных и отправляет в котел или запекает тушу целиком, насадив на толстый кол. Запах печеного мяса разносится по лагерю с утра до вечера, а иногда и ночью.

Салаха ад-Дина оповестили о победе в тот же день. Когда он с основными силами добрался до Панеады, расположился, помня предыдущий урок, в городской цитадели и оставил при себе не только личную охрану из мамелюков, но и три тысячи пехотинцев. Остальным приказал приступить к планомерному разорению земель крестоносцев, подорвать их экономическую основу. Под удар попала не только северная часть Иерусалимского королевства, но и южная графства Триполи. Отряды разной численности пересекли границу и принялись грабить и убивать. Сперва возвращались с добычей к концу дня, потом «командировки» увеличились до двух, трех суток…Каждый отряд привозил много всякого барахла и пригонял скот и рабов. Салах ад-Дин забирал из добычи только последних, которых отправлял на строительство цитадели в Каире и в золотомедные шахты на юге Египта.

Мне заниматься грабежом крестьян было неинтересно. Я отдал приказ подчиненным действовать на свое усмотрение. В первый раз они отправились все вместе, а начиная со второго, каждая сотня действовала отдельно. Вернувшись, они отдавали мне десятую часть добычи золотом, серебром, дорогими тканями, которые попадались редко, или тем, что выберет Тинта, которая быстро вошла в роль командирши. Среди моих подчиненных есть и берберы, для которых она своя в доску, поэтому относятся доброжелательно.

Я проводил дни на рыбалке, а когда закончился трофейный скот, на охоте. Реки здесь узкие и неглубокие. Берега поросли тростником. Вода в одних кристально чистая, в других мутная, смотря по какой почве текут. При этом и в тех, и в других много рыбы, но в чистой воде лучше берет на блесну. Запчасти к спиннингу вожу с собой постоянно, а удилище сделать пара пустяков. Хорошо берет окунь, которого здесь называют мушт, иногда попадался сом. Мешали мухи, которых на берегах рек тучи. Не знаю, что их туда манит, но явно не рыбалка.

На охоту ездил вместе с Тинтой, которая обожает загонную. Столько счастья в ее глазах, когда убивает антилопу, удерживаемую собаками. Очень любит наблюдать, как я стреляю из лука. Когда сбиваю на лету утку, визжит от восторга. Даже сама хотела научиться стрелять из лука, но передумала, когда узнала, что для этого надо будет отрезать правую грудь.

Королю Иерусалимскому Балдуину потребовалось больше месяца, чтобы доскакать до своей столицы, поменять обосранный гульфик, созвать своих вассалов и вернуться в те районы, где наши отряды подрывали экономический базис противника. К нему присоединились оба религиозных ордена и отряд Раймунда, графа Триполи. Все вместе они двинулись к броду Иакова.

Об их подходе доложили Салаху ад-Дину, и тот приказал всем отрядам собраться в Панеаде. На этот раз застать его врасплох не получится. Предстояло очередное генеральное сражение, которое опустит на несколько лет авторитет или короля Балдуина, или Салаха ад-Дина.

Оно началось с неожиданной атаки тамплиеров под командованием великого магистра Одо де Сент-Амана на один из мусульманских отрядов, возвращавшийся с запозданием из рейда, который в прямом смысле слова погубила жадность. Нахватали добычи столько, что еле брели. Крестоносцы догнали их и перебили тех, кто не успел сбежать. Потери были небольшие, но для затравки, поднятия духа вполне хватило. Типа два месяца назад они разгромили наш отряд, возвращавшийся из рейда, а теперь вот мы отомстили. Только в первом случае командовал сам король, а во втором — командир среднего звена. Уцелевшие прискакали в наш лагерь, доложили о произошедшем. Несмотря на хорошо налаженную разведку, нахождение вражеского отряда так близко от Панеады оказалось большой неожиданностью. Все-таки азиатская беспечность и разгильдяйство неистребимы, даже в случаях, когда на кону стоит всё.

Десятого июня армии встретились в Мардж Оун (Долина Источников) между реками Иордан и Литани. Мой отряд поставили в центре. За нами выстроились пехотинцы. Как я посоветовал Салах ад-Дину еще в Панеаде, конные лучники с флангов выдвинулись вперед, чтобы обстрелять врага с безопасной дистанции и притащить за собой на нас. Примерно в километре построились крестоносцы. В центре «свинья» из рыцарей и конных сержантов. В первых рядах — тамплиеры и госпитальеры. Пехота, в основном копейщики и арбалетчики, разместились на флангах. Позади на холме ставка короля Иерусалимского и графа Триполи, судя по флагам: белому с желтым большим крестом с Т-образными перекладинами и четырьмя такими же маленькими в каждой четверти и красному с желтым простым крестом-рамкой в центре.

День выдался ясным, солнечным. На небе ни облачка. Иногда мне кажется, что сражения всегда проходят в хорошую погоду, чтобы прошли успешно съемки исторического фильма. Снимают пришельцы из космоса, которым разогнать облака — раз плюнуть, если, конечно, анатомия тела позволяет им плеваться. Почему-то мне кажется, что они должны быть абсолютно не похожи на людей, иначе бы жили среди нас и мешали нам убивать друг друга или наоборот.

Первыми атаковали конные лучники под командованием эмира Иззы ад-Дина. Они приблизились к построившимся крестоносцам метров на двести-триста и засыпали, не выцеливая, стрелами по навесной траектории. По такой крупной мишени трудно промазать. Когда пара тысяч стрел вылетает с частотой десять-двенадцать в минуту, большие потери неизбежны. Если рыцари более-менее защищены, то их лошадям и пехотинцам достается порядком. Им отвечали вражеские арбалетчики, но это оружие пока что слабенькое, убойная дальность у него — метров сто пятьдесят от силы.

Рыцари не выдержали и устремились в атаку. Предполагаю, что первые тронулись без приказа, а остальные последовали за ними. Строй «тупой клин» распался, всадники растянулись во всю ширину долины. Они погнались за конными лучниками, которые тут же рванули наутек, отстреливаясь на скаку. Лошади у них быстроходнее и нагружены легче. Дальше заработали установки, привитые с детства. Каждый рыцарь знает, что повернуться к врагу спиной, отступить — это позор, признание поражения. Увидев удирающих конных лучников, они решили, что победили, и начали подгонять лошадей, чтобы первыми ворваться во вражеский лагерь и захватить богатую добычу. Наверное, уже подсчитывают в уме, сколько хапанут, если, конечно, умеют считать. Таким недостатком может похвастаться не каждый рыцарь, не говоря уже о сержантах.

Примерно метров за триста-четыреста конные лучники начали смещаться на фланги — и скакавшие за ними крестоносцы увидели перед собой построенную армию мусульман, которая не собиралась отступать. Остановиться и, тем более, построиться они уже не могли. Продолжали нестись галопом на подуставших лошадях.

— Труби атаку! — приказал я и с первыми звуками зурны тронул коня.

На этот раз мой отряд был построен в одну линию, чтобы каждый воин смог преломить копье. Места и врагов хватало на всех. Я скакал в центре, подгоняя коня. В голове пульсировала формула «Сила равна массе, умноженной на квадрат скорости». Чем быстрее будем скакать мы с противником, тем с большей силой ударит мое копье по нему. На меня несся громоздкий тамплиер в коническом шлеме с приклепанным сверху, небольшим наносником и подвижными наушниками, завязанными под подбородком, белом сюрко с красным крестом на груди и держал зажатым подмышкой копье длиной метра три, короче моего раза в полтора, и седло у него обычное, с невысокой задней лукой, но стремена уже длинные, ноги в кожаных сапогах с кольчужной защитой держит почти ровно.

Мы сближаемся настолько, что могу различить его светлые усы под крупным носом и длинную бороду, нижняя часть которой заправлена под хауберк. Физическая формула в моей голове сменяется установкой «Убей крестоносца!». Я направляю острие копья в нижнюю часть его живота над передней лукой, не закрытого щитом, в последний миг сдвигаю еще чуть — и чувствую сильный удар, из-за которого моя рука выскакивает из выемки на древке, проскальзывает вперед до защитного конуса, а потом мое тело резко, мощно отбрасывается на заднюю луку, ударяюсь о нее так, что боль парализует поясницу. Копье с громким треском ломается и вылетает из моей руки. Я вижу, как тамплиера словно выкидывает катапультой с коня на скакавшего за ним всадника, и они оба падают на землю под копыта.

Я проношусь между другими врагами, закрываясь щитом и выхватывая шестопер. Мой жеребец истошно ржет, сталкиваясь с другими, а потом останавливается, пытается встать на дыбы и ударить передними копытами напиравшего на него вороного. Я не даю это сделать и одновременно бью шестопером наотмашь сбоку в район уха оказавшегося справа от меня тамплиера в небольшом шлеме, склепанном из четырех частей. Враг роняет копье и валится на шею своему коню. Я луплю по морде саврасого, остановившегося за ним. Бедное животное от боли встает на дыбы, не дав наезднику уколоть меня копьем в лицо, закрытое прозрачным щитком, из-за чего, наверное, кажется незащищенным. Затем бью по правой руке тамплиера, заставив уронить оружие и сразу по лицу с темно-русой густой растительностью, которое мигом краснеет от хлынувшей крови. Убей крестоносца!

Впереди никого нет. Я вырываюсь из толчеи, скачу вдоль остановившихся врагов, лупя их без всякого смущения по спинам, ягодицам — куда дотянусь — или, на худой конец, по крупам и бедрам лошадей, заставляя шарахаться, вставать на дыбы, скидывая наездника. Крестоносцев становится всё меньше. Задние, скорее всего, сержанты или молодые рыцари, начинают разворачиваться, удирать. Пусть за ними гонятся конные лучники, которые уже вернулись к месту боя, начали помогать нам. За ними мерно и неторопливо шагала кривая фаланга наших пехотинцев.

Я отъехал на край долины, чтобы не мешать ей. И без меня препятствий хватает. На том месте, где мы столкнулись с крестоносцами, валяются сотни трупов, как католиков, так и мусульман, и носятся испуганные лошади. Мы истребили лучшую часть армии Иерусалимского королевства, ее железный кулак. Справиться с остальными будет уже нетрудно.