Латинское королевство разделено на, как я называю, две команды болельщиков: одна за красно-белых (тамплиеров), вторые за черно-белых (госпитальеров). Так уж устроены люди, что им, даже в мирное время, нужен четкий дуализм — разделение на своих и чужих, на хороших и плохих, повод для выплеска эмоций, как положительных, так, в первую очередь, и отрицательных. Первые за аскетизм, но при этом зарабатывают ростовщичеством, вторые не забывают о себе, но при этом помогают больным и слабым. Мне кажется, где-то по этой линии в будущем произойдет раскол на католиков, потомков госпитальеров, и протестантов, потомков тамплиеров. В Латинском королевстве оба ордена в силе, из-за чего порой ведут себя, мягко выражаясь, неприлично. На словах они слуги короля, а на деле — папы Римского, который далеко и в их дела практически не лезет. Твори, что хочешь. Перегнешь палку — покаешься и получишь отпущение грехов. Злоупотребляют оба, но тамплиеры, по моему мнению, из-за паскудной личной жизни беспредельничают чаще.

Как я и предполагал, светские власти не обратили внимания на убийство, по их предположению, двух грабителей. Напали на рыцаря, получили свое. Свидетелей куча. Ко мне на шхуну никто не пришел, чтобы взять показания, допросить.

Зато утром приперлись два рыцаря-тамплиера в сопровождении десяти сержантов. Все в хауберках и при мечах, а сержанты еще и с копьями и щитами. На почетный караул это не похоже. Я как раз стоял на полуюте, наблюдал за погрузкой, когда увидел их. Шли в сторону шхуны, поэтому догадался, что по мою душу. Я мог бы расстрелять их из лука и добить саблей, но тогда им на помощь набежит несколько сотен воинов, причем и госпитальеров тоже. В подобных ситуациях они забывают о вражде между орденами. Если потребуется, подключат и флот. Так что удрать из Акры у меня вряд ли получится.

Я спустился в каюту, уже набитую специями и благовониями, осталось только небольшое свободное пространство у двери, где были сложены мои личные вещи, быстро сменил сандалии на башмаки, зарядив в них и одежду несколько предметов, небольших и незаметных, если не искать тщательно, и отцепил ножны с кинжалом. От двенадцати опытных воинов все равно не отобьюсь, а так у них не будет повода убить безоружного. Могу ведь в безлюдном переулке вдруг наброситься ни с того ни с сего на двенадцать воинов в доспехах. Какие только невероятные события не случаются, если в них появляется потребность.

Выйдя из каюты, я проинструктировал Джованни Дзено, кивнув на приближавшихся тамплиеров:

— Если они за мной, и я не вернусь, уведомь Якопо Тьеполо, заверши погрузку, стань на якорь на внутреннем рейде и жди меня днем и особенно ночью.

— А что случилось? — испуганно поинтересовался он.

— Оба напавших на меня грабителя были тамплиерами, — ответил я.

— Не может быть! — сперва не поверил мой старший помощник, но потом вспомнил, что враги — те еще сволочи, и добавил: — Вот мерзавцы!

Джованни Дзено, как и большая часть венецианцев, болеет за черно-белых, потому что красно-белые являются их конкурентами на ниве ростовщичества. Да и не имеют выходцы с Апеннинского полуострова склонности к аскетизму.

Отряд тамплиеров остановился на причале напротив нас и старший из рыцарей, обладатель двух пересекающихся шрамов на лице, строго потребовал:

— Нам нужен владелец этого нефа.

— Это я, — известил их. — По какому делу пожаловали?

— Наш великий магистр Одо де Сент-Аман приглашает тебя к себе, — объявил он.

— Для того, чтобы пригласить в гости, присылают слугу, — насмешливо поделился я жизненным опытом.

— Мы слуги божьи, — торжественно объявил рыцарь со шрамами.

— Не льсти себе, — посоветовал я. — Ты обычный холуй на службе у более шустрого и небезгрешного человека.

Лица обоих рыцарей начали стремительно краснеть. Видимо, я наступил на больную мозоль. Если бы не приказ и место слишком людное, покрошили бы меня, как кочан капусты.

— Продолжайте погрузку! — прикрикнул я на матросов, которые, перестав работать, с интересом слушали наш разговор, и спустился на причал по деревянному трапу с леерами из веревок.

Сержанты попробовали взять меня в «коробочку», но я не дал сделать это, спросив язвительно:

— Я гость или преступник⁈ — и надменно приказал: — Я прекрасно знаю дорогу к вашему замку, так что следуйте за мной, как и положено слугам, — и после паузы добавил: — Божьим.

Как минимум, на два врага у меня стало больше.

Пошел не по кратчайшему пути через квартал пизанцев, а сперва по венецианскому. Пусть меня увидят купцы, заинтересованные в том, чтобы шхуна как можно быстрее повезла их грузы в Венецию. Со стороны я выглядел на фоне скромняг-тамплиеров, как богатый человек с охраной, однако многие венецианцы знали и меня, и их, и умели делать правильные выводы.

Я проходил раньше мимо замка тамплиеров чисто из праздного любопытства. Это большой неправильный пятиугольник с башнями на углах. Две стены заодно защищали город со стороны моря. Ворота в северо-западной башне, ближней к порту. Внутри вдоль стен казармы и склады, а в центре большой плац и рядом зона для тренировок, отделенная небольшим домиком, в котором, как догадываюсь, хранился учебный инвентарь. Десятка три молодых тамплиеров обучались работать мечом. Уровень так себе — замахивайся и руби. Им бы дрова колоть, пользу людям приносить. Южная башня-донжон была самой высокой. Вход на высоте метров пять. К нему вела узкая, двое не разойдутся, деревянная лестница с низкими перилами с левой стороны. Я поднялся по ней в сопровождении обоих рыцарей, один впереди, второй сзади. Сержанты остались ждать в тени у мощного основания из крупных, плохо обработанных камней.

Внутри направо был вход в большой зал с длинными столами и лавками, вроде бы столовая, но слишком чисто и никаких запахов пищи. Может быть, рыцари пируют в нем по праздникам. Или пиры запрещены тамплиерам? Свет попадал со стороны двора через узкие бойницы, а в противоположной стене, выходившей на море, были окна пошире с деревянными рамами с разноцветными кусочками стекла.

Напротив находилась каменная винтовая лестница, ведущая в обоих направлениях. Мы пошли вверх. На следующем этаже повернули направо в такой же большой зал, как на предыдущем, только как бы разделенный на рабочие зоны. По обе стороны от входа у стен стояли по семь вооруженных рыцарей и сержантов. Дальше в зоне справа сидели писцы и что-то строчили самозабвенно, а слева художники малевали красками разных цветов на листах папируса и кусках пергамента. В самом конце зала на возвышении восседал на подобии трона Одо де Сент-Аман, великий магистр Ордена бедных рыцарей Иерусалимского храма, на мою голову наведавшийся в Акру. Ему под семьдесят. Седые волосы и борода длинные и взлохмаченные, может быть, специально: неопрятный человек выглядит беднее. Одет в льняную белую камизу и красную котту, украшенную нашитыми, маленькими, белыми крестиками. Шоссы и гульфик красные и без украшений. На ногах кожаные полусапожки, хотя днем еще жарковато, ноги запаришь. Справа от постамента стояли в ряд пять стульев с высокими деревянными спинками, покрытыми желтоватым лаком, и темно-коричневыми подушками, на четырех из которых сидели старшие командиры местного отделения ордена, одетые бедненько. Когда встречал их на улицах Акры, были наряжены не так скромно. Напротив трона стоял спиной ко мне босой монах в темно-коричневой рясе, подпоясанной обычной конопляной веревкой, и что-то тихо и монотонно читал.

Увидев меня со спутниками, Одо де Сент-Аман капризно приказал монаху:

— Хватит, оставь нас.

Я вышел на то место, которое ранее занимал монах, поздоровался, кивнув, с великим магистром и отдельно со старшими командирами. Они ответили, он проигнорировал.

Грозно насупив брови, Одо де Сент-Аман произнес обвиняющим тоном:

— Так это ты тот самый предатель, отрекшийся от истинной веры и служивший сарацинам⁈

— Боюсь, что тебя неправильно проинформировали. Я не отрекался от Христа и сарацинам служил, попав к ним в плен из-за предательства сицилийцев, чтобы получить свободу. У меня не было денег заплатить выкуп. Воевал только против сарацинов, уничтожив многих из них, чем помог нашему общему делу, — возразил я.

— Ты нагло врешь! Мне предоставили доказательства твоей вины! — сердито бросил он.

— Во-первых, ты разговариваешь с рыцарем, поэтому веди себя вежливо. Твой пост не позволяет себе забывать об этом, — напомнил я. — Во-вторых, если у тебя есть доказательства, предъяви их.

— Никакой ты не рыцарь! — презрительно молвил он.

— И ты можешь это доказать вот прямо сейчас? — насмешливо задал я вопрос.

— Сейчас нет, но и ты не сможешь доказать, что являешься рыцарем, — заявил он.

— Конечно, не могу, потому что посвятили меня в рыцари за тысячи миль отсюда, — согласился я, — но одно из твоих обвинений, по поводу которых ты заявил, что у тебя есть доказательства, могу опровергнуть вот прямо сейчас. Я не отрекался от истинной веры, не принимал магометанство.

Сказав это, я достал из штанов и продемонстрировал необрезанный член Одо де Сент-Аману, потом сидевшим справа от него старшим командирам, а потом художникам, работавшим слева.

— Если тебе плохо видно, могу подойти ближе и поболтать им перед твоим носом, — насмешливо предложил я.

Художники и старшие командиры скомкали улыбки.

— Как ты смеешь, наглец! — обиделся Одо де Сент-Аман.

— Так и смею, потому что теперь знаю, кто вчера подослал ко мне двух убийц, членов твоего ордена, чтобы помочь твоему лживому другу, — заявил я. — Ты решил отомстить за них? С рыцарями, которые поддерживает госпитальеров, можно не церемониться, поступать, как с врагами, не правда ли?

Судя по побагровевшему лицу великого магистра и напрягшимся лицам старших командиров, я попал в точку. При этом мои слова услышали те, кто не должен был. Теперь по Акре разнесется слух, что тамплиеры ведут себя неподобающе с рыцарями, которые дружат с госпитальерами. Соперничество орденов сразу заиграет новыми красками кровавых оттенков, что не ускользнет от иерусалимского короля, а там, глядишь, и Папе Римскому донесут.

Одо де Сент-Аман понял это и принял, как по мне, неверное решение:

— В темницу его! Завтра устроим суд, докажем его вину и казним!

Я предположил, а может, и угадал, что он собирается сделать, поэтому повернулся к трону спиной и обратился к художникам, писцам, слугам и охранникам:

— Сообщаю вам, что, несмотря на бездоказательные обвинения, предъявленные мне, не собираюсь накладывать на себя руки. Если утром меня найдут мертвым, мой убийца — он, — и немного театрально, развернувшись, показал пальцем на великого магистра.

Люди во все времена любят и запоминают красивые жесты. Меня скоро забудут, а вот обвинение — нет. Пусть теперь мой обвинитель молится, чтобы до утра со мной ничего не случилось. К тому времени должны вступить в дело венецианские купцы, и укокошить меня просто так не получится.

— Увидите его! — вскочив на ноги, истерично, по-бабьи заорал Одо де Сент-Аман.

Стоя он выглядел еще никчемнее.

— Бог поможет невиновному и накажет преступника, — перекрестившись, многозначительно произнес я.

К двум, пришедшим со мной рыцарям присоединились два сержанта, которые пошли первыми. По винтовой лестнице мы спустились на два этажа, в цокольный, и оказались в коморке, тускло освещенной масляной лампой, заправленной, судя по вони, жидким куриным навозом. В ней справа и в дальнем конце находились узкие двери в арочных проходах, изготовленные снизу из толстых дубовых досок, а сверху пять толстых железных прутьев. Дальняя была снаружи закрыта на массивный железный висячий замок.

В коморке на деревянном топчане, застеленном сравнительно свежей ячменной соломой, еще не растерявшей запахи лета, сидел надзиратель — громоздкий лохматый тип с короткой бородой лопатой, одетый в мятую камизу, казавшуюся серой при этом освещении, и босой. Кривые длинные пальцы ног торчали в разные стороны, будто их специально сломали, загипсовали и дали так срастись. Для таких, действительно, трудно подобрать обувь. От его немытого тела сильно несло зверем. Надзиратель плел коврик из конопляной веревки, работая сноровисто. О нашем приближении услышал заранее, но работу прекратил, только добив ряд.

— В общую? — спросил лохматый тип, ни к кому не обращаясь.

— В отдельную, он рыцарь, — ответил один из сопровождавших меня сержантов.

Надзиратель снял с темного деревянного колышка, вбитого в стену, висевший на открытой дужке замок, в скважину которого был воткнут ключ, надетый на железное кольцо с еще одним с тремя зубцами, наверное, от замка на дальней двери. Прихватив левой рукой пустой глиняный кувшин с широким горлом, открыл, дернув зацепленным за прут, коротким и толстым, согнутым, указательным пальцем, дверь напротив топчана и поставил посудину в углу у входа, затем вышел и жестом показал мне, чтобы занимал камеру.

— Будешь шуметь, накажу, — буднично предупредил он, и я сразу поверил, что именно так и будет, хотя не смог представить, как именно.

Внутри было темновато и воняло сыростью, хотя я уверен, что здесь намного суше, чем в других помещениях замка. Может быть, мне просто показалось. В дальнем конце стояла копёнка свежей ячменной соломы, тоже сохранившей запахи летнего поля. Видимо, после сбора урожая я буду первым жильцом этого помещения. За моей спиной закрылась дверь, заскрипел, закрываясь, замок.

Надзиратель повесил кольцо с двумя ключами на потемневший крюк и сказал тем, кто привел меня:

— Предупредите, чтобы и на него ужин и воду принесли.

Конвой ушел. Надзиратель опять сел на топчан, продолжил плетение коврика. Его руки с толстыми короткими пальцами двигались быстро, ловко. Казалось, что принадлежат другому человеку. Не знаю, зачем он делает эти коврики. Наверняка в день по одному. Не думаю, что тамплиерам во всем Иерусалимском королевстве нужно столько, и сомневаюсь, что продают излишки. Мне стало интересно, за что он отбывает наказание в темнице, пусть и не в камере? Несмотря на то, что считается свободным, сидит здесь сутками, никогда, наверное, не поднимаясь наверх. Наверное, натворил столько, что лучше не показываться на люди.

Я прошел к соломе, расстелил ее равномерно у дальней стены по длине своего тела. Получилось даже мягче, чем лежать на попоне на палубе полуюта. Да и прохладнее здесь, и комаров нет. Это, конечно, не номер в пятизвездном отеле, но ночевал в местах и похуже. Я знал, что из этой эпохи выберусь живым и здоровым, так что не переживал особо. Пока есть возможность, отосплюсь.

Разбудили меня, когда принесли ужин. Пришли два вооруженных сержанта и три прислужника с котлом, корзинами и кувшинами. Первым обслужили надсмотрщика. Навалили ему, как позже понял, три порции.

Вторым был я. Надсмотрщик открыл дверь, и прислужник выдал мне щербатую глиняную миску с бобами и двумя кусочками жареной рыбы, толстый ломоть ячменного хлеба и глиняный кувшин емкостью литра три с водой, которая и для питья, и для умывания, и для мытья посуды, если слишком чистоплотный. Есть пришлось руками. Я отламывал хлеб, начав с корочек. и зачерпывал им бобы и кусочки рыбы, мясо которой снял с костей и накрошил в миску. Еще утром я бы не стал есть такое, а сейчас проглотил мигом. Мое молодое тело требовало много калорий.

Последними обслужили бедолаг в общей камере, где, судя по количеству выданных порций, находилось четверо заключенных. Кто они такие и за что наказаны, узнать не удалось. Когда я спросил у прислужника, что за рыба в моей миске, надзиратель посоветовал заткнуть пасть, пока он не сделал это сам, заодно выбив мне зубы. Больше я ничего ни у кого не спрашивал и разговоров в соседней камере не слышал. Там, наверное, все уже беззубые.

Поев, я сполоснул миску, вылив помои в глиняный кувшин с широким горлом, который служит ночной посудиной. Делать было нечего, поэтому опять завалился на свое ложе. Если меня захотят убить, то сделают это или сейчас, перед комплеторием — службой, завершающей день, или перед утреней на рассвете, чтобы потом сразу замолить грехи. Здесь не принято творить темные дела в середине ночи между этими двумя службами: время поганое, не для праведных людей.

Надсмотрщик принялся за трапезу только после того, как ушли доставщики пищи. Ел жадно, громко чавкая и время от времени отрыгивая. Сейчас почти все так едят, включая рыцарей, особенно из северных регионов. Могут и пёрнуть, нимало не смутившись. Южноевропейцы в этом плане остаются ближе к римлянам, ведут себя приличнее. Насытившись, надсмотрщик что-то пробормотал, может быть, молитву, после чего завалился спать, почти сразу захрапев. Выдавал такие рулады, что даже я удивился, чего только не наслушавшийся за время скитаний по эпохам. Через промежутки времени разной продолжительности он делал паузу. В первый раз я подумал, что надсмотрщик проснулся. Нет, вскоре продолжил терроризировать мои уши.

Подождав немного и запомнив примерный ритм храпа, я достал из швов штанов две бронзовые спицы, изготовленные еще в бытность римлянином, когда появились первые замки́. Меня не обыскали перед тем, как закрыли в камере. Было видно, что оружия с собой не имею, а все остальное не считается запрещенным. Согнув конец одной спицы под прямым углом, а вторую крючком, я подошел к двери. Дотянуться до замка было нетрудно. Я повернул его нижней частью вверх под углом, оперев на стену дверного проема. После чего двумя спицами сдвинул обе сувальды, открыв замок, который при этом тихо щелкнул. В этот момент надсмотрщик перестал храпеть. Я присел за дверью затаился. Пауза тянулась долго. Я даже подумал, что надсмотрщик, бесшумно встав и подойдя к двери, теперь насмешливо смотрит на меня сверху вниз. Храп возобновился — и я облегченно выдохнул. Прождав пару периодов, после очередной паузы вынул замок из дужек. Еще одна пауза — вышел из камеры, затворив за собой дверь. После третьей паузы вернул замок на место и закрыл по-быстрому. После чего бесшумно проскользнул мимо спящего на спине надсмотрщика. Левая его рука лежала на расплывшемся животе, а правая свисала почти до пола.

По лестнице поднимался медленно, осторожно переставляя ноги. В тамбуре возле входной двери в башню было темно и пусто. Она была закрыта на два толстых деревянных засова. Двигались тяжело и шумно. Решил проверить второй вариант. Если не получится, вернусь сюда.

Я вошел в зал на первом этаже и напоролся на угол столешницы. Предполагал, что столы стоят дальше. Касаясь пальцами левой руки шершавой стены, направился к окнам с разноцветными стеклами. Этажом выше были похожие и, вроде бы, нижняя часть открывалась по принципу гильотины — поднимаясь вверх. Здесь оказалось так же. Только приподнял на ближнем, как внутрь ворвался свежий морской воздух, пахнущий йодом. С обеих сторон были широкие подоконники. Я лег на них грудью, протиснулся до края дальнего, попробовал руками стену с внешней стороны. Она была сложена из плохо обработанных камней и на сухую, с большими щелями. Вернувшись внутрь башни, вылез еще раз, но теперь на животе ногами вперед. Осторожно опустив нижнюю часть окна. Нащупал опору сперва одной ногой, потом другой и замер, прислушавшись. Внизу безмятежно плескалось море. Людей не слышно. Луна не видна, отдыхает.

Спускался медленно, тщательно подбирая точки опоры. По моим прикидкам одолеть надо было метров восемь. Оказалось или показалось, что больше. Внизу вдоль стены башни местами шла узкая полоса крутого берега. По ней и пошел неторопливо в сторону порта. Из-под ног катились мелкие камушки, с бульканьем ныряющие в море. Там, где суша обрывалась, шел по мелководью или плыл, если было глубоко или дно слишком неровное. Услышав звуки в башнях или на сторожевом ходу, замирал, пережидая. Миновав юго-восточную, крайнюю башню замка тамплиеров, немного расслабился. Можно считать, что побег удался. Даже если стража на городских стенах заметит меня, стрелять из арбалетов уж точно не будет сразу. Спросят, кто я есть такой и какого черта тут делаю. У меня имеются несколько вариантов ответов в зависимости от того, насколько далеко от торговой гавани буду находиться. Все они о судьбе незадачливого пьяницы.

Городская стена с этой стороны заканчивалась, постепенно снижаясь, на искусственном волнорезе, который закрывал Военную гавань полностью и Торговую частично от волн западных румбов. Само собой, на последнем участке не было стражи. Зато перебираться по валунам было дьявольски сложно. Приходилось чуть ли не на четвереньках преодолевать некоторые участки.

К тому времени вышла луна, и я разглядел знакомый двухмачтовый силуэт шхуны, стоявшей на якоре ближе к выходу из Торговой гавани. Значит, погрузку закончили и лишних проблем с фрахтователями не будет. Море и темнота скрадывали расстояние, казалось, что судно совсем рядом. Плыть пришлось долго. Может, из-за того, что был в одежде и обуви. Добравшись до борта, постучал по нему кулаком. Трюма заполнены до отказа, поэтому звуки были гулкими. Позвал матросов. Вместо них к борту на голос хозяина подлетели салюки, встали на задние лапы, положив передние на планширь фальшборта и молча уставились на меня, напоминая двух взлохмаченных бестолковых блондинок, которые спросонья встречают загулявшего, пьяного мужа. Я доплыл до ближнего якорного каната, мокрого, толстого и растрепанного местами, полез по нему. Клюзов еще нет, поэтому выбрался сразу на полубак рядом с дрыхнущим матросом. Салюки с радостным скулением бросились ко мне, чуть не сбив с ног. Собак можно любить всего лишь за преданность, не говоря уже про все остальное. Пока тискал их, разбудил матроса.

— Что, а⁈ — испуганно вскинулся он.

— Вставай, буди остальных, выбирайте якоря. Снимаемся, — приказал я.

Дул легкий, попутный, северо-восточный ветер. Его хватит, чтобы до рассвета уйти настолько далеко в открытое море, что нас не будет видно с берега, и тамплиеры не смогут организовать преследование. Да и если бы организовали, черта с два бы догнали и захватили. Вот теперь я поверил, что выпутался из сложной ситуации. Правда, вернуться в Акру больше не получится. Как утверждают госпитальеры, их гнусные союзники тамплиеры отличаются редкостной злопамятностью. Так что взаимовыгодное сотрудничество с венецианцами закончилось немного раньше, чем я планировал. Арлету де Бодемон тоже придется забыть. Осталось придумать, почему это хорошо для меня, и найти другую красивую женщину.