Теперь алгоритм работы шхуны изменился. Мы подолгу стояли в Акре и мало в Венеции. Фрахтователи это просекли и, видимо, по своим каналам узнали о причине задержек. Акра — маленькая деревня. Никто меня не подгонял, только ухмылялись понимающе: «Молодо — зелено». В моем возрасте, как они считают, позволено не понимать, что самое важное — деньги, а все остальное можно купить.

Счастье кончилось в конце сентября, когда Гуго де Бодемон вернулся из похода. Пришли мы в Акру, ошвартовались к причалу. Солнце садилось, и я мысленно уже был в спальне своей любовницы, когда увидел торопливо шагавшего к судну слугу Шимуна. Вид у него был расстроенный. Я сделал вывод, что сэкономлю денье и изрядное количество сперматозоидов. Насколько помню, их в одном миллилитре около двадцати миллионов. Это один из немногих случаев, когда природа не крохоборничает.

— Хозяин вернулся третьего дня, — печальным голосом проинформировал Шимун. — Кто-то сообщил ему о тебе и хозяйке. Они сильно поругались. Она второй день не выходит из своей комнаты.

Не убил — уже хорошо. Правда, безнаказанно сделать это он мог, лишь застав нас в постели. Или устроить нам «бег»: заставить пробежать днем голыми через город, от ворот до ворот, причем женщина двигалась первой, держа в руке веревку, пропущенную между ног, чтобы и ей натерла, и привязанную к члену и яйцам мужчины. Если муж не предпринимал никаких мер, застукав жену с любовником, то его самого могли прокатить по городу на осле, посадив задом наперед, сделать посмешищем. Мы с Арлетой не попались на горячем, а показания слуг не в счет. У них слишком много поводов насолить хозяевам. Пока что Гуго де Бодемон мог лишь поколотить жену, но и это осуждалось церковью, могли наложить епитимью.

В этом плане в более продвинутой Восточной Римской империи, она же Греческая, любовника ждала кастрация, а женщину — отрезание носа, чтобы больше никого не смогла прельстить. У мусульман сложнее. Для обвинения в прелюбодеянии нужны показания четырех свидетелей, причем не абы кого, а благочестивых людей. Тогда обоих виновных забьют камнями. Если свидетели не найдутся или не подтвердят, обвинивший сам получит восемьдесят ударов плетью, что, по сути, является смертным приговором или инвалидностью. Я прямо так и вижу четырех приличных людей, которые сутки напролет шляются по чужим домам, проверяя, не прелюбодействует ли кто-нибудь. При этом обвинить можно только мухсанов — добродетельных, целомудренных, состоящих в браке или вдовцов, разведенных. Остальных негодяев осчастливливают сотней ударов плетью и изгнанием на год, а рабов и вовсе половиной этой порции — хоть какой-то плюс от социального неравноправия.

Помочь Арлете я ничем не мог. Более того, любые мои действия были бы подтверждением обвинений в ее адрес. Так что я даже рядом с ее домом и церковью святого Иоанна не появлялся, чтобы случайно не встретиться.

На этот раз причин задерживаться в Акре не было. Мы сдали привезенный груз, начали принимать заготовленный для Венеции. Во второй половине дня я пошел к оптовому торговцу специями и благовониями, чтобы купить столько, сколько влезет в мою каюту. Оставлю лишь немного свободного места у двери на случай шторма. Весь рейс буду жить на полуюте. Погода теплая, потерплю. Зато на перепродаже заработаю даже больше, чем за перевозку чужих грузов. Еще три-четыре ходки — и смогу набить трюма своим дорогим грузом и послать венецианцев, пусть и не к черту, но дальше будем действовать, так сказать, в одной весовой категории.

Никаких подлян от деловой прогулки я не ожидал, поэтому одет был в шелковую голубую тунику-камизу и черные льняные штаны. На голове соломенная шляпа со сравнительно широкими полями — внебрачная дочь сомбреро. На широком кожаном ремне с внутренним кармашком, в котором на всякий случай лежали несколько мелких серебряных монет, висел справа кинжал в ножнах из тонких пластин черного дерева, скрепленных надраенными бронзовыми деталями. В данном случае оружие служило лишь символом статуса. То есть я не обыватель, а воин, имеющий право носить его. Оно дано городским стражникам, сержантам, вольным или состоящим в религиозном ордене, рыцарям. Дальше по одежде, украшениям определяли, к какому сорту этого говна относится вооруженный. Шелк может позволить себе только рыцарь. После захвата богатой добычи в нем могли покрасоваться и обычные воины, но недолго. К тому же, в последнем походе награбили только баранов, большую часть которых сожрали по пути в Акру.

У этого торговца-ассирийца я затаривался не первый раз, так что разговор был короткий. Он сообщил, что и сколько имеет и по какой цене. Я прикинул, сколько и чего смогу втиснуть в каюту. Составили список, договорились, что он привезет товар утром на шхуну, где и рассчитаемся. Он проводил меня, богатого клиента, на улицу, по пути обменявшись фразами о том, что скоро навигация закончится, что оба отдохнем. Пусть так думает и распродает остатки дешево. Ему не обязательно знать, что шхуна может трудиться круглогодично. К нам подошел хозяин соседней лавки, с которым я договорился о поставке свежих овощей, после чего оставил их общаться, пошел на судно.

Этих двух типов я приметил на причале. Болтались там без дела. Оба крепкие, с кинжалами на поясе и в хауберках под коттой, причем у одного кольчужный капюшон был надет. Я еще подумал, с кем они собираются сражаться? Обычно кольчугу надевают, когда собираются отправиться за пределы городских стен. Решил, что это городские стражники из ночного дозора убивают время до начала дежурства. Увидев их возле лавки торговца специями, предположил, что встретимся сегодня и в третий раз. Примета есть такая. В этот день она не сработала. Вторая встреча оказалась последней.

Они перегородили мне путь, и тот, что в капюшоне, спросил сурово:

— Это ты командовал отрядом на службе у сарацинов?

— Да, так получилось, — ответил я, почуяв неладное.

— Предатель! — гневно бросил второй и выхватил кинжал.

Я успел отскочить и правой рукой достать из ножен свое оружие, а левой снять соломенную шляпу, которую использовал не столько, как щит, сколько для отвлечения внимания. Они напали с двух сторон. Действовали прямолинейно. Кинжал — явно не их любимое оружие. Я махнул шляпой перед лицом того, что в капюшоне, а он был слева от меня. Сержант инстинктивно отклонил голову. Я зашагнул за его правую руку с кинжалом и всадил свой в шею ниже челюсти снизу вверх. Острый клинок вошел сантиметров на десять, пока не уперся в твердую кость. Еще шаг влево — и я оказался позади врага, у которого подогнулись ноги. Его напарник резво кинулся на меня. Я опять мазнул шляпой перед лицом и зашагнул за правую руку. Этот маневр ждали, и я чуть не поплатился за любовь к повторам, успел отпрянуть. Мой соперник напирал, а я отступал, отмахиваясь шляпой. Работал он на разных уровнях, пусть и не технично. За его плечами школы гладиаторов уж точно не было. Я без доспеха, так что укол в любое место туловища может стать смертельным. После очередной попытки сделать во мне непредусмотренное природой отверстие, я махнул шляпой перед его лицом и зашагнул за левую руку. Соперник ожидал, что поступлю, как раньше, а когда понял, что лоханулся, повернул голову в мою сторону, разворачиваясь и телом, я воткнул ему кинжал в левый глаз, светло-голубой, причем так сильно, глубоко, что почувствовал, что пробил кость в задней части черепной коробки. После чего левым предплечьем поставил блок его правой руке с оружием и дважды крутанул свой клинок. Мозги, если у этого придурка они вообще были, мало проколоть, разрезать, их желательно еще и перемешать. Вот тогда точно перестают работать правильно. Мне показалось, что слышу хруст соскабливаемой кости глазницы. Выдернув кинжал, сразу воткнул его ниже, в шею в районе сонной артерии, коротко и неглубоко, после чего отскочил от противника. Он все еще стоял на ногах и, как киборг, пялился на меня одним глазом. Из левого текла густая серовато-красная смесь. Из шеи фонтанчиком выплескивалась алая кровь.

— Почему вы напали на меня? — зачем-то спросил я.

Ответ не услышал, потому что раненый попытался сделать шаг вперед и рухнул, как подкошенный, ниц, выронив оружие. На рукоятке из желтовато-белой кости был нарисован вытянутый в длину, красный крестик тамплиеров с облезшей местами краской. Значит, это не фанатики, решившие отомстить тому, кого сочли предателем. В этом духовно-рыцарском ордене дисциплина предельно жесткая. Без приказа напасть на рыцаря не посмели бы, а отдать такой мог только Одо де Сент-Аман, восьмой великий магистр тамплиеров. Арлета как-то сказала мне, что ее муж дружен с этим типом, даже собирался вступить в орден, но увидел ее и передумал, предпочел еще раз жениться. Кому положено царапать потолки рогами, тому никакой монастырь не свят.

— Ты жив⁈ — подбежав ко мне, спросил торговец специями и благовониями.

— Да, сегодня мне повезло, — произнес я в ответ.

— Почему они напали на тебя? — с искренним интересом задал он второй вопрос.

— Черт их знает! — соврал я. — Ты же видел, он не успел ответить.

— Да-да, мы с соседом всё видели! Так и расскажем страже, что это напали на тебя! — пообещал он.

— Не буду их ждать, пойду к себе. Надо успокоиться, — решил я и попросил: — Скажи стражникам, где меня найти.

— Чего тебя искать⁈ И так все ясно! — сделал он вывод. — Я им расскажу, что эти двое первыми напали на тебя ни с того, ни с сего. Вся улица видела.

Насчет всей улицы торговец, конечно, приврал, но с десяток свидетелей найдется. Поскольку я рыцарь, а эта парочка явно нет, если бы напал первым, был бы, конечно, виноват, но не так, чтобы очень, а если инициатива была за ними, я и вовсе прав, чтобы с ними ни сделал. Так что могу спать спокойно.