Ольга озиралась в ожидании брата, который опаздывал уже минут на двадцать. Позвонить Никите, чтобы выяснить причину задержки, она не решалась. Вдруг из-за ее настойчивости брат вообще передумает, но больше всего Ольга боялась услышать, что он решил никуда не идти и вообще нечего тут обсуждать. Женщина едва ли не приплясывала от нетерпения, поставив сумку с бутербродами и бутылкой с квасом на скамейку возле подъезда.

Наконец появился шествующий вразвалку Никита с недовольной миной на лице.

— Ты как хочешь, — заговорил он, еще только подходя к подъезду, — а свою тачку я туда гонять не буду. Там сплошные бугры да ямы, да еще о кусты поцарапать можно.

Ольга улыбнулась с притворно приветливым видом, хотя внутри у нее все клокотало. Мало того, что она вся извелась из-за его опоздания, так ему еще его тачка дороже всего на свете, только о ней и думает. Хотя само решение Никиты прогуляться пешком ее более чем устраивало, ни к чему там его машина.

— Ну и правильно, — весело ответила Ольга. — Ну что, пойдем? День-то какой ясный, чудо!

Никита, не разделявший восторгов сестры по поводу прекрасной погоды и красоты окрестностей, молча плелся рядом. Ольга по мере приближения к заветной полянке не переставала щебетать, причем почти каждая ее реплика начиналась вопросом «а помнишь?..». Никита в ответ утвердительно мычал, всем своим видом выказывая полное равнодушие.

Наконец они оказались на тропинке посреди берез, изредка перемежавшихся молодой дубовой порослью. Пройдя еще немного, они вышли на небольшую, заросшую травой и полевыми цветами лужайку, где с незапамятных времен валялся толстый ствол поваленного бурей дерева. Убрать его было некому, да и незачем, к тому же он служил отличной скамейкой для любителей пеших загородных прогулок.

Ольга уселась на эту созданную самой природой скамейку, аккуратно примостив рядом сумку с продуктами. Никита, бесцеремонно вытащив из сумки бутылку кваса, принялся жадно пить.

— Пылищи наглотался, пока сюда тащились, — недовольно сообщил он, утолив жажду и вытирая губы тыльной стороной ладони.

— На, подкрепись, — улыбнулась Ольга, вынимая из сумки прозрачный пакет с продуктами. Никита выудил из пакета бутерброд с ветчиной и принялся с аппетитом жевать.

— Ну ладно, все это хорошо, — пробормотал он с набитым ртом, — воспоминания о раннем детстве, ностальгия и все такое. А все-таки зачем ты меня сюда притащила, да еще в такую рань?

Не дожидаясь ответа, Никита поднялся и, с наслаждением потянувшись, потопал в сторону перелеска позади бревна, на котором они расположились. Ольга, ухватив сумку, пошла следом.

— Ну? — с неудовольствием спросил Никита, остановившись в тени высокой поросли. — Что сказать-то хотела? Давай, не тяни.

— Никита, — серьезно глядя на брата, начала Ольга, — надо что-то решать.

— Тебе надо, ты и решай. — Брат равнодушно пожал плечами и вновь двинулся в глубь перелеска. — А меня и так все устраивает.

— Да что тебя устраивает?! — От внезапного Ольгиного вскрика испуганно вспорхнула с ветки крупная птица и полетела прочь, громко хлопая крыльями. — Так и будешь постоянно прятаться, деньги у нее клянчить? Альфонсом решил заделаться, да? А как же наш уговор?

— Не ори, — коротко отозвался на эту тираду брат.

— Что значи «не ори»! — Ольга распалялась все сильнее. — Его нужно как можно скорее убрать, ты что, не понимаешь?!

— Не-а, — преспокойно ответствовал Никита, — не понимаю. Зачем мне его убирать?

— Чтобы Виолетта стала свободной, тогда вы поженитесь… — растерянно пробормотала Ольга, не желая верить, что брат ее попросту обманул. Вот сейчас он рассмеется и скажет: «Что, сестренка, купилась? Ладно, не боись, я все сделаю как договорились».

Никита действительно рассмеялся, однако сказал совсем другое:

— Ты что, сестренка, с дуба рухнула? Вон с того. — Он указал рукой на дерево, с которого несколько секунд назад вспорхнула птица. — Оно мне надо?

— То есть как?..

— А вот так! — резко отозвался Никита, злобно глядя на сестру. — У тебя явно были какие-то терки с этим папиком, а я, значит, должен подставляться? Нашла дурачка.

От этого заявления Ольга внезапно потеряла дар речи, а брат между тем продолжал:

— Он ей денег дает немерено, лишь бы не изменяла. А она — мне. Да у меня скоро своя хата будет. Своя собственная, поняла? Так что пусть он живет долго и счастливо. Все, разговор окончен. В общем, пойду я, у меня еще дела… — Он насмешливо глянул на ошеломленную сестру. — А ты еще погуляй, подыши свежим воздухом. Тебе полезно.

Никита направился было обратно на поляну, но Ольга, встав прямо перед ним, преградила брату путь.

— Какой же ты подонок! — прошипела она сквозь стиснутые зубы. — Ты обязан его убрать, мы же договаривались! Ведь я на тебя рассчитывала!

Лицо Никиты расплылось в наглой ухмылке.

— Ну, значит, лоханулась ты, сестренка. — Он явно забавлялся ее злобой и растерянностью. — Ну ничего, и на старуху бывает проруха. В другой раз будешь умнее.

Слово «старуха» словно резануло Ольгу наискось, ухмыляющееся лицо прямо перед ней внезапно начало рассыпаться на тысячу сверкающих осколков. Ольга не помнила, как выхватила из сумки нож и что было сил воткнула его в это ненавистное существо, которое несколько мгновений назад считалось ее братом.

Нанося удар за ударом, она услышала, как у этого существа треснули кости. Или это хрустнула ветка под ногой? Ей это было безразлично. Она продолжала всаживать нож в чье-то тело прямо перед ней, пока неожиданно не осознала, что просто машет рукой в воздухе, а Никита уже неизвестно сколько времени лежит на земле, возле ее ног.

Ольга так и замерла с вытянутой рукой, и в этот миг ей показалось, что весь мир замер вместе с ней. Внезапно выйдя из ступора, она развернулась и бросилась бежать, сама не зная куда, лишь бы подальше от распростертого на земле тела…

— Стоп! — резко приказала я, и Осокина прервала свое повествование, глядя на меня безумными глазами и тяжело дыша. — Куда вы дели нож?

Она судорожно затрясла головой.

— Не знаю… Не помню… Кажется, бросила где-то по дороге, — беспомощно пробормотала она.

— А сумку? — продолжала я допрос.

— Она так и болталась у меня на плече, — ответила Осокина, уже немного справившись с собой. — Я увидела кровь у себя на руках. На лице тоже почувствовала… Достала бутылку с квасом, умылась и вымыла руки. Потом кое-как почистилась и пошла домой. Я не хотела его убивать!

Не обратив внимания на последнюю истерическую реплику, я задала давно занимавший меня вопрос:

— После смерти Никиты вам доводилось общаться с Виолеттой Дорошевой?

К моему удивлению, Осокина внезапно расслабилась, даже слегка улыбнулась, словно погрузилась в приятные воспоминания.

— А как же! — отозвалась она, и ее улыбка проступила уже более явственно. — Примчалась дня через три, а может, через четыре, точно уже не помню.

— Примчалась к вам домой? — удивленно переспросила я. — Но почему?

Осокина сдула со лба растрепавшиеся пряди.

— Она ведь знала, что я сестра Никиты, единственная родственница. И его адрес ей тоже был известен, еще до ее замужества. Они и встречались у нас дома, пока Никита на съемную хату не съехал, — пространно пояснила моя собеседница. — Был поздний вечер, я уже собиралась ложиться спать, и тут звонок в дверь. Раз, другой… Я перепугалась, жила-то с тех пор в постоянном страхе. Все думала, что за мной вот-вот придут. Ну, думаю, чему быть, того не миновать. Распахнула дверь, даже в глазок не посмотрела. И тут она на пороге. Глаза по плошке, бешеные такие. «Где Никита?»

Осокина попыталась гротескно изобразить эту сцену, вытаращив глаза и озвучив реплику Виолетты низким замогильным голосом.

— Я сразу сориентировалась, — продолжала она, хищно улыбнувшись, — предложила ей зайти в комнату. Ну, думаю, держись, голубушка, сейчас ты у меня попляшешь!..

— И вы, конечно же, рассказали ей, что произошло между вами с братом? — скептически поинтересовалась я, предвидя ответ своей собеседницы.

Как я и ожидала, Осокина, ухмыльнувшись, покачала головой:

— Ну да, как же! Что ж я, дура, что ли! Нет, я предложила ей кофе или чай, но она словно не слышит, заладила свое: «Где Никита? Скажите мне, где он. Вы же знаете!» Ну я поломалась немного для вида. Мол, знаю, конечно, все-таки родная сестра. Вот только стоит ли рассказывать.

Осокина выглядела очень довольной, словно эти воспоминания до сих пор доставляли ей несказанное наслаждение.

— А она как вцепится в меня, чуть ли не на колени бухнулась. Расскажите, кричит, умоляю! Ну я и говорю, слушай, раз такое дело, только после не пожалей. Никита, говорю, давно познакомился с богатой девушкой из другого города, ездил к ней несколько раз, и она к нему приезжала. Красивая очень. Влюбился мой брат в нее без памяти, и она отвечала ему взаимностью. Никита мечтал на ней жениться, да только не хотелось ему ехать к ней с пустыми руками. Так и говорил, я, мол, гол как сокол, как мне жениться, да еще на такой девушке. А тут, говорю я ей, ты подвернулась очень кстати. Тянул он с тебя деньги, сколько мог. Накопил на первое время, да еще машину продал. Так что деньги у него теперь есть, не стыдно и к невесте ехать. А там ее отец, очень богатый человек, к себе на работу его устроит, а на свадьбу подарит им квартиру.

— И Виолетта вам поверила? — спросила я.

— Поверила, конечно, — заявила Осокина. — Только не сразу. Сначала она закатила истерику, кричать начала. Вы все лжете, кричала, такого не может быть! Никита всегда любил только меня, я вам не верю!

Осокина улыбнулась, припоминая подробности.

— А я так спокойно ей отвечаю: не веришь, говорю, да и не надо. А только скоро у Никиты свадьба, он мне и приглашение уже прислал. Она как услышала, прямо завыла. Я, кричит, с вами поеду, хочу в глаза ему посмотреть.

Осокина ненадолго задумалась, торжество в ее взгляде сменилось тревогой, словно она только что осознала, что в глаза ее брату уже никому не суждено посмотреть.

— Я в ответ постную физиономию состроила, — продолжала она после небольшой паузы. — Нет, говорю, это невозможно. Никита просил тебе ничего не рассказывать, и где он сейчас, я ни за что не скажу. Я и так тебе много лишнего наговорила. А брат, мол, меня просил всем отвечать, что не знаю, где он и когда вернется. Особенно тебе. А ты вон как на меня надавила, я и выболтала. Это я специально добавила, чтобы чувство вины у нее вызвать, — пояснила в конце Осокина непосредственно для меня, недогадливой.

— И как Виолетта отреагировала на вашу откровенность? — поинтересовалась я.

— Так, как ей и было положено, — ответила Осокина, очень довольная собой. — Разрыдалась и бросилась вон из моей квартиры. И выла белугой, пока спускалась по лестнице, я стояла возле двери и все прекрасно слышала.

Никаких пробелов больше не осталось, подумала я, припомнив подробности переписки Виолетты с Никитой Осокиным. Теперь картина полностью прояснилась, как и мотивы поведения самой Виолетты Дорошевой. Молодая женщина, не зная, что ее любовник мертв, списала молчание Никиты на его обидчивость и желание ее, Виолетту, наказать. Она уже привыкла к подобным проявлениям темперамента своего возлюбленного, поэтому не особенно встревожилась. Но день проходил за днем, а Никита так и не оттаял. Вот тут Виолетта уже не на шутку разволновалась и побежала выяснять ситуацию к единственной родственнице Никиты, о которой ей было известно.

Узнав от Ольги Осокиной, каким подлым и вероломным оказался ее возлюбленный, Виолетта испытала настоящий шок. Вернувшись домой, она настрочила сообщение, в котором укоряла Осокина в лживости и корыстолюбии, что само по себе довольно верно. Немного успокоившись, Виолетта принимает мудрое решение вычеркнуть Никиту из своей жизни. Опять-таки не догадываясь, что Никита уже вычеркнут из жизни. Она отправляется на курорт с обожающим ее мужем, а вернувшись, узнает, что Никиты нет в живых. Не имея четкого представления о последовательности событий, Виолетта решает, что Никита успел прочесть ее гневное послание, и от этого ее чувство вины становится непереносимым. Завершающий аккорд — ее присутствие на похоронах своего возлюбленного. Ольга Осокина утверждала, что Виолетта к ней не подошла, но, скорее всего, несчастная девушка ее даже не заметила. Стремительно навалившиеся на нее горестные события и подвели Виолетту к роковому непоправимому решению…

— И все же зачем вы настаивали на убийстве Артемия Белорецкого, а после смерти брата сами довели дело до конца? — Мне действительно так и не удалось уяснить, зачем Осокиной понадобилось убивать своего бывшего любовника. Ведь о завещании Белорецкого она ничего не знала, да и знать не могла, согласно его условиям.

— Ты не поймешь, — отозвалась Осокина бесцветным голосом. — Просто хотела, чтобы он сдох. Выбрал бы меня — жил бы долго и счастливо, я бы ему детей нарожала и пироги пекла. А он за мою любовь и преданность так мне отплатил, просто ноги вытер, как о коврик какой-нибудь… Вот и получил, что заслужил.

Я посмотрела на сидевшую передо мной Ольгу Осокину, явно начинавшую скисать. Ее апломб улетучился, и теперь женщина затравленно смотрела на меня.

— А с братом я просто хотела поговорить. — В ее устах это прозвучало как заезженный рефрен. — Я не собиралась его убивать. Это был аффект…

Решив, что больше мне здесь делать нечего, я поднялась со словами:

— Это выяснит следствие. А пока не покидайте квартиру.

Осокина, моментально сообразив, что означает это предписание, испуганно вжалась в кресло.

— Это был аффект… — донесся до меня сдавленный шепот, когда я уже взялась за ручку входной двери.

Я даже не оглянулась. У меня уже сложилось собственное представление о последовательности действий Ольги Осокиной в день смерти Никиты и даже чуть ранее. Когда не собираются убивать, нож с собой не берут.

— Ну что ж, Татьяна, поздравляю и искренне восхищаюсь, — подобные обороты были чрезвычайно редки в устах подполковника Кирьянова. — Одним махом раскрыла оба преступления.

Запись с признанием Осокиной, которую я сделала в ее квартире, закончилась несколько минут назад, и теперь мы оба все еще оставались под впечатлением от услышанного.

— Спасибо, Танюш, — прочувствованно добавил Киря, — если бы не ты…

— Да ладно тебе, Володь, — возразила я, — без тебя мне бы со всем этим нипочем не справиться. И Первайкину твоему особая благодарность.

— Парень что надо, — одобрительно кивнул Кирьянов.

— Скажи, Володь, — осторожно подобралась я к весьма щекотливой теме, — ее что, действительно могут признать невменяемой?

Подполковник тяжело вздохнул и насупился. Видимо, этот вопрос тоже не давал ему покоя.

— Такая вероятность не исключена, — проговорил он наконец. — Все-таки внятных мотивов у нее не было, кроме злобы и ненависти. От всего, что она тебе наговорила под запись, ей не составит труда отпереться. Вспомни ее собственную фразу — разыграть, мол, тебя хотела. Плюс опытный адвокат… Но ты не забывай, ее ведь обвиняют в двойном убийстве.

— Кстати, о втором убийстве, Володь, — подхватила я. — Осокина ведь права. В сущности, ей нечего предъявить, кроме ее собственного признания. А от своих слов, как ты сам только что подметил, она открестится. Моей клиентке было достаточно ее признания, а следствию? Ведь действительно нет ни одного свидетеля…

— Свидетель есть, — неожиданно заявил подполковник.

Я вопросительно посмотрела на Кирьянова, и тот пояснил, кивком указав на диктофон:

— Эта дама дважды выбиралась на крышу, как следует из ее показаний. Так вот, в одну из этих вылазок ее и заметила Евгения Павловна Солодилова.

— Жена Эдуарда Солодилова?! — изумленно воскликнула я.

— Именно. — Подполковник удовлетворенно кивнул. — Как пояснила сама очевидица, заметить ее с той точки, где находилась Осокина, было невозможно. Евгения Павловна расположилась на веранде под навесом, она неважно себя чувствовала, поэтому старалась не отходить от дома, боясь упасть в обморок. Ну а саму Осокину она прекрасно разглядела и после опознала.

Я удивленно посмотрела на Кирю, и тот подтвердил:

— Да, опознание уже было, по всем правилам, с участием нескольких статистов.

— Но, Володь, а как же основания для этой процедуры? — не смогла удержаться я от вопроса.

Кирьянов нахмурился.

— Танюш, мы услышали признание в убийстве, в котором изложены конкретные факты. Кстати, Евгения Павловна сама сообщила нам о том, что на крыше разгуливала Осокина. Вот только она увидела ее уже в тот момент, когда дама решила возвращаться, предварительно оглядевшись, поэтому видно ее было очень хорошо. Но вот того, как Осокина бросала, по ее собственному признанию, птицу в трубу, Евгения Павловна не видела, поскольку вышла на веранду немного позже. — Подполковник несколько смущенно взглянул на меня. — Сначала мы заподозрили твою клиентку, ты уж не обижайся.

— Не обижаюсь, — отозвалась я. — Мне и самой на первых порах приходили в голову мысли о причастности Вероники Георгиевны.

— Евгения Павловна даже чувствовала себя виноватой, что не смогла убедить мужа отправиться к Белорецкому, чтобы тот предупредил… Ну, о том, что у него по крыше какая-то мадам разгуливает.

— А пыталась? — уточнила я.

— В том-то и дело, — развел руками подполковник. — Муж ей ответил, что у него гостит та самая дама, ну то есть твоя Лиховцева, и нечего им лезть в личную жизнь соседа. Ну а потом соседи видели, как Лиховцева мчалась из коттеджа Белорецкого в сторону шоссе, а сам хозяин разгуливал после по двору живой и невредимый. На тот момент. Да и сама Евгения Павловна не раз видела молодую жену Белорецкого, когда та выбиралась на крышу просто сверху полюбоваться на окрестности. Вот она и решила, что теперь и его пассия забралась повыше с такой же целью.

— Значит, Евгения Павловна видела Осокину, когда та выбралась на крышу в первый раз, — удрученно подытожила я.

— Да, все верно, — подтвердил мой печальный вывод подполковник. — Произошла накладка — двух разных дам приняли за одну и ту же. А после Евгения Павловна вернулась с веранды в дом и во второй визит Осокиной на крышу ее уже не видела. Что поделаешь… Ну, если тебя это немного утешит, — продолжал Киря после недолгого молчания, — то в случае с Белорецким Осокиной отвертеться и списать все на аффект уже не удастся. Это было умышленное убийство, заранее спланированное и обдуманное до мелочей.

— И, казалось бы, без какого-либо внятного мотива, — дополнила я.

— А ведь серьезный мотив у Осокиной был, но она о нем не подозревала, — Кирьянов буквально озвучил мои мысли. — Остается лишь констатировать, что ее мотивы — зависть, злоба и ревность…

— Друзья, спасибо, что откликнулись на мою просьбу. — Лариса Аверченкова, стоя посреди своей просторной гостиной, обвела собравшихся печальными светлыми глазами.

— Что ты, Ларочка, это тебе спасибо, что решила собрать всех нас, — немедленно отозвалась Екатерина Геннадьевна Викентьева, и ее немедленно поддержал многоголосый нестройный хор.

Каждый из присутствующих выражал хозяйке свое одобрение. По правую руку хозяйки расположилась чета Солодиловых, причем Эдуард Аркадьевич не отходил от своей жены, седой темноглазой женщины с очень приятным лицом, примерно одних лет с супругом.

Я впервые увидела Евгению Павловну, ту самую свидетельницу, которая помогла окончательно изобличить Осокину. Жена Солодилова держалась приветливо и с большим достоинством. Возле них примостился и Викентьев, который сейчас вовсе не выглядел высокомерным и самодовольным, напротив, он то и дело виновато посматривал на свою жену, сидевшую в глубоком кресле по другую сторону от хозяйки. Сама Екатерина Геннадьевна не удостаивала супруга ни единым взглядом.

Как ни странно, в эту компанию акционеров и их жен вполне органично вписались и мы с Вероникой Георгиевной. Меня приняли как родную, да и к Веронике Георгиевне отнеслись вполне доброжелательно, даже с некоторым сочувствием.

— Что ж, тогда приступим к теме, которая волнует каждого из нас. Не будем лицемерить, — предложила Лариса, и все согласно кивнули почти одновременно.

— Нас ознакомили с завещанием, которое меня, мягко говоря, несколько озадачило, — продолжала Лариса без всякого жеманства. — У нас еще есть время все обдумать, но для себя я уже все решила — я отказываюсь от своей доли в пользу компании.

Лариса вновь обвела присутствующих внимательным взглядом, печаль в котором на этот раз уступила место решимости.

— Поддерживаю, — внезапно отозвался Эдуард Аркадьевич, обняв за плечи свою жену. — Мы с Женечкой вчера долго говорили на эту тему, многое вспоминали, о многом пожалели и решили, что так будет лучше всего.

Он с нежностью посмотрел на жену, и она ответила ему спокойной улыбкой.

— Да, верно, — негромко произнесла Евгения Павловна, — мы отказываемся от своей доли. Думаю, Тема бы не возражал. Компания была и его детищем.

— Я тоже готов отказаться, — присоединился к общей беседе Викентьев, — но мне надо узнать мнение… моей супруги. — Он повернулся к Екатерине Геннадьевне. — Как ты считаешь, Катя?

— Мне ничего не нужно, — сухо отозвалась она, не глядя на Викентьева. — Тебе решать.

— А наша дочь… — начал было он, но Екатерина Геннадьевна тотчас прервала его краткой репликой:

— Нет. Нам ничего не нужно.

— Что ж, — смущенно проговорил Викентьев, — я… Мы отказываемся от нашей доли.

Воцарилось молчание, все словно чего-то ждали. И их ожидания оправдались.

— Я много размышляла о том, как мне поступить, — задумчиво проговорила Вероника Георгиевна, ни на кого не глядя. — Сначала я собиралась отказаться от своего наследства, от дома, который Артемий решил почему-то завещать именно мне. Но потом… мне вдруг пришло в голову, что я не вправе нарушать его волю. Ведь он составил это завещание совсем недавно, почти перед…

Она оборвала свою речь, плотно сжав губы, словно сделав усилие, чтобы не разрыдаться.

— Не волнуйся, Вероника, мы ведь все понимаем, — сочувственно проговорила Екатерина Геннадьевна.

Вероника Георгиевна благодарно кивнула и, взяв себя в руки, продолжала:

— Я не стану отказываться от наследства, но жить в этом доме, конечно же, не смогу. Я решила продать его, а часть денег потратить на благотворительность. Но поскольку вы живете по соседству, я не могу искать покупателей без учета вашего мнения. Ведь не зря говорится, что, приобретая жилье, обретаешь и соседей. А здесь наоборот — я словно навязываю вам новых соседей. Вы можете мне не верить, но каждый из вас стал мне настолько дорог, что я не хочу доставлять вам каких-либо неудобств.

— Ну почему же не верим, — добродушно возразил Солодилов, — и ты нам теперь не чужая. А по поводу покупателей не волнуйся, у меня есть на примете одна семейная пара. Так что на этот счет можешь быть спокойна, я и все хлопоты возьму на себя, если не возражаешь.

— Конечно, не возражаю, — с явным облегчением отозвалась Вероника Георгиевна. — Спасибо. Спасибо всем вам, — повторила она спокойно, но я заметила, что у нее на глазах выступили слезы.

— А ты, Вероника, что будешь делать дальше? — поинтересовалась Евгения Павловна. — Я слышала, ты подумываешь о переезде.

— Не то чтобы о переезде, — вздохнула Вероника Георгиевна. — Я очень люблю наш город, всю жизнь здесь прожила. Но оставаться здесь мне и вправду тяжело, слишком много воспоминаний. Не самых приятных… А начинать все сначала в мои годы уже поздно.

— И ничего не поздно! — с живостью возразила Екатерина Геннадьевна. — Поедем с нами в Камышин, город небольшой, но очень уютный. Ты ведь врач, хорошие врачи всюду нужны.

— А что, неплохая мысль! — Лицо Вероники Георгиевны посветлело. — Скорее всего, так и сделаю.

— А мне можно с вами в Камышин? — внезапно подал голос Викентьев.

Все смущенно умолкли, ведь каждый понимал, что этот вопрос относится прежде всего к его жене, Екатерине Геннадьевне.

Поскольку ответа не последовало, Викентьев, видимо набравшись смелости, обратился непосредственно к ней:

— Ведь ты позволишь мне участвовать в жизни дочери и… нашей внучки?

— А я тебе этого никогда не запрещала, — коротко отозвалась Екатерина Геннадьевна и впервые за весь вечер взглянула мужу в лицо.

Этот взгляд нельзя было назвать нежным, но и особой неприязни я в нем не увидела. «Ничего еще не поздно», — мысленно повторила я.

— Ну вот мы с вами все и решили, — завершила обсуждение Лариса на правах хозяйки. — А теперь прошу всех к столу, помянем нашего Артемия. И Владислава.

Все дружно поднялись и направились вслед за Ларисой в столовую.

Я же благоразумно сочла за лучшее, что мне не стоит их стеснять. Им теперь есть что обсудить, я же буду здесь лишней. Потихоньку простившись с хозяйкой, я выскользнула за дверь.

По пути домой я невольно задумалась о том, что за все время общей оживленной беседы никто ни словом не обмолвился о той, которая и явилась причиной обнародования завещания. Что ж, спонтанно или намеренно, но мои новые знакомые приняли мудрое решение — ничего, кроме равнодушного молчания и забвения, она не заслужила.