На трех автомобилях они приехали на военный аэродром среди белесой моросящей равнины, где под мелким дождем мокли десантные транспорты и стоял готовый к взлету двухмоторный самолет «Аэрофлота». Охранники из хвостовой машины охватили кольцом самолет. Белосельцев вышел и стал смотреть, как Гречишников прощается с незнакомыми молчаливыми спутниками, обнимает их, и до слуха его долетели слова:

– Спасибо, мужики, за поддержку… Еще повидаемся… Таможню поставьте под наш контроль, скоро потребуются большие деньги… А то дворцы себе понастроили, думают, их с самолета не видно. А мы им аэрофотосъемку, засранцам…

Командир корабля в форме гражданского летчика отрапортовал Гречишникову:

– Товарищ генерал, машина к взлету готова. Разрешите взлет.

– Разрешаю. – И, шелестя своим черно-серебряным плащом, Гречишников тяжело полез на борт, сотрясая трап.

Копейко пропустил вперед себя Белосельцева, заслоняя его спиной от пустынного туманного поля, оставляя для движения узкую линию вверх по ступенькам, в овальную дыру самолета.

Самолет был пуст, влажно и чисто вымыт. В хвост рядами уходили кресла. Все они разместились в переднем отсеке со столиком. Стянули влажные плащи, стали разминать мускулы, крутить шеями. Все дружелюбно поглядывали на Белосельцева, ради которого и совершили утомительный рейд.

– Часика полтора – и в «Чкаловском». Там по Щелковскому до кольцевой и до «Внукова», ну – еще часок. Как раз укладываемся, с запасом, – удовлетворенно, глядя на золотые часы, произнес Гречишников. – Правильно, Виктор Андреевич?

От него исходило благодушие доброго доктора, говорящего с выздоравливающим пациентом, и ничто не напоминало в нем жестокого, яростного экзекутора в темном берете, стоящего на вершине вознесенного над Печатниками эшафота.

Самолет задрожал всеми своими перепонками, алюминиевыми пластинами и заклепками, раздул на крыльях два прозрачных стальных одуванчика и взлетел. В разрывы туч, косо, словно оторванная от земли тусклая жестяная лента, мелькнула Великая, белая звонница Вознесения, окруженная желтыми деревьями, кремль с Довмонтовым городом, где когда-то находился раскоп, Троицкий собор с заостренными почками куполов, и все кануло в мутных облаках, теперь уже навсегда.

– Ну что, коллеги, после хлопот и переживаний не мешало бы расслабиться. Так ведь, Виктор Андреевич?

Гречишников потер якобы замерзшие руки тем жестом, который предполагал появление согревающего и расслабляющего средства. Тут же появился молодой миловидный стюард, расставил на столике тарелки, рюмки, разнообразную рыбную и мясную снедь, поставил в специальное кольцо, на случай воздушной тряски, бутылку молдавского коньяка.

– Водички надо? – спросил он любезно.

– Боржомчика, если можно, – попросил Буравков и нетерпеливо потянулся к бутылке.

– Ну что ж, дорогие братья, вот мы и снова вместе. – Гречишников поднял круглую рюмку, в которой колыхался коричнево-золотой коньяк. – Нам нельзя разлучаться, нельзя таить друг на друга обиды. Только вместе, единой волей, едиными духом и разумом мы достигнем поставленных целей. За нашего друга Виктора Андреевича, за его благополучие и здоровье!

Все чокнулись с Белосельцевым, радуясь его возвращению, как радовался библейский отец возвращению блудного сына. Пили, жадно закусывали. Белосельцев пил и ел со всеми, послушно следуя воцарившемуся настроению, равнодушно взирая на круглый иллюминатор, освещавший трапезу синевой высокого неба.

Он жил как во сне. Все было зыбким, текущим. Не только свет, скользящий по убранству салона. Не только лица спутников, размытые, вне фокуса, после первого опьянения казавшиеся пластилиновыми. Не только их слова с размытым смыслом, ускользавшим, словно скользкая рыбина, сквозь пустые ячейки словосочетаний. Он сам казался себе студенистым, зыбким, без стержня, без позвоночника, который, казалось, рассосался, как у космонавта, пребывавшего долгое время в космосе. Его плоть, лишенная каркаса, была желеобразным прозрачным студнем, словно большая медуза, которая, если извлечь ее из моря, вся истечет сквозь пальцы скользкими солнечными каплями, расплывется на камнях, как растаявший холодец. Он был лишен воли, его личность, жидкая и желеобразная, могла принять любую форму, куда ее перельют. Форму граненого стакана, или графина, или бутылки, или круглой колбы, или усеченной пирамиды, или плоского мелкого блюдца. И теперь, за этим столом, среди плотных, костяных, волевых людей, он послушно принимал предлагаемую ему форму поведения, заполняя жесткие стенки, которыми его ограничивали.

Его трое спутников словно забыли о нем. Они говорили, не принимая его в расчет, как говорят при больном, еще не отошедшем от наркоза. Или в присутствии домашнего животного, понимающего лишь строгие команды или ласковые призывы, но не смысл человеческой речи. Теперь они говорили о войне, которая началась и обретала полномасштабные формы, пока Белосельцев улетал с земли в другие галактики.

– Все-таки не уверен, что план Генштаба разделить на две части группировку и одну двинуть в Грозный, а другую в горы, в Аргунское, – это идеальное решение. Тут явное распыление сил. – Буравков покачивал тяжелым пеликаньим носом над коньячной рюмкой. – Надо было одним кулаком бить по Грозному. Грозный взяли – победа!

– Победа будет. Я звонил в штаб группировки, наступление развивается нормально, в сроки укладываются. – Копейко бодро взглядывал круглыми совиными глазами, молодцевато приподнял плечо, словно на нем все еще красовался золотой казачий погон. – Важно другое – народ доволен. Делали замеры по всем губерниям. Одно говорят: «Добить чеченцев в их логове. Отомстить за взрывы в Москве. От Грозного – чтоб ни камушка». Мы можем себя поздравить, победитель будет царем. Народ на руках его в Кремль внесет.

– К концу января, перед началом парламентских выборов, Грозный должен быть взят, – Гречишников надавил кулаком на столик, словно на нем была расстелена карта Чечни с красными стрелами наступающих войск и синими дугами оборонявшихся чеченцев. – К концу января Избранник должен в Грозном принять парад Победы. А Басаев с Хаттабом в клетках должны быть отправлены в Москву и размещены в зоопарке рядом с гиенами. Чтобы показывать их детишкам и они там грызли бы тухлую падаль. Хочу отметить работу ваших телеканалов. Теперь, когда мы их отняли у Астроса и Зарецкого, они работают на Победу.

– Ты послал людей в войска, чтобы они по мере продвижения брали под контроль нефтеприиски? – обратился к Буравкову Копейко. – Чтобы там «леваки» не пристроились. Захватываем скважину, берем под охрану и наливниками, цистернами гоним ее сразу в Ставрополь. А то, я смотрю, зашевелились жучки из «Лукойла» и «Сибнефти». Не пускать их в войска!

– Кто сунется, сам нефтью станет, – угрюмо усмехнулся Буравков.

– Ну что ж, друзья, за Победу! – Гречишников поднял рюмку, в которую из иллюминатора влетел луч солнца, и она будто наполнилась золотом. – За нашу, как говорится, Победу!

Все чокнулись, и Белосельцев со всеми, послушно пригубил терпкий коньяк.

У него было странное чувство, что еще недавно он был мертв, но его воскресили. Однако смерть, в которой он пребывал, была восхитительна и желанна, а жизнь, в которую его насильно вернули, была тягостна и постыла. Воскрешение произошло против его воли, в саркофаг, где он покоился, спеленатый белыми тканями, вторглись любопытные, дерзкие люди. И то ли демонстрируя чудо, то ли утоляя неуемную свою любознательность, насильно вырвали его из мягких, сладостных объятий смерти, втолкнули в опостылевшую, приносящую мучения жизнь. Он был Лазарь, которого оживили, дабы многие через это уверовали. Но сам он, не понимая мира, куда его вновь затянули, тяготился этим светом и воздухом, радужным вихрем винта в иллюминаторе, куском красной рыбы, воздетым на вилке Копейко, тяжелым бугристым носом Буравкова, напоминающим вислый кисет с дробью. Он не желал их всех видеть. Глаза, которые он на них обращал, были молочными бельмами. А зрачки, зоркие, любящие и счастливые, были будто повернуты на дно глазных яблок, и там желтели горячие поля ржи, летел над дорогой белый аист, туманился, словно прозрачное голубое облачко, псковский собор, взлетали с желтой сырой луговины испуганные утки и Аня плыла в прохладной реке, тихо, без брызг, толкая перед своим золотистым лицом бурун.

Он пропустил целый фрагмент застольного разговора и теперь с усилием пытался его уразуметь.

– Еще до взятия Грозного, идеально – под Новый год, Истукан должен отречься от власти, – разглагольствовал Гречишников, мечтательно щуря глаза, словно рассматривал искусно нарисованную картину. – Грозный возьмут сразу после отречения, и лавры победы достанутся Избраннику. Само отречение, как мы говорили, должно произойти в конце старого, уходящего года, старого, одряхлевшего века. Новый год, новый век должен открыть своим обращением к народу Избранник. Это очень важно психологически, важно символически. Народ отворачивается от старого, больного, как и весь предшествующий, израсходованный век, Истукана, с надеждой взирает на молодого и свежего Избранника. В этом есть что-то египетское, не правда ли? Что-то связанное с культом Нила, с воскресением Озириса.

– Сейчас вернемся в Москву, и нужно резко ускорить партийное строительство, – озабоченно сказал Буравков, не разделяя метафизических мечтаний Гречишникова. – Партия Избранника тайно, вчерне должна быть подготовлена к моменту отречения. А к выборам она должна выступить как новая, энергичная политическая сила, оттеснить коммунистов и либералов. Война войною, она необходима как психологическое обеспечение, но нужна эффективная партия, безупречная политическая машина. Об этом станем говорить в Сочи, пусть Избранник включается. Я концентрирую деньги, средства информации, поддержку губернаторов, готовлю подавление политических противников. Но все это необходимо ускорить. Я отчитаюсь в Сочи по этому вопросу.

– Я прочитал речь, которую готовят Избраннику твои спичрайтеры, – недовольно, обращаясь к Буравкову, сказал Копейко. – Слишком академично, иногда сусально, рассчитано на провинциальных актрисок. Нельзя ли туда вставить слова, понятные армии, понятные офицерам? Ну, что-нибудь вроде: «Мы этих Хаттабов Хаттабычей на толчках достанем!» Пусть народ его понимает, а не только дамочки недотраханные.

– Народ его поймет, будь спокоен! – засмеялся Гречишников. – Народ у нас золотой, нету других таких на земле народов. Ему что ни положи в рот – все съест. Только скажи сначала, что это вкусно. Будет есть, давиться, пеной исходить, но повторять: «Вкусно! Ой, вкусно!» Выпьем за наш народ-богоносец!

И они сдвинули коньячные рюмки, влили золотистый напиток в свои мокрые, жирные губы, заталкивая в рот копчености, балык, холодный язык, осетрину в холодце с нежными дольками лимона.

…Белосельцев не понимал смысла слышимых слов, словно спутники его изъяснялись на иноземном языке. Слова, которые они произносили, напоминали русскую речь, но столь измененную, столь непохожую на ту, к которой привык Белосельцев, на которой изъяснялись люди среди белых церквей и часовен, изумрудных озер и поросших цветами гор, на котором изъяснялись они с Аней, что он подумал: за те долгие годы или века, пока он лежал в гробнице, земной язык настолько изменился, что говоривший на нем народ не понимал его, а он не понимал новые, народившиеся без него поколения. Его язык был им чужд, как светскому человеку чужд и невнятен церковнославянский – священный язык святых и пророков.

– Мы все-таки не должны упускать из виду «фактор Избранника», – многозначительно произнес Буравков, обсасывая лимонную дольку. – Известны случаи, когда ставленник, абсолютно зависимый от тех, кто его возвел, постепенно, пользуясь аппаратом власти, оперируя политической машиной, избавляется от своего окружения. Смещает его или просто истребляет. Так поступал Адольф Гитлер. Так действовал Сталин. Так мыслили все выдвиженцы партии – Хрущев, Брежнев и Горбачев. Можем ли мы быть уверены, что и через год станем контролировать Избранника? Что он сдержит свои обещания и будет выполнять нашу волю?

– Не стоит волноваться, – небрежно ответил Гречишников. – Он так и останется в колбе, в которой мы его синтезировали. Он – беспомощный, вялый, лишенный политической воли. Он – половинчатый, дробный, выложенный из кусочков мозаики. Он станет ловить каждое наше слово, выполнять каждый наш совет и каприз. Партия будет в наших руках. Финансовые потоки сохранятся всецело за нами. Мы создадим единую телевизионную империю, и он будет в ней не императором, а подданным. Мы расставили наших людей во всех силовых структурах. Они займут места в правительстве, в администрации. Его доктора, садовники, повара, его любовницы и партнеры по покеру будут нашими людьми. Продажная либеральная элита, сгнившая в коррупции, станет повиноваться нам с полуслова. Наши друзья в Америке и Израиле обеспечат полный контроль его внешней политики. Куда он может дернуться? Только на могилу к Граммофончику, чтобы пролить на осенние хризантемы печальную слезу? Он здесь у меня! – Гречишников стиснул жилистый, слегка измазанный жиром кулак, показывая, как мощно он держит Избранника. – Да он и рад своему положению. Никакой ответственности, одни почести. Он будет английской королевой, которая царствует, но не управляет.

– А я бы все-таки сделал ему предупредительный намек, – настаивал на своем Буравков, – показал ему, чем чревато непослушание. Может быть, нам сдать американцам Плута, на которого во времена любвеобильного Прокурора было заведено уголовное дело? Избранник почитает его за одного из своих благодетелей. Отправить его в Америку с какой-нибудь дурацкой миссией и попросить американцев, чтобы прихватили его по линии Интерпола.

Белосельцев чувствовал окружавшую его жизнь, как чувствует ее путешественник в другие галактики, пролетевший со скоростью звука сквозь иные миры и вернувшийся на родную планету. Он был все тот же, но жизнь на Земле изменилась. Согласно «дефекту времени» здесь без него народились новые поколения, шумели иные города. Взамен исчезнувших возникли новые народы и страны. Люди читали иные книги, говорили на иных языках, поклонялись иным кумирам. А он, старомодный пришелец, рискнувший вернуться в жизнь, которая его забыла, которая в нем не нуждалась, растерянно брел по земле, пытаясь встретить знакомых, обнять любимых, навестить дорогие сердцу места. Но любимых давно уже не было, стерлись их имена на могилах. В полях, где он когда-то гулял, зашумели теперь леса. В дубравах и сосняках, где он когда-то бродил, грохотали города и заводы. И не у кого было спросить, помнят ли они девушку Аню с перламутровыми глазами и того молодого и верящего человека, что любил ее больше жизни.

– Первым делом после инаугурации Избранник должен в корне изменить всю внешнюю политику, как мы излагали ему ее на последней встрече в Завидове. – Гречишников говорил жестко, как власть имущий, диктуя свою волю будущему Президенту-марионетке. – Никаких заигрываний с Китаем и Ираном! Ориентация только на Америку. Китай – потенциальный противник, рвется в Сибирь и на Дальний Восток. Его агентурная разведка заложила сеть в Якутии и в Уренгое. Только Америка может остановить экспансию Китая в Россию. Пустить американцев в Сибирь, отдать им месторождения никеля, меди, нефти. Если хотят, пусть контролируют ядерные объекты – нам не нужны два ядерных зонтика, достаточно американского. Пусть строят транссибирскую автостраду. Пусть роют туннель под Беринговым проливом. Пусть размещают вдоль границ Китая «першинги». Мы, если нужно, пойдем на экстерриториальность Сибири, встроим ее в великое общее пространство Америка—Россия—Европа и таким образом остановим «желтую» опасность.

– Он как-то странно отнесся к твоей идее вступления России в НАТО. Что-то невнятное мямлил об интеграции с Беларусью и Украиной, – заметил Копейко.

– Дозреет. Еще раз проговорим в Сочи весь комплекс проблем. Интеграция с Беларусью и Украиной, но в недрах НАТО, – успокоил его Гречишников.

Та чудесная жизнь, в которую Белосельцев попытался вернуться, проскользнув сквозь узкий просвет, прикрытый кусочком фарфора, – та жизнь не приняла его, оттолкнула. В том времени, где жили ангельские светлые духи, он оказался лишним, ненужным. Испорченного земными грехами, тронутого порчей, его не пустили в рай, вернули обратно на землю, где помраченные люди желали друг другу зла, копили богатства, искали власти над ближним, взрывали города, двигали боевые колонны. И ему суждено доживать свою жизнь под канонаду орудий, под лживые речи и проповеди, среди таких же, как он, заблудших.

– Нам нужно подумать, как лучше поступить с Истуканом и с его плотоядной дочкой. Они многое знают, многого боятся и со страху, если их прижать, могут начать говорить. – Копейко с озабоченным видом переложил себе на тарелку сочный лепесток семги. – Может, их выслать куда-нибудь в Ниццу, с глаз долой, чтобы не путались под ногами?

– Здесь не будет большой проблемы, – успокоил Гречишников. – Истукан держится исключительно на восточных, сильнодействующих препаратах, и их всегда можно заменить на обычные таблетки соды. Раз, и нету Истукана! Дочь хорошо обеспечена ценными бумагами и недвижимостью, а что касается спальни, то после Зарецкого Копейко ей покажется настоящим плейбоем!

Они дружно захохотали, и Копейко, подбоченясь, расправил несуществующие казацкие усы.

Белосельцев чувствовал себя пустым и бездушным. В нем исчез крохотный пузырек света, в котором, словно в икринке, таилось бессмертие, хранилось волшебное лучезарное время, когда он был свят и любим. В страшных перегрузках, когда его вырывали из прошлого и со скоростью светового луча возвращали в бренную жизнь, пузырек распался и лопнул. И теперь его утомленная, бездуховная плоть была обречена на тление, на распад и беспамятство.

Спутники его опьянели. Лица их раскраснелись. Вкусная еда и душистый коньяк сделали их веселыми простыми мужиками, которым хотелось рассказывать анекдоты, говорить скабрезности, петь застольные песни. Копейко, все еще похохатывая и подумывая о пышной груди и плотных бедрах Дочери, расстегнул на горле рубаху и, вздувая малиновые жилы, скосив рот, запел, перекрикивая жужжанье моторов:

– И за бо-орт ее броса-ает в набежа-авшую волну…

Самолет пошел на снижение. Любезный стюард с улыбкой убрал остатки еды. Сквозь тучи возникли желтеющие леса, полная машин автострада. Самолет приземлялся на военном аэродроме «Чкаловское».

У края взлетного поля их поджидал джип. Шофер принял из рук Гречишникова портфель, услужливо понес, что-то тихо докладывая на ходу. У зеркально-черной машины они остановились, стали негромко совещаться. Белосельцев, отойдя в сторону, стал смотреть на низкорослое знакомое здание военного аэровокзала, на толкотню в накопителе, откуда, сбитые в группы, торопливые и озабоченные люди, иные в глухом похмелье, иные остервенелые и злые, но в большинстве сосредоточенные, молчаливые, торопливо двигались по бетонной полосе к самолету, улетавшему в Моздок, где начинались бесконечные тракты чеченской войны. Он всматривался в лица молодых лейтенантов с еще не погасшим румянцем, в отяжелевшие, усталые лица полковников, в наивно-испуганные, с тревожным ожиданием лица солдат, в заскорузлые, одеревенелые лица бывалых прапорщиков и искал среди них себя, столько раз покидавшего «Чкаловское» то на алюминиево-белом винтовом тихоходе, то на белоснежном реактивном лайнере, то в грузовом отсеке десантного самолета, напоминающего огромный металлический парусник. Мимо прошли бойцы спецназа в серо-черных камуфляжах. Они несли длинноствольные автоматы в чехлах. Протопали военные топографы, затаскивая в накопитель деревянные теодолиты. Сбитая стайка залихватских, находящихся под хмельком сержантов дружно смолила и браво поплевывала.

Среди серо-зеленых, пятнисто-коричневых, песочно-желтых облачений Белосельцев заметил небольшую группу молодых женщин в военном: в плотных юбках и френчах, в одинаковых беретах. У них были котомки, сумки, вещмешки. Одно лицо под темным, косо посаженным беретом показалось ему знакомым. Белосельцев приблизился, всматриваясь в лицо, и в молодой женщине, строго одетой, стесненной в движениях, не привыкшей к своей военной форме, узнал Веронику, дочь Николая Николаевича. Изумленно шагнул к ней:

– Вы? Каким образом? Куда? Не узнаете меня?

Мгновение Вероника отчужденно на него смотрела, но потом, узнав, просветлела, радостно улыбнулась:

– Как же… Узнаю. Вы – Виктор Андреевич. С папой моим дружили.

– Где только не встречаемся! – Белосельцев осматривал ее лицо, похудевшее, без грима, без перламутрового сиянья, с каким она появилась в первый раз в злосчастной, приготовленной для Прокурора квартире. Маленькие морщинки появились у губ и бровей. Волосы ее были коротко подстрижены, уложены глубоко под берет. У Вероники исчезло внешнее, окружавшее ее сияние, волнующая прелесть и мучительная, предлагаемая напоказ красота, но появилось внутреннее, потаенное чувство, притаившийся в глубине, не сразу различимый свет.

– Улетаю. В Чечню. Когда папу похоронила, места себе найти не могла. Винила себя в его смерти. Вместо того, чтобы быть рядом с ним, лечить, заботиться, вы знаете, чем занималась. Хотела руки на себя наложить. А тут война началась. Пошла к знакомому военврачу, попросила похлопотать в военкомате. Меня и взяли санитаркой. Теперь буду мальчиков наших на войне спасать, раны им перевязывать. Грех свой замаливать.

Белосельцеву вдруг стало душно от слез. Еще недавно он был в полусне, усыплен злыми чарами, с изъятым сердцем, с извлеченной душой, с лопнувшим пропавшим пузырьком сокровенного света. И вдруг из каких-то глубин, из-под черного асфальта и пепла в нем пробился сочный росток жизни, всплыл крохотный огненный пузырек. Она, перед которой он был виноват, и которая была виновата перед отцом, и которая была одной из всех, живущих в этот миг на земле, виноватых друг перед другом, – Вероника возвратила ему живое слезное чувство, жаркое прозрение о жизни, где все они, вместе взятые, – смертные, любящие, заблудшие, ищущие спасения, двигались вековечными русскими дорогами: из Моздока в Грозный, из Смоленска в Варшаву, из Термеза в Кабул, по нескончаемым трактам нескончаемой русской войны.

Голос в громкоговорителе, металлический, склепанный из обрезков кровельного железа, произнес с дребезжанием: «Пассажиры, вылетающие в Моздок, просьба пройти на посадку в накопитель номер четыре!.. Повторяю!..»

– Мне пора, – заторопилась Вероника, оглядываясь на уходящих подруг.

– Как же так? Не успел ни о чем вас спросить…

– Еще, бог даст, свидимся.

– Поцелую вас на прощанье. – Белосельцев обнял ее, поцеловал в открытый прохладный лоб и, чувствуя, что может сейчас разрыдаться, быстро пошел к машине.

Гречишников воззрился на него удивленно:

– Что с тобой, Виктор Андреевич? Соринка в глаз попала?

– Да, соринка. Из Моздока ветер принес.

Они уселись в джип, и упругая, как футбольный мяч, машина промчала их по Щелковскому шоссе, а потом влилась в огромный желоб кольцевой дороги, и они поехали среди ревущего потока, мимо бензоколонок, огненных рекламных щитов, пульсирующих табло, а в разрывах желтых лесов, белая, словно мираж, вставала Москва, подпрыгивали в полях, как металлические журавли, высоковольтные мачты.

Гречишников объяснял Белосельцеву:

– Ты примешь участие в стратегическом совещании, на котором познакомишься с цветом «Суахили». Тебя все знают, некоторых знаешь ты, но ты не догадывался, что они, как и ты, – творцы единого проекта. Здесь будут наши прежние товарищи по конторе и новые интеллектуалы разведки. Тут будут математики, антропологи, специалисты по психоанализу и «организационному оружию». Здесь будут журналисты, которых ты воспринимал как врагов. Будут политики, которых ты считал предателями. Все мнимо, все относительно, все плод конспирации «Суахили». В Сочи, в стороне от досужих глаз и московских холодных дождей, на закрытой даче мы будем перемежать мозговые атаки с купанием в теплом море, интеллектуальные разработки с музыкой легкого джаза. Обсудим новую фазу проекта. В этой новой фазе тебе, умудренному испытаниями и ошибками, наделенному огромным прошлым и настоящим опытом, надлежит возглавить аналитический центр «Суахили», который станет заниматься ситуационным анализом. Война и общественное сознание. Отставка Истукана и образ обновленного лидера. Коррупция в верхах и методики управления элитами. Это огромная задача, непомерная ответственность, твой долг перед «Суахили».

Белосельцев остро и жадно слушал. Он снова жил, снова думал и действовал. Он был по-прежнему один, внедрен глубоко в тыл врага, без связи с центром. Но борьба его продолжалась, война его продолжалась. В душе, мерцая, описывая таинственные спирали и дуги, как ночной светлячок, витал пузырек сокровенного света. Белосельцев не ведал, что ждет его впереди, какие страдания, горечь каких поражений. Но поражения, которые сулила судьба, были преодолимы и временны. Впереди сияла Победа, безымянная и ослепительная, словно солнце.

Он не мог предсказать, когда, при стечении каких обстоятельств Проект Суахили рухнет. Но крах его был предрешен. Анфилада жестоких заговоров, уходящяя в будущее, в бесконечность, захватывающая все большее количество людей, целей, другие, более мелкие проекты и заговоры, та упрямая и беспощадная воля, что стремилась овладеть всем миром, управлять таинственной, необъятной жизнью не только людей, но и облаков, хребтов, мерцающих звезд и светил, – эта спроектированная глобальная машина была обречена. Она находилась в противоречии с изначальным замыслом Творца, определившего начала и концы мира, положившего в основание Вселенной любовь. Эта божественная любовь управляет звездами, облаками, душами людей, медленно и неуклонно, сквозь все катастрофы и злодеяния, сотворяющих рай. Как завещал Николай Николаевич. Как нашептал ему во сне ангел. Как пела ему на берегу вечерней Псковы с отраженным золотистым огнем Аня – судьба, которая так и не случилась. Как думала Вероника, с военной котомкой отправляясь на жестокую, спроектированную «Суахили» войну, чтобы спасать, врачевать, целить.

Проект обладал колоссальной мощью. На него работали разведки мира, его питали мировые богатства, ему служили самые сильные и дерзкие умы человечества. Но Белосельцев, одинокий и слабый, замурованный в толщу проекта, опекаемый зоркими стражами, под неусыпным контролем врагов, предчувствовал крах «Суахили». Он, Белосельцев, и был тем пределом, за который не шагнет «Суахили». Остановится беспомощно перед пузырьком света, что, подобно светлячку, витает в душе. В нем заключалось бессмертие, божественная красота, возможность небывалого чуда. Обращение времени вспять. Спасение любимых и близких. Оживление мертвой звезды. Воскрешение убитой бабочки. Задача его, Белосельцева, внедренного в «Суахили», состояла не в том, чтобы передавать информацию в центр, добиваться сбоев в компьютерной системе врага, наводить на его штабы точечные удары ракет. Его роль была в том, чтобы оставаться в недрах проекта, сберегая в себе пузырек божественного света, и тем самым препятствовать заговору, приближать его неминуемый крах.

Они приехали во Внуково, на правительственный аэродром, где у здания порта на влажном, голубоватом бетоне стояли два самолета, подготовленные к совершению рейса. Огромный президентский «Ил», белоснежный, с синей надписью «Россия», и белый двухтурбинный «Ту», среди пустоты ветреного поля, с желтой бахромой осенних сырых лесов. На стоянке автомобилей было тесно от лимузинов, толстозадых «Мерседесов», узконосых «Вольво», высоких мордастых джипов. Тут же расхаживали их хозяева, ожидая приглашения в самолет. Белосельцев видел, как они окружили Гречишникова, как бодро и твердо, на правах благожелательного руководителя, тот пожимал им руки, каждому говорил приятное и важное слово, отчего рассеянная и лениво фланирующая толпа наполнялась энергией, оживлением, готовностью осмысленно и слаженно действовать.

Он увидел здесь нескольких молодых генералов ФСБ, занимавшихся аналитикой, борьбой с терроризмом и политической оппозицией. Здесь был именитый телеведущий, который отличался резкой и оригинальной манерой – всегда слыл подопечным магната Зарецкого, но после смерти последнего легко, словно нарядная крылатая мушка, перескочил с подломленного цветка на другой, такой же медоносный и сладкий. Тут были политологи конкурирующих направлений, жарко и беспощадно уничтожавшие друг друга в телевизионных баталиях, но здесь, у самолета, собравшиеся в дружную стайку, в тесный кружок единомышленников. Среди гулявших, чуть особняком, с видом некоторого превосходства, прохаживался известный политтехнолог, слывший за серого кардинала, творца дворцовых интриг, пугавший думских депутатов бесконечными, сменявшими друг друга комбинациями, слухами, угрозами переворотов и конституционных реформ. Некоторые издали кланялись Белосельцеву, некоторые подходили и пожимали руки. Одних он узнавал, других едва помнил, третьи были ему незнакомы. Это была элита «Суахили», ее коллективный мозг, его «роза ветров», разносившая по всем направлениям семена заговора.

Сквозь открывшиеся ворота на территорию аэродрома, с затихающим выдохом сирены, меркнущим фиолетовым лучом мигалки, влетали машины. Из переднего тяжеловесного джипа, распахивая и не закрывая двери, высыпала охрана, с рациями, с тонкими проводками, уходящими в ушные раковины. Из второго ослепительно-черного лимузина вышел Избранник, маленький, легкий, похожий на пернатое семечко, подхваченное ветром, которое понесется над бетонным полем, жухлыми травами к багряно-желтому лесу и, взлетев к синим тучам, канет бесследно, так же легко, как было принесено в эту жизнь.

Все собравшиеся, увидев Избранника, потянулись к нему, словно к магниту. Не приближаясь вплотную, выстроились вокруг по силовым линиям, дугам и эллипсам, согласно закону магнетизма, управлявшему придворными свитами. Избранник улыбался им всем и никому в отдельности. Здоровался со всеми сразу, прижимая руку к груди, глядя сквозь них в далекие пространства, где блуждали лучи и синие тени. Лишь один Гречишников приблизился к Избраннику, обменялся рукопожатием, что-то негромко, наклонившись, стал говорить ему. Тот внимал, улыбался, послушный, согласный со всем наперед, но Белосельцеву издали чудилась в Избраннике странная отрешенность, невнимание к тому, о чем говорит Гречишников. Словно эти слова не имели для него смысла, а смысл имели блуждающие сквозь тучи лучи осеннего солнца, поджигавшие на далеких лесах красные и желтые пятна.

– Наш-то Избранничек входит во вкус. Еще не Президент, а летает на президентском самолете. Вот и охрану себе сменил. Сам, говорят, подбирал. – Копейко усмехнулся, прощая баловнику его детские шалости, как это делает умудренный воспитатель, в промежутках между уроками давая передохнуть воспитаннику.

– Надо пригласить к себе начальника охраны и положить ему второе жалованье, из наших рук. Так будет легче охранять, – хмыкнул Буравков, и оба они, повинуясь закону магнетизма, шагнули вперед, сквозь толпу, расположившуюся по силовым линиям на разном расстоянии от Избранника. Белосельцев остался один, наблюдая за тем, как с борта могучего спецсамолета с надписью «Россия» спускается летчик.

– Виктор Андреевич, – услышал за своей спиной Белосельцев. Оглянулся – перед ним стоял Кадачкин, круглолицый, синеглазый, с белесыми офицерскими усиками, отросшими после их последнего свидания. В его ухе, на прозрачной пластмассовой скобке, был укреплен миниатюрный микрофон с едва заметным, скользнувшим за ворот проводком. – Слушай меня внимательно и делай все, что я тебе скажу. – Он улыбался так, словно не приказывал Белосельцеву, а любезно расспрашивал о здоровье. – Сейчас мы сядем в машину, уедем отсюда, и ты не будешь меня ни о чем расспрашивать. А только верить мне, как своему другу, который уже два раза спасал тебе жизнь. Считай, что это третий раз.

Так же улыбаясь, он направился на стоянку, в скопление машин, подле которых расхаживали сдержанные, вышколенные водители. Усадил Белосельцева в зеркально-черную «Ауди», сам сел за руль. Ловко вывернул со стоянки, удаляясь от многолюдной свиты, все еще окружавшей Избранника. Кивнул, как знакомому, постовому у ворот, выкатил на шоссе. Быстро достиг главной, переполненной машинами трассы, но помчался не к Москве, а в противоположную сторону. Очень скоро свернул к обочине.

– Теперь ты выйдешь и двинешься пешком к автобусной остановке. Иди не быстро и, если можешь, прихрамывай. И приклей себе, пожалуйста, это, – он вынул из кармана пластиковый прозрачный пакетик с карнавальными усами. Извлек волосяной пучок, помог прилепить Белосельцеву на верхнюю губу. – Через несколько дней я тебя отыщу.

Он высадил Белосельцева на обочину и умчался вперед, сливаясь с проблесками стекол, хромированными бамперами, пропадая в туманной гари шоссе.

Белосельцев, повинуясь приказу, изумляясь в себе той покорности, с какой последовал настояниям Кадачкина, неторопливо побрел вдоль шоссе, мимо неоглядного летного поля, огороженного бетонной стеной, обгоняемый ревущими трейлерами, шелестящими лимузинами, слыша хлопки горячего дымного воздуха. Казалось, он повиновался старинному другу Кадачкину, дважды спасшему его от погибели, но на самом деле он повиновался крохотной жаркой корпускуле, мерцавшей где-то под сердцем. Внимал крохотному пузырьку света, который, подобно путеводной звезде, уводил его прочь от железных ворот аэродрома, от двух готовых взлететь самолетов, от вальяжных, умных, непреклонных людей, сбитых в слаженную чуткую стаю. Он отыскал на обочине сломанную ветку, поднял и, опираясь на нее, как на страннический посох, пошел неторопливо, слегка прихрамывая. Пузырек света мерцал перед ним, словно путеводная вифлеемская звезда, и он, как благоговейный и верящий волхв, ступал за ней, опираясь на посох, уводимый невесть куда таинственной спасающей силой.

Он услышал хриплый дрожащий рокот, словно чьи-то огромные руки, напрягаясь, стали рвать грубые домотканые холстины. Рокот усиливался, перемещался за бетонным забором, удалялся к желтым пятнистым лесам, и внезапно все пространство взревело, задрожало, словно силачу удалось разодрать жесткую мешковину, и над серой бетонной изгородью взлетел из пожухлых трав огромный белый лайнер с надписью «Россия». Сбрасывая прозрачную гарь, стал медленно подыматься, удаляясь вдоль сырых осенних рощ, распарывая на волокна бледный полог небес.

Белосельцев смотрел на уходящий самолет, в котором находился Избранник, удалявшийся в свое загадочное будущее, в таинственное перемещение лучей, облаков, пятен света и тени. Избранник сидел у иллюминатора, глядя, как под льдистой плоскостью плывет доставшаяся ему страна, туманится бело-розовая Москва, окружая загадочным свечением очередного властелина.

Но, быть может, уходящий самолет был пуст, не было в нем властелина, а в салоне, в удобном кресле, с пристегнутыми ремнями, перед стаканом пузырящейся минеральной воды сидела пластмассовая кукла с недвижным целлулоидным лицом, по которому пробегала световая рябь неба.

Белосельцев шагал, опираясь на посошок, как странник к неведомой обители, как богомолец к далекой святыне, как погорелец к неизвестному пристанищу.

Жизнь, что он проживал, таила в себе огромные повороты и свершения, до которых ему не дожить, начало которых он лишь успел подглядеть, не сумев разгадать и понять.

Воздух, растревоженный взлетом, утих. Пустота поглотила лайнер, растворила его в потоках света среди синих блуждающих туч. Вновь раздался хрустящий звук, словно кожемяка, напрягая бицепсы, тянул лоскутья мокрой кожи, драл их на ремни, хлюпал в дубовой кадке. Из металлических хрипов и рокотов над бетонной оградой поля, вдоль красно-желтой лесной бахромы взлетел второй самолет, длинноносый, с отведенными упругими крыльями и секущим килем. Белосельцев испуганно замер. Ему захотелось упасть на землю, зарыться в обочину, скрыться в жухлых бурьянах, чтобы всевидящие, ищущие глаза Гречишникова не различили его из неба, не послали ему сверху разящую смерть. Самолет шел грозно, тяжко, переполненный злом, груженный всеми пороками мира, среди которых были и его, Белосельцева, пороки, его неотмолимые грехи и проступки. В белом фюзеляже, как в капсуле, был запаян Проект Суахили, сосредоточены жестокие, управляющие миром силы, сконцентрировано беспощадное неотвратимое будущее. Белосельцев, чувствуя, как испепеляется вокруг самолета небо, как исчезает под его крыльями жизнь, как гибнут и вянут леса, падают с веток птицы, забиваются в норы лесные звери, смотрел на удалявшийся самолет.

Почувствовал слабый укол под сердцем, словно пробивался наружу пузырек волшебного света. Он прорывался сквозь грудь, твердые ребра, протачивал кожу, выскальзывая на свободу, улетая в туманную синь. Заметил слабую вспышку под крылом самолета, будто корпускула света, как лазерный прицел, совместилась с воздушной целью. Из-под крыла вырвалось маленькое облачко дыма. Оно разрасталось, как цветная капуста, выталкивало из себя красный длинный огонь. Самолет летел, распуская следом огромный волнистый шарф пламени. Тянул его вдоль леса, задирая вверх нос. Стал раскалываться надвое, вышвыривая в воздух огромные пышные клубы дыма, проливая на землю жидкий огонь. Громкий хлопок откупоренной бутылки долетел до шоссе, и пока звучал этот тугой сочный звук, обломки самолета косо, горящим мусором, повалились к земле, рухнули в леса, и оттуда, из осенней желтизны, поднялся черный ком гари, долетел гул взрыва.

На шоссе стали останавливаться машины. Водители и пассажиры выходили из салонов. Они смотрели на то, как в небе расползаются три пышных дымных облака, похожие на птиц. На распушенную, нахохленную сову. На горбатого, с обвисшим клювом, пеликана. На грудастого, с отведенными крыльями, витютня.

Белосельцев стоял, опершись на посох. Пузырек света вернулся к нему из неба, проник обратно в грудь сквозь крохотную ранку под ребрами. Ранка склеивалась, рубцевалась, скрывая в его утомленном теле молекулу бессмертия.

Самолет с Избранником летел на юг, почти безлюдный, с белым стерильным салоном, где пустовали ряды одинаковых кресел, которые обычно занимала многочисленная свита – консультанты, советники, эксперты, – держа на коленях портфели и папки с записками и проектами документов. Теперь в хвосте разместилась только охрана, десяток здоровяков с короткими стрижками, которые стянули с тугих плеч пиджаки, оставшись в белых рубахах с ременными портупеями.

Избранник, отделенный от них, находился в переднем салоне. Он откинулся на кожаном удобном диване перед лакированным столиком, поглядывая в круглый иллюминатор. Внизу, чуть затуманенная, перламутровая, проплывала страна – ее обширные нагорья и реки, неоглядные пашни и разноцветные, разукрашенные осенью леса, едва различимые деревни и задымленные города. За голубоватой толщей прозрачного воздуха, среди гарнизонов и заводов, железных дорог и проселков, храмов и тюрем жил великий утомленный народ. Он хоронил своих стариков, выводил на свет младенцев, верил, сомневался, роптал.

Избранник думал, что теперь ему придется управлять этим народом. Угадывать его бессловесные чаяния, навязывать ему свою волю, одновременно исполняя безымянную волю народа, которая в нем, правителе, обретет свое осмысленное проявление.

Его мысли были прерваны появлением стюарда в белой рубахе, галстуке и в черной атласной жилетке.

– Что-нибудь желаете? – любезно спросил стюард, чуть склоняясь в поклоне, приближая к Избраннику свежее красивое лицо. – Коньяк? Виски?

– Минеральную воду, пожалуйста.

Стюард исчез и вновь появился, неся хрустальный стакан и бутылку минеральной воды. Поставил на столик стакан с налитой до половины водой. Установил чуть поодаль бутылку. Избранник благодарно кивнул. Не притронулся к стакану, глядя, как в хрустале пенится прохладный кипяток нарзана, выбрасывая на поверхность серебряные пузырьки.

Опять рассеянно подумал, что страна, которую он получил во владение, не ждала его, не знала о нем. Он овладел ею без боя, без жестокой схватки с противниками, без мучительных, годами длящихся ожиданий. И теперь ему предстояло властвовать, продолжая череду предшественников – князей, царей и вождей, – многие из которых были убиты, другие убивали и мучили, строили дворцы и соборы, воевали в степях и пустынях, возводили города, выигрывали и уступали в сраженьях. Труд, который ему предстоял, казался непосильно-огромным, и он погружался в оцепенение, в созерцание проплывавшей туманной земли.

Из кабины вышел в синем летном мундире командир корабля. Он доложил о протекающем полете, о высоте, скорости, температуре воздуха за бортом.

– Есть ли какие-нибудь пожелания? – спросил командир, чутко и преданно вглядываясь в Избранника.

– Может быть… – Избранник задумался, словно пытался определить блуждавшее в нем желание, подыскивая ему словесную форму. – Если можно, я бы хотел пройти вместе с вами в кабину.

– Прошу вас. – Командир корабля отступил, позволяя Избраннику подняться и пройти в полуоткрытую дверь кабины.

Второй пилот и штурман сидели среди кристаллических стекол, наполненных синевой. Они были окружены циферблатами, экранами, дисплеями, блестящими тумблерами, подсвеченными индикаторами. Кабина напоминала застекленный череп со множеством вживленных электродов и датчиков, дающих представление о жизни огромного существа, парящего в воздушных потоках.

Самолет летел на автопилоте, бортовой компьютер держал машину на невидимой, прочерченной в небесах траектории.

– Могу я сесть? – Избранник смущенно указал на пустое кресло командира с торчащей рукоятью управления.

– Разумеется. – Командир помог Избраннику занять место, начал было объяснять ему назначение приборов.

– Спасибо, я знаю, – мягко остановил его Избранник. – Я изучал управление самолетом. – Он пробежал тонкими, почти детскими пальцами по тумблерам, по нежно светящимся красным и зеленым индикаторам. Виновато улыбаясь, произнес: – Вы позволите мне ненадолго остаться в кабине одному? Ничего не буду трогать. Самолет на автопилоте. Просто хочется оказаться одному в этой великолепной кабине.

Понимая его прихоть, извиняя его, штурман и второй пилот поднялись и вслед за командиром покинули кабину, затворив дверь. Перешли в салон, на удобный мягкий диван, вольно развалились, утонув в замшевых складках. Они сидели, болтали, шутили, предвкушая приземление в южном приморском городе, думая о том, как, оставив машину на летном поле под охраной бдительных стражей, на несколько дней поселятся в удобном отеле у моря, станут купаться в прохладном шипящем морском рассоле, растираться до красных пятен махровыми полотенцами, сидеть под матерчатым зонтиком на дощатой веранде, глядя на синеву, на белый корабль, на играющих дельфинов, медленно попивая из бокалов красное сухое вино. Сидели так с полчаса. Командир поднялся, направился к кабине:

– Посмотрю, может, он задремал за штурвалом… – Он исчез в дверях. Через секунду появился, изумленный, растерянный. – А ну-ка, идите сюда!..

Остальные двое вошли в кабину. Она была безлюдна. Кресла пилотов пустовали. Ровно, мерно шумели турбины. Горели разноцветные индикаторы. Избранника не было. Только в кристаллическом стеклянном ромбе кабины слабо пылала прозрачная радуга. Она стала рассыпаться на пучки летучих лучей, гаснуть. Превращаться в синеву, в пустоту.