Белосельцев машинально повторял: «Печатники… Свинчатники… Возьми печатный пряник… Комета взрыва прянет…» Он катил в своей поношенной «Волге» через всю Москву, к гаражу, где еще недавно встречался с русским пророком Николаем Николаевичем, а теперь, угадывая необъяснимую связь между взрывом на Красной площади и предстоящей катастрофой, надеялся урвать крохи знания о грядущих московских взрывах. Он подкатил к гаражу, на берег холодной синей реки. Гараж был открыт с обеих сторон, пуст и просторен, просвечивал насквозь далекими белыми многоэтажками. В масленой яме, где еще недавно стоял занавешенный полотнищами лакированный автомобиль-истребитель, теперь одиноко и вяло возился Серега, все в той же темно-зеленой косынке. Щурясь против солнца, он тревожно всматривался в Белосельцева, и, по мере того как узнавал, его рот раскрывался в гагаринской белоснежной улыбке, и он ловко, по-обезьяньи, выскочил из промасленной ямы.

– Виктор Андреевич, вы же знаете, что случилось… Николай Николаевич… Я сначала не верил, думал, он машину для автогонок готовит… Подгоняет под нашу «Формулу-1»… Через Красную площадь… Я ему помогал киль прилаживать, крылья клепал, красную звезду рисовал… А он вон что надумал. – Серега вытирал руки ветошью, боясь протянуть Белосельцеву замызганную пятерню. – Это он без меня с чеченцем Ахметкой сговорился и у того взрывчатку купил… У Ахметки взрывчатка хранится, Николай Николаевич машину набил взрывчаткой и пошел на таран, как Гастелло… Как теперь быть, я не знаю…

Он выглядел несчастным, растерянным, потерявшим опекуна и учителя. Чем-то напоминал собачонку, у которой пропал хозяин, и теперь, увидев знакомого человека, льнул к нему, просил, чтоб его не оставили. А Белосельцев остро, моментально связал чеченца Ахметку и хранившуюся у того взрывчатку, с которой на дребезжащем автомобиле, с портретом Сталина и иконой Богородицы, русский пророк отправился на истребление Змея.

– Сюда приходили из органов, весь гараж с миноискателем перерыли… Должно, взрывчатку искали… Я про Ахметку им не сказал… Не люблю я этих ментов, они на рынке у азеров деньги берут и Ахметке ребятишками торговать не мешают… Вероника, дочка Николая Николаевича, сюда приходила… Как упадет на землю, как заплачет. «Это я, – говорит, – папочка, тебя погубила!.. Я тебе сердце рвала!.. А теперь ты из-за меня пропадаешь!»… Сказала, что он в тюремной больнице лежит, умирает, а ее к нему не пускают… Может, вы, Виктор Андреевич, посодействуете… У вас знакомства, связи… Как бы нам к Николаю Николаевичу в больницу попасть… Я бы ему мою кровь отдал…

– Послушай, Серега, – Белосельцев схватил паренька за масленую руку и потянул прочь от гаража, который своим гулким пустым нутром мог усиливать голос, – я тебе скажу одну вещь… Я сам до конца не уверен… Ты должен молчать… Мне еще самому неясно… – Он вытянул Серегу на берег реки, по которой сыпалось ветряное холодное серебро, и вдали, окруженный волнами, торчал остов утонувшего корабля. – Ты взрослый парень, поймешь, как велика опасность… Чеченцы готовят взрывы… Не только чеченцы, но и другие жестокие люди… Им нужно взорвать Москву, посеять панику, чтобы потом прийти к власти… Но об этом потом, не сейчас.

Он уводил Серегу все дальше от гаража, наставившего на них свое чуткое железное ухо. Подталкивал к берегу, где ветер подхватывал слова и нес к середине реки. Там не было людей, лишь над блестящей водой носилась одинокая чайка.

– Один из взрывов, возможно, прогремит здесь, в Печатниках… Ты сам сказал, у Ахметки хранится взрывчатка, которой воспользовался Николай Николаевич… Мы должны отыскать взрывчатку… Бессмысленно обращаться в милицию, бессмысленно обращаться к властям… Все заодно… Мы сами должны разыскать взрывчатку и ее уничтожить…

Острый, смышленый взгляд Сереги загорелся от азарта. Он еще не понимал смысла задания, но его молодое нетерпение, его горе от потери учителя находили выход.

– Что надо делать?

– Разведка… Собери ребятишек… Установи слежку, наружное наблюдение за Ахметом… Выяви все его маршруты и связи… Все гаражи и подвалы… Иди по пятам… Незаметно, ибо смертельно опасно… Ты – командир ребятишек… От них информация приходит к тебе… От тебя – ко мне… Вот моя визитная карточка, телефон… Звони днем и ночью… Я сам каждый вечер буду сюда приезжать… Мы должны обезвредить взрывчатку… Это наказ Николая Николаевича… Он там, в тюрьме, на больничной койке, переломанный, обожженный, нас вдохновляет…

– Я пойду и убью Ахметку, у меня есть заточка, – жестко сказал Серега.

– И не думай. Он сильнее, хитрее тебя. Твоя задача – выявить местонахождение взрывчатки… Сейчас же иди и собери ребятишек…

– Хорошо, – ответил Серега, – они сейчас в сквере. Подвезите меня.

Он запер гараж, подсел к Белосельцеву в «Волгу». Они покатили меж белых многоэтажных домов, и каждый из них мог быть заминирован. С балконами, на которых сушилось белье, с лоджиями, где пестрели осенние цветы, с детскими площадками, полными детворы. Каждый мог быть набит взрывчаткой, мог превратиться в ужасный взрыв.

В сквере, где продавали мороженое, собрались ребятишки, чьи лица издалека показались Белосельцеву знакомыми.

– Перед ночной сменой играют, – сказал Серега, вылезая из автомобиля. – Мне в октябре в армию. Комиссию прошел, здоров. Попросился служить в Дагестан, куда чеченцы залезли. Я их, гадов, буду здесь, в Печатниках, мочить и там, в Дагестане… Будьте здоровы, Виктор Андреевич, я позвоню. А к Николай Николаевичу попробуйте попасть, привет от меня передайте… – И он быстро зашагал в сквер, гибкий, худой, в повязанной боевой косынке, свистя на ходу в два пальца, сзывая к себе ребятишек.

Белосельцев тронул машину, повторяя: «Печатники, взрывчатники… Первопрестольники, тринитротолуольники…» Смотрел на белые дома, каждый из которых был готов взлететь в небо.

Он решил отправиться к Буравкову, обосновавшемуся в телевизионной резиденции Астроса. Ибо там, по косвенным признакам, можно было уловить приближение взрывов. К тому же Буравков навещал заключенного в тюрьму Астроса, выдавливая из него последние сведения о финансовых счетах, офшорных зонах, подставных фирмах, переводя деньги и собственность на свое имя. В той же тюрьме, в больнице, находился Николай Николаевич, и Белосельцев надеялся с помощью Буравкова добиться свидания с русским пророком.

Телевизионная башня «Останкино» вновь поразила его сходством с огромной, уходящей в поднебесье трубой, над которой туманилась гарь, излетавшая из преисподней. В глубине Земли, под толщей коры и магмы, шло непрерывное адское горение. Перегорали грешные кости, изъеденная пороками и болезнями плоть. Вместе с остатками смолы, кислотными испарениями излетали из подземного крематория в земное небо, сея среди живых эпидемии, скверну, неисчезающую тоску и ненависть. В туманной ядовитой дымке чудились вечное сражение, бой адовых сил, схватка длинноволосой когтистой ведьмы и костлявого бородатого дьявола. Они хватали друг друга за волосы, вырывали глаза, драли когтями кожу, превращаясь в мутные клубы дымных туч.

Он вошел в стеклянную клетку телецентра, напоминавшего опрокинутый стакан, под которым роились уловленные, опоенные мухомором насекомые. Они бежали, сталкивались, сонно замирали, надсадно жужжали, падали в изнеможении лапками вверх, сглатывали сладкую смертоносную слизь, жалили друг друга в предсмертном страдании.

Он поднимался в лифте, и в просторной кабине вместе с ним оказались женщина и мужчина, чьи лица были знакомы. Она, маленькая и изящная, с печальными библейскими глазами, воспетыми царем Соломоном, – известная телевизионная дикторша, увенчанная Астросом бриллиантовой короной, его гордость и богатство, его духовная дщерь, взращенная в лучах его славы, выполнявшая самые рискованные и деликатные его поручения. Второй – вертлявый и нагловатый острослов, славный своими передачами по русской истории, в которых не оставлял камня на камне от императоров, полководцев, писателей, наделяя их смешными и отвратительными чертами самовлюбленных глупцов, неутолимых сладколюбцев, невежественных фантазеров, создавая галерею исторических шутов, единственно возможных в невежественной, забитой плетьми, кровожадной и подневольной стране. Оба прихорашивались перед зеркалами, вели разговор, не обращая на Белосельцева ни малейшего внимания, как если бы он был элементом лифта.

– Астрос – неудачник. Он слишком пылкий, неглубокий, неосмотрительный. Он подставился, – рассуждала похожая на Дюймовочку дикторша, взбивая челку на вянущем, начинавшем желтеть лбу, над которым еще недавно сверкала бриллиантовая диадема, и Астрос, розовый, млечный, источая здоровье, силу и щедрую властность, выводил ее на край озаренной рампы. – Я ему благодарна за квартиру, за лауреатство, за успех, но все это было не даром. Я вздохнула с облегчением, когда его устранили.

– Ну да, все мы видели, как он тебя домогался. Ты была фаворитка, Помпадур, и первые два дня носила траур, пока тебя не вызвал на прием Буравков. Не знаю, что он тебе сказал, но с этого момента твои туалеты стали еще изысканней и роскошней. – Острослов поиграл ногами в блестящих штиблетах, на что-то намекая, доставляя Дюймовочке удовольствие своими двусмысленными намеками.

– Буравков – крепкий мужик, настоящий чекист. В нем есть что-то от екатерининских вельмож. Он обещал увеличить зарплату и улучшить квартирные условия. Он может быть жесток, но может быть безгранично щедр. Разве ты не того же мнения?

– Ты права. Когда мне предложили подписать письмо в поддержку арестованного Астроса, я отказался, хотя он ко мне благоволил. Не следовало ему подставляться. А Буравков, представляешь, вызвал меня и попросил сделать передачу о русских святых Сергии Радонежском и Серафиме Саровском, чтобы чуть-чуть освободить их от сусального обожания, показать их сермяжность и недостаточность в сравнении с католическими святыми, такими, как святой Франциск Ассизский или Блаженный Августин. Он даже предложил мне поездку в Ассизи, от которой я, разумеется, не отказался.

Лифт остановился, и они вышли, бросив последние взгляды в зеркала, так и не заметив стоящего подле них Белосельцева. А тот усмехнулся их сходству с кусачими мошками, которые питаются горячей кровью. Астрос, на котором они кормились, остывал, и они дружно перелетели с остывающего Астроса, наполненного невкусной холодной кровью, на большое, жаркое, потное от успеха тело Буравкова.

Он оказался в приемной Буравкова, еще недавно принадлежавшей Астросу, огромной, пустынной, похожей на привокзальный зал ожидания или на древний языческий храм с тяжелыми, вырубленными в скале седалищами, каменным алтарем, на котором в стеклянной колбе пульсировал холодный электронный огонь. Под прозрачным колпаком метался зеленоватый иероглиф, постоянно меняя форму, словно безмолвно возникала древняя халдейская надпись, вещавшая на забытом языке забытые тайны, понятные лишь посвященным.

Посетители, ожидавшие приема, были похожи на тех, что несколько недель назад домогались Астроса. Какие-то раввины в черных колпаках, с курчавыми сосульками до земли. Нарядный, похожий на фазана негоциант с бегающими плутовскими глазами. Смиренный, с синими лампасами генерал, ожидавший для себя кусочек ракеты или ломтик атомной бомбы. Хозяин кабинета за двойными дубовыми дверями был иной, но посетители ожидали от него прежних благодеяний, почти не замечая смены хозяина.

Двери кабинета бесшумно распались, и появилась секретарша, поразившая Белосельцева сходством с актрисой Миннелли, словно Буравков выписал из Америки ее огромный чувственный нос, иссиня-черные локоны, пухлые малиновые губы, смоченные блестящей слюной, большие ненатурально белые зубы, сквозь которые, как лампада, просвечивал алый язык. Ее грудь, как корнеплод, мощно раздвигала тесную блузку. Могучие икры неожиданно тонко сходили на нет, превращаясь в сухие щиколотки и маленькие хрупкие туфельки, словно заостренные цокающие копытца. Секретарша обвела суровыми воловьими глазами встрепенувшихся было посетителей. Углядела Белосельцева, расплылась в длинной сладостной улыбке, будто увидала вавилонского царя.

– Вас ждут, проходите! – очаровательно сказала она, останавливая строгими выпукло-черными глазами остальных посетителей. Белосельцев вслед за ее духами, шелестящими материями, сладострастным цоканьем каблучков вошел в кабинет.

Это было знакомое помещение, напоминавшее диспетчерский зал, с эллиптической кривизной стен, сплошь заполненных телевизионными экранами. Экраны были и на потолке, отражались в лакированном полу, но все были погашены, наполнены млечной мутью, как бельма. Ибо хозяин кабинета вел разговор с посетителем. Кивнул Белосельцеву, взмахом руки усаживая его поодаль, давая понять, что скоро завершит разговор и все внимание будет уделено желанному другу. Белосельцев присел, имея возможность наблюдать за Буравковым.

С тех пор, как тот вытеснил Астроса, усадив его за решетку, в нем произошла быстрая, поразительная перемена. Он был сдержанным, молчаливым, сторонящимся света и общения охранником, служившим тенью ослепительного громогласного Астроса, – и вдруг расцвел, распрямился, наполнился сытой свежестью, неукротимой энергией, обретя сильные жесты, резкую мимику, властный громкий голос.

Белосельцев видел однажды, как тот подкатил к ресторану на длинном «Кадиллаке» Астроса, и слуги кинулись открывать дверцы, и охрана подобострастным веером рассыпалась перед подъездом, и Буравков поднялся из машины, медленно, царственно, давая окружающим любоваться собой, своим дорогим итальянским костюмом, роскошным лимузином. Он прошествовал по ковру ко входу, мимо согбенных в поклоне привратников, неся свой тяжелый пеликаний нос, который, как реликвию, охраняли бдительные верные стражи.

И теперь странное сходство с заточенным в темницу Астросом поразило Белосельцева. Словно Буравков вселился в оболочку погубленного магната, съел, выпил всю его сочную питательную сердцевину, наполнив собой оставшийся от магната хитин. Казалось, на Буравкове ловко сидел слегка перешитый костюм Астроса, был повязан шелковый французский галстук Астроса, в который была вдета бриллиантовая, принадлежащая Астросу булавка. Мертвенно-желтая, пергаментная кожа лица расправилась от морщин, посвежела, приобрела млечно-розовое, свойственное Астросу свечение. И во всех его тяжелых чертах обнаружилось что-то иудейское, древнее и незыблемое, до времени сокрытое под маской преданного служаки.

– Скажи ему, пусть не валяет дурака и не испытывает мое терпение. – Буравков обращался к человечку с адвокатской внешностью, вертлявому и подвижному, напоминавшему язычок огня в керосиновой лампе, колеблемый ветром. – Я дам ему хорошую компенсацию, и он может уехать хоть в Грецию, хоть в Испанию. Передаст мне заводы, и о нем забудут. А иначе – нары, прокуратура, опись имущества. Алюминий тянется к алюминию, нефть – к нефти, деньги – к деньгам.

– А хорошие люди – к хорошим людям, – едко и одновременно угодливо вставил человечек.

– Вот именно, – снисходительно улыбнулся Буравков. – Мы тебя не забудем, отблагодарим от сердца. – Он взглядом, как дрессировщик, стал поднимать из кресла посетителя, и тот поднялся, попятился к дверям, угодливо кланяясь, высовывая маленький, быстрый и, казалось, раздвоенный язычок ящерицы.

– Ну слава богу, – сказал Буравков, когда посетитель исчез и они остались одни. – Рад тебя принять в моей резиденции. – Он пожал ему руку своей большой горячей ладонью, из которой проливался жар неукротимой энергии и долгожданного, заслуженного успеха. – Говори, дружище, чем могу быть полезен.

– Для тебя это будет пустяк. В «Лефортово», куда ты ездишь, в больничном корпусе лежит человек, Николай Николаевич, фамилию узнать не успел. Он взорвал себя на Красной площади по соображениям не политическим, а мистическим. Он не террорист, а старообрядец, самосожженец. Принес себя в жертву. Мне нужно его повидать. Устрой свидание.

– Да-да, я слышал. Какой-то дурачок, блаженный. Изображал из себя летчика Гастелло. Сколько сейчас психопатов, бог ты мой! Нужна селекция, чистка, освобождение от неполноценных… Конечно, устрою свидание!

Он извлек из кармана маленький мобильный телефон, похожий на морского конька, еще недавно принадлежавший Астросу. Ловко, как на маленькой флейте, поиграл кнопками.

– Евграфа Евстафиевича будьте любезны, – властно попросил он кого-то невидимого. – Когда будет?.. Скажите, что звонил Буравков, пусть перезвонит на мобильный! – Спрятал крохотный, светящийся огоньками мобильник в глубину пиджака.

– Это старший следователь. Он на допросе. Минут через тридцать позвонит… А сейчас давай-ка посмотрим, что у нас варится на нашей телевизионной кухне. – Он нажал невидимую клавишу, и все экраны, на стенах, на потолке, разом вспыхнули, замерцали, влажно и сочно задвигались, словно в кабинет влетело огромное мифическое диво, сплошь, с головы до пят, усеянное мерцающими глазами.

Это диво было ангелом разрушений и смертей, крылатым серафимом взрывов и погребений. На всех экранах разом запульсировали зрелища подорванных зданий, сожженных дотла городов. И везде – рыдающие лица, оторванные ноги и руки, расплющенные камнями головы, выпадающие из живота внутренности. И еще – работа пожарных, труд спасателей, водометы, каски, бульдозеры. Эти собранные со всего мира картины смертей и увечий производили ошеломляющее впечатление. Белосельцев был свидетелем апокалипсиса. Хотелось закрыть голову от падающих перекрытий, нырнуть под землю от обвала стен, убежать, спасаясь от ядовитого пламени, от брызгающей слизи и крови.

Буравков кому-то говорил по селектору:

– Хорошо, но недостаточно!.. Готовьтесь показать такое, чтобы люди ползли к нам на коленях и умоляли спасти их!.. Готовьте бригады операторов, как если бы на Москву обрушился шквал межконтинентальных ракет!.. Одни бригады на место взрывов!.. Другие в больницы, в морги!.. Третьи на кладбища!.. Четвертые на московские площади для опроса населения!.. Я конечно, утрирую, но эмоциональный удар должен быть тотальный!.. – Буравков вошел в роль режиссера. Находясь долгие годы в тени блистательного Астроса, неистощимого на режиссерские выдумки, он страдал от своей немоты, завидовал таланту начальника. Теперь, когда Астрос был устранен, Буравков давал выход своим накопившимся идеям, своему эстетическому чувству, но и при этом интонациями, мимикой, жестами копировал Астроса. – Я буду просить вас все это повторить, но в большей концентрации!..

Белосельцев, потрясенный и сломленный, тем не менее, как авианаводчик под бомбами, зорко и точно фиксировал: здесь что-то готовилось, какой-то пропагандистский удар ошеломляющей силы, информационный взрыв, способный пробить любое равнодушное сердце, сотрясти любое окаменелое сознание. И этот информационный взрыв должен был тысячекратно усилить предстоящие взрывы в Печатниках.

– Я обязательно тебе помогу. – Буравков выключил экраны и поднялся. – Этот следователь, Евграф Евстафиевич, – наш парень. Сделает, что мы скажем… У нас с тобой есть еще время. Давай-ка сходим в кукольный зал, посмотрим один сюжетик, придуманный мною, который мы запустим сегодня в эфир.

Они двинулись стеклянными переходами, бесконечными, уводящими в потустороннее царство, невидимое с московских улиц, по которым бежала зачарованная толпа, опоенная телевизионным дурманом. В прозрачных отсеках, как в террариумах, среди ярких мхов и лишайников, под светом греющих ламп двигались чешуйчатые, пятнистые, с переливами и изменчивой нервной окраской твари, лишь при внимательном рассмотрении оказавшиеся людьми в экзотических, из полупрозрачных тканей, нарядах. Мужчины и женщины, похожие на питонов, ящериц, перламутровых хамелеонов, пушистых пауков, ярких раскрашенных попугаев, что-то изображали, во что-то упоенно играли, что-то декламировали, при этом раздевались, занимали непристойные позы, кривлялись, пускали мыльные пузыри, ложились, раздвинув ноги, нагибались, выставляя голые, незащищенные ягодицы. И повсюду на экранах возникали лица русских дураков, разбойников, мародеров и печальные, утомленные страданиями и размышлениями о судьбах мира лица еврейских философов, писателей, куплетистов, хасидских раввинов, думских депутатов.

Здесь ничто не изменилось с того дня, когда Белосельцев появился в стеклянном царстве в сопровождении жизнелюбивого Астроса. Это было удивительно, ибо, казалось, новый хозяин, с новой идеей, эстетикой и политикой, должен был бы в корне перестроить фабрику развлечений. Быть может, отказаться от апофеоза похоти, или «этнографической коррекции», как назвал одну из своих лабораторий Астрос.

– Я пока решил ничего не трогать. – Буравков заметил недоумение Белосельцева. – Важен не калибр орудия, не разрушительная сила снаряда, а цель, по которой ведется огонь. А цель у нас, как ты понимаешь, другая, – сказал он ничего не понимавшему Белосельцеву, подумавшему, что целью остается все тот же опоенный народ, опустошенными глазами взирающий на электронное мерцание экранов.

Они достигли помещения, охраняемого автоматчиками, электронными турникетами и кодовыми замками, с подвижными черными глазками наблюдающих камер. Буравков сделал несколько магических жестов, прижал ладонь к стальной сияющей плате, приложил зрачок к окуляру, фиксирующему строение зрачка. Дверь бесшумно раскрылась, и они оказались в знакомой комнате, напоминавшей врачебный кабинет, лабораторию алхимика, ателье скульптора и пошивочную мастерскую, где среди запахов формалина и тления делались чучела, потрошились птичьи и звериные тушки. С легким стуком упавшей на пол ложки со стула навстречу им соскочил знакомый карлик с вишневыми глазами спаниеля, красным ртом и узкой, от уха к уху, будто нарисованной эспаньолкой.

– Здравствуйте, Маэстро. Привел к вам гостя. Вы, кажется, уже знакомы.

Карлик не ответил, лишь улыбнулся, шаркнул кривыми ножками, одетыми в средневековые, похожие на пузыри панталоны. Белосельцев с удивлением заметил у него за поясом маленькую шпагу.

– Хорош, хорош! – похохатывал Буравков. – Настоящий Ромео!

Карлик не обиделся на издевку, склонился в любезном поклоне.

– Видишь ли, я всегда мечтал стать режиссером, театральным или в кино, все равно. Но наша чекистская работа исключала для меня такую возможность. Лишь спустя много лет я пытаюсь реализовать свою тайную страсть. Сейчас я покажу тебе мою первую пробу. Конечно, мне очень сильно помог Маэстро, но есть и мой вклад. Сегодня этот сюжет мы покажем народу. Он называется «Содом и Гоморра».

Белосельцев насторожился, ибо помнил пояснение Астроса, который называл кукольные сюжеты способом магического управления миром. Каждый сюжет иносказательно предсказывал будущее, заманивая еще не существующие события в магическую ловушку, из которой они врывались в жизнь, навязывались жизни, сконструированные маленьким чернобородым волшебником.

На верстаке, окруженный куклами, похожими на чучела людей, среди кристаллических пирамид и хрустальных призм стоял «Панасоник» с большим экраном и магнитофонной приставкой. Буравков вставил кассету, удобно устроился перед экраном, пультом запустил изображение.

Возник город, чьи строения напоминали пагоды, античные храмы, мусульманские минареты, и среди сказочных городских нагромождений мерещились до неузнаваемости измененный Кремль, храм Василия Блаженного, высотное здание университета. В городских чертогах, похожих на римские термы или станции московского метро, проходила оргия. Известные политики, члены кабинета, думские лидеры всех направлений, либеральные писатели и художники, облаченные то ли в ночные рубахи, то ли в туники, занимались свальным грехом. Безобразные сцены совокуплений, рукоблудия, лесбийские соития женщин, педерастические страсти мужчин, привлеченные для любовных утех ослы, собаки, тельцы – все это клубилось, издавало стоны, вопли, сладострастные рыдания.

Внезапно появился Господь Бог. Истукан в длинной белой хламиде, с картонным нимбом. Он созерцал ужасную оргию, заламывал руки, предупреждал грешников, что чаша его терпения переполнена, и если бы не находился среди горожан последний и единственный праведник, то гнев Господень излился бы на город огненной смолой и падучей испепеляющей звездой.

На экране возник Праведник, очень похожий на московского Мэра. В монашеском балахоне, с веригами, он истязал себя железными прутьями, ложился на гвозди. Вставал на всенощную молитву перед гробом, где, окруженный свечами, в доспехах римского воина, мертвый, лежал Граммофончик. Праведник припадал к нему, лобызал холодный, под легионерским шлемом, лоб, постепенно стаскивал с себя балахон и вдруг улегся в гроб к Граммофончику, демонстрируя страшное грехопадение, свою некрофильскую сущность.

Снова возник Саваоф, напоминавший Истукана в смирительной рубахе. Он был страшен в гневе, посылал проклятья провинившемуся, погрязшему в блуде городу. Насылал на него карающего ангела отмщения.

Над городом появился черный, бородатый, с огромным носом ангел в пятнистой военной панаме, похожий на Шамиля Басаева. У него были перепончатые крылья, как у летучей мыши. Он держал у груди чашу, черпал из нее огненную жижу, метал вниз, на город, и здания взрывались, окутывались пожарами, погребали под собой нагрешивших мужчин и женщин. В багровом небе темными контурами возвышались мечети, пагоды, кремлевские башни.

Опять появился Саваоф, и перед ним, на коленях, умоляя о прощении грешников, – ангел-заступник с лицом Избранника, с белыми, сложенными за спиной крыльями. Ангел уверял, что в городе еще оставалась одна праведная душа и Содом не заслуживает истребления. Господь Бог удивился сообщению ангела, но смилостивился и велел ему лететь и остановить истребление города.

Дальше следовала сцена боя, где черный, с перепончатыми крыльями и чеченским носом ангел-мститель схватился с белокрылым ангелом-заступником. Эта схватка, с ударами крыльев, с приемами дзюдо, с подножками и кувырками, окончилась победой светлого ангела. Он вырвал из рук Басаева чашу гнева и откинул ее далеко за горизонт. Кинулся вниз, красиво, как голубь, сложив серебряные крылья, опускаясь на дымящийся город. Из-под развалин вывел на свет праведную душу – в коротеньком платье девочку с челочкой и узкими японскими глазками, похожую на известную либеральную депутатку. Счастливые, взявшись за руки, они пошли по улицам. Прощенные, раскаявшиеся в грехах жители, напоминавшие деятелей партий, парламентариев и министров, провожали их восторженными песнопениями.

Экран погас. Буравков азартно потер свои большие горячие ладони, оглянулся на Белосельцева:

– Ну как? Что скажешь? Кто настоящий режиссер – я или Астрос?

– Ты великий режиссер. – Белосельцев бодро хвалил, стараясь скрыть свой ужас, ибо метафора была им разгадана, взрывы в Печатниках могли прогреметь уже нынешней ночью. – Замечательный, остроумный сюжет. Превосходит все, что я видел в этой программе прежде. Астросу до тебя далеко.

– Будет еще дальше!.. – с неожиданной яростью прохрипел Буравков, и его нос от прилива тяжелой, дурной крови набряк и стал фиолетовым. – Слышишь, Маэстро?.. Покажи проклятому олигарху, что мы умеем выбивать показания!.. Пусть скажет, где у него недвижимость на Кипре!.. Пусть назовет посредников в «Бэнк оф Нью-Йорк»!.. Пусть перечислит подставные фирмы по перекачке нефти и газа!..

Чернобородый карлик с неожиданной быстротой вскочил на соседний верстак, где лежала кукла Астроса, удивительно точно передававшая его жизнелюбивый лик, кисельно-молочный цвет лица, пышное, сытое тело. Стал топтать, тормошить, рвать на куски несчастную куклу, издавая тихое урчание хорька, терзающего курицу, у которой на прокусанном горле выступили капельки крови. Он бил ее маленьким злым кулачком в холеное лицо. Вонзал отточенный каблучок. Затем выхватил шпажку и пронзил матерчатое чучело так, что из него полетели опилки. Утомившись от пытки, тяжело дыша, яростно сверкая выпуклыми глазками, он накинул на шею кукле капроновую петлю, захлестнул на гвоздь, вбитый в стену, умело поддернул. Астрос закачался в петле, медленно вращаясь, свесив вдоль тела бессильные руки, на которых поблескивали бриллиантовые перстни.

Буравков, тяжело дыша, открыв рот, смотрел на казненную куклу. В глубине его пиджака нежно затренькал мобильный телефон. Буравков извлек похожий на крохотного моллюска, флюоресцирующего капельками света, мобильник:

– Слушаю!.. Евграф Евстафиевич?.. Ну спасибо, что позвонил!.. Что ты сказал?.. Когда?.. Несколько минут назад?.. Хорошо, перезвони, когда сможешь… – Он продолжал держать в руках умолкнувший телефон. Растерянно посмотрел на Белосельцева. – Следователь позвонил… Сказал, что несколько минут назад Астрос повесился в камере…

Карлик с черной бородкой тихо улыбнулся, вкусно облизал красные губы. Он осмотрел снизу вверх Буравкова, словно снимал мерку, чтобы изготовить куклу.