Паломничество к «красным» и «белым» мощам не наделило его светом и силой. Не укрепило в смертельной борьбе. Не подарило единомышленников и соратников. Еще острее он ощущал свое одиночество, как потерявшийся в космосе астронавт, чьи приборы утратили из вида Землю, чей поврежденный корабль ушел с траектории и без топлива, без навигации, с молчащими передатчиками, мчался в ледяной пустоте, среди светил, мертвых, как полярные льды. Однако это не разрушило, не подавило его, но странным образом укрепило в одиноком и безнадежном стоицизме. Исполненный мессианства, один, без пастырей, без вождей, без верных товарищей, он упрямо и, казалось, бессмысленно продолжал борьбу, имевшую смысл не в победе, не в одолении могущественного врага, а в своем собственном одиноком стоянии, среди ненавистных врагов, перед лицом гибнущего родного народа.

Проект Суахили вступал в свою новую стадию, на которой устранялись могущественные магнаты. Все их богатство, несокрушимая сила их информационных империй, их явные и скрытые связи переходили в распоряжение заговорщиков, усиливали их непомерно. С этой силой, срезая соперников, умело вербуя сторонников, опутывая кремлевских хозяев множеством клейких нитей, они приближали час, когда больной Истукан должен будет отречься от власти и передать ее Избраннику. На пути к их цели, осторожный, беспощадный, коварный, оставался московский Мэр. Он метил в Кремль, создавал оппозицию, обольщал больного властителя, льстил Дочери, распускал у ней за спиной чернящие слухи, тайно вступал в сношения с командующими округами. На предстоящем празднестве в честь открытия моста, в день его триумфа, предполагалось учинить разгром олигархов, погубить говорливого, утратившего чувство реальности Граммофончика. Осквернить ритуальное празднество Мэра знаками тюрьмы и смерти.

Так оса-наездник садится на спину тучного слепого червя. Изгибая спину, вонзает иглу в сочную мякоть. Откладывает в глубине червяка яички. Червяк продолжает сытно сжирать вкусный лист, наращивает ненасытную плоть. Но в его сочной глубине уже выводятся личинки осы, они едят червяка, и тот начинает гнить заживо.

Праздник, затеваемый Мэром, пропечатанный в пригласительных картах рифленым золотом, назывался мост «Президент». Неутомимый украшатель столицы, искусный строитель великолепных храмов и памятников, конструктор кольцевых дорог и проспектов, Мэр соорудил через Москву-реку магистральный бетонный мост, а старый, облицованный камнем, из утомленной от времени узорной стали, передвинул на новое место, к Нескучному саду. Накрыл хрустальной крышей, с тонким вкусом соединил в нем благородную архаику и великолепный модерн. Подарил его москвичам как стеклянную, переброшенную через реку галерею, из которой открывался великолепный вид на воду. На нем предполагалось проводить художественные выставки, увеселения и празднества. Мост «Президент» был верноподданническим знаком Мэра мнительному, недолюбливающему его Истукану и тайным намеком на собственные стратегические, далеко идущие замыслы.

Белосельцев, отправляясь на торжество, был бодр, сосредоточен, весел. Он шел праздновать, наслаждаться. Наслаждение состояло в том, что его ожидало великолепное действо на классическую тему «Революция пожирает своих детей». На праздник Мэра съедется множество любимых детей революции, и некоторых подобно кушанью подадут к столу. Они еще не знают об этом. Повязывают перед зеркалами французские галстуки, звонят по мобильным телефонам охране, в умытые окна особняков смотрят, как подкатывают к подъезду лакированные лимузины. Но их место на кухне. Революция, подвязав салфетку, взяв в руки вилку и нож, приоткрыв алый, страстно дышащий зев, ждет их появления. И он, Белосельцев, одинокий воин, действующий без приказа начальника, без благословения духовника, облачился в лучший костюм, повязал лучший галстук. Идет на празднество, где изысканный гастроном подает к столу детей революции.

Он шел пешком от метро «Парк культуры» по набережной, где было перекрыто движение и пропускались только избранные лимузины с фиолетовым вспыхивающим плюмажем, которые проскальзывали вдоль вечерней озаренной реки и мчались к помпезному зданию Штаба. Оттуда, из темноты, переброшенный через реку к лесистому взгорью Нескучного сада, хрустально светился мост. Он посылал в вечернее московское небо золотые лучи. Казался волшебной, возникшей в небесах дорогой, по которой пойдет вереница счастливых, спустившихся на землю небожителей. На подступах к мосту обильно стояли охранники. Иные открыто, в милицейской форме, с автоматами, другие, незаметные, в гражданском облачении, таились в тени деревьев. У Белосельцева несколько раз спрашивали пропуск, и он охотно извлекал из кармана именную золоченую карту, где был оттиснут лучезарный «Мост-Президент». В синих московских сумерках, среди скользящих лимузинов, рубиновых огней, галерея моста, прозрачная, наполненная светом, стянутая обручами, напоминала Белосельцеву огромную гидру, вставшую на огненный хвост, перебросившую свое огнедышащее тело через реку, схватившую в золотую пасть лесистый холм. «Гидра революции», – усмехался он, приближаясь к мосту. Он иронизировал над многочисленной бдительной охраной, не ведавшей того, что мост заминирован.

У подъема на мост, на набережной, была ярко освещена открытая площадка. В аметистовых лучах играл рояль, переливались лакированные виолончели и скрипки. В кадках стояли великолепные деревья, с оранжевыми и малиновыми апельсинами, яблоками и сливами, как предвестники райского сада. На ступенях моста деревья составляли сплошную благоухающую, ведущую в небо аллею. По этой аллее медленно восходила вереница гостей. Дамы, блистая обнаженными плечами и шеями, украшенные драгоценностями, то и дело останавливались, указывали своим спутникам на красоту реки, на купол храма Христа Спасителя, на подсвеченную монограмму Крымского моста, на бронзовый колосс Петра Великого. Мужчины, помогая подыматься дамам, иные в черных фраках, успевали наклониться к душистым, растущим из кадок деревьям, вдыхали тропические сладостные ароматы. Стеклянная галерея напоминала ботанический сад из-за обилия экзотических пальм, араукарий, лавров, магнолий. Они составляли уютные потаенные ниши и сплошные заросли или расступались, образуя просторные поляны, с которых сквозь прозрачные стекла открывался великолепный вид на Москву, на освещенные церкви, на парящие в лучах особняки и дворцы, на огненную дугу Садового кольца, на разноцветную реку, по которой плыли украшенные огоньками речные трамвайчики. Проходящая мимо Белосельцева знаменитая актриса громко, желая привлечь внимание, произнесла:

– Висячие сады Се-МЭР-амиды! – И в ответ ей, дымя сигаретой, засмеялся известный парламентарий.

Галерея наполнялась гостями. Слуги в малиновых сюртуках, с бабочками, разносили на подносах напитки. У столиков, среди тропических деревьев, словно это были Фиджи или Сейшелы, бармены в белых камзолах наливали из толстых бутылок виски, коньяки, замороженную, с золотой искрой водку. Пленительно улыбаясь, они кидали хрустальные ломтики льда, лили шипучий тоник, розовый томатный сок. Белосельцеву было приятно сделать глоток терпкого напитка, глядя, как на реке, украшенный алмазной гирляндой, на размытом отражении стоит сторожевой корабль с маленькой пушечкой и адмирал в парадном мундире что-то объясняет жеманной красавице, известной своими телепередачами «Без галстука». Та шевелила сочными, сладостно-плотоядными губами, словно сосала большой леденец, одновременно целуя стоящий на воде корабль, и адмирала, от седых благородных волос до голубых лампасов, и мандариновое дерево в кадке, усыпанное оранжевыми плодами, а также всех, проходящих мимо ее перламутровых неутомимо сосущих губ.

Мэр уже находился в галерее. Его присутствие угадывалось по уплотнению собравшихся гостей, каждый из которых хотел приблизиться к хозяину празднества. К его лысой, твердой, как моржовый клык, голове, в которой раскрывалась улыбка с редкими крепкими зубами, весело и зло вскидывались маленькие, с каменным блеском глаза, и вся его коренастая, кривоногая, длиннорукая фигура выражала силу, жестокость и властность, готовые тут же смениться угодливым заискиванием, верноподданным смирением, слащавой паточной лестью, если рядом оказывался кто-то более сильный и дерзкий.

Ждали появления Патриарха, который должен был освятить обновленный мост. Истукан находился в клинической больнице, но вместо него ожидалась Дочь, что служило бы знаком состоявшегося примирения Президента и Мэра. Надеялись на приезд Избранника, который на самолете еще только подлетал к Москве, возвращаясь из правительственной поездки в Германию.

Белосельцев с рюмкой двигался по галерее от одного берега к другому, словно в прозрачном желудке огромного стеклянного червя, наполненного питательной пищей. Здесь собралась вся московская знать, принадлежащая к партии Мэра, и та переменчиво-зыбкая публика, перебегавшая от одного властителя к другому, стоило одному из них возвыситься над соперником, которая увидела теперь в Мэре будущего Президента. Здесь были знаменитые артисты, певцы, театральные режиссеры, кому покровительствовал Мэр и кто охотно, в знак благодарности, выступал на благотворительных концертах с участием Мэра. Тут были политики, обеспечивающие Мэру поддержку в парламенте и в отдаленных от Москвы губерниях, где Мэр, демонстрируя московский размах и богатство, строил то школу, то сиротский приют, то церковь, напоминавшую главный московский храм. Отдельно общались между собой банкиры и промышленники, хранящие в московских банках несметные капиталы, которые, как золотая вода, омывали московские улицы, зажигая на них великолепные витрины, алмазные фонари, огненные рекламы, превратившие Москву в блистательный, не засыпающий по ночам Вавилон. Депутаты Думы, которые в зале заседаний обменивались разящими ударами, насмешливыми репликами, беспощадными насмешками, казались непримиримыми врагами, здесь, под тропическими пальмами, дружески чокались рюмками, весело и беззаботно шутили, похлопывали друг друга по плечам, вспоминая, как ловко они накануне разыграли парламентскую ссору, дав пищу телерепортерам и неистовым партийным приверженцам. Телерепортеры и телеведущие были широко представлены не только теми, кто постоянно освещал деятельность Мэра в самых привлекательных тонах, создавая ему образ радетеля столицы, ревнителя России, друга евреев, защитника азербайджанцев, врага «русских фашистов», народного мудреца, доброго семьянина, покровителя наук и искусств. Здесь были также и противники Мэра, которых он старался привлечь на свою сторону, и среди них блистательный ведущий, аристократ, отважный полемист, любимец дам, строптивый баловень, чьей издевательской насмешки боялись сильные мира сего.

Белосельцев углядел среди полуобнаженных дам сияющего Астроса, который сорвал с дерева мандарин и чистил его для белокурой красавицы. Зарецкий, с живой хризантемой в петлице, похожий на декаденствующего поэта, шел под руку с женщиной-политологом, и та, полузакрыв глаза, насмешливо внимала его болтовне. Увидев этих двух обреченных, не ведающих о своем близком конце, Белосельцев стал искать и тут же нашел их палачей. В разных местах галереи мелькнули Гречишников, Буравков и Копейко, все трое в черных фраках, строгие, молчаливые, похожие на гробовщиков. Они послали Белосельцеву опознавательные знаки одними глазами, изобразив ими то ли мальтийский крест, то ли греческую букву «омега».

Вдоль цветущих деревьев, то и дело останавливаясь и раскланиваясь, упиваясь своей известностью, уязвленный блистательным праздником, который устроил его давний и счастливый соперник – московский Мэр, двигался Граммофончик. Его сопровождала жена, она гордо, по-царски несла красивую голову с высокой прической. Удостаивала холодной улыбкой встречных дам, благосклонно протягивала для поцелуя руку галантным мужчинам. Увидев Граммофончика, Белосельцев начал искать среди пальм, винных столиков, удобных диванов и кресел место его будущей казни. И тут же нашел его – одинокая телекамера стояла чуть в стороне, и немолодой оператор, тот же самый, что снимал когда-то Премьера, устало сидел и пил апельсиновый сок в ожидании минуты, когда будет востребован.

На вечер явился гастролирующий по России американский маг и прорицатель русского происхождения, чернявый, красногубый, с огненными чернильно-фиолетовыми глазами, в длинном, несусветном розовом фраке с расходящимися эстрадными фалдами и множеством перстней на длинных и очень бледных пальцах.

Белосельцеву казалось, что он наблюдает нерестилище, или роение пчел, или одновременное вылупление из яичек множества морских черепашек, или скопление в одном месте особей одного вида, которые выделялись из остального биологического мира по нескольким характерным признакам – по особому запаху, по способу поглощения пищи, по ночному времени охоты, по манере оплодотворять самок. Все они, хорошо знакомые друг другу, тщательно оберегали закрытость своей избранной популяции. Поминутно обменивались летучими взглядами, искали на лицах друг друга подтверждение своей исключительности. И одновременно о чем-то дружески напоминали, в чем-то безмолвно укоряли, над чем-то беззвучно насмехались. Их взгляды были похожи на пульсирующие трассеры, на проблеск лазерных лучей. Белосельцев двигался среди этих моментальных сверканий. Иногда острый игольчатый взгляд попадал в него. Не узнавал в нем своего, тут же равнодушно скользил в сторону, радостно вонзаясь в европейского дипломата либо в седовласого модного скульптора.

Это была новая знать, ничем не напоминавшая прежнюю, сходившуюся на советские празднества по случаю юбилеев и съездов. Ту, напыщенную, чиновно-важную, наивно-чопорную, состоящую из партийных вождей, космонавтов, литературных лауреатов, засекреченных ученых и прославленных Героев Труда, смыло бесследно паводком перемен, не оставив ни ботвы, ни гнилых кореньев. Только один из прежних, казавшийся бессмертным, переживший множество геологических эпох, похоронивший мамонтов, фараонов, абсолютных монархов и красных вождей, присутствовал среди нарядной, легкомысленно-скоротечной толпы. Востоковед, дипломат, разведчик, грузный и маленький, с обрюзгшим лицом, он, выворачивая в стороны больные ноги, шел, белея вставными зубами, весь в лиловых пятнах не сгорающей в огне саламандры. Его, как Вия, вели под руки прямо к Мэру, с которым он затевал новую политическую партию себе на забаву, Мэру на погибель.

Вдруг головы всех, как чаши подсолнухов, повернулись разом в одну сторону, откуда, невидимое, всходило светило. Высылало перед собой лучи света, тепла, благоденствия, и все живое поворачивалось на эти лучи, впитывало их, славило явление светила. Дочь, в вечернем туалете, блистая красотой, властная, сильная, обольстительная, шла по галерее, ступая в раскрывавшийся перед ней коридор. Ни на кого не глядя, всем улыбалась, вызывая у дам угодливые улыбки и злой завистливый блеск в глазах, порождая вожделение мужчин, заискивающие поклоны дельцов, подобострастные приветствия высоких чиновников. Она источала блеск власти, даря всем ее негреющие мертвенные лучи. Ее сопровождал Плут, превративший чопорный, серо-невзрачный Кремль советских времен в помпезные имперские палаты, вернув погибающей, растерявшей имперские пространства стране бутафорское величие былой славы, облаченное в золото, яшму и малахит, ласкающее историческую память ослабелых властителей. Плут, высокий, плотный, слегка косолапил, пронося свое сытое тело, хитро мигал по сторонам веселыми глазками, добродушно всем улыбался, хватая протянутые руки.

Мэр торопился навстречу, раздвигая в верноподданнической радости редкозубый рот, лоснясь от преданности, умудряясь изображать одновременно два взаимоисключающих чувства. Уничижительное смирение и холопью покорность по отношению к гордой и надменной властительнице и торжествующее величие, ликующую надменность по отношению к окружающим. Не решаясь поцеловать протянутую Дочерью руку, он сжал ее двумя ладонями, пятился, не отпускал, грел в своих руках, продлевая триумфальный миг слияния, примирения, демонстрируя всем, что кончен период охлаждения между ним и Президентом и опять он приближен, наделен доверием, выбран из всех для будущей блистательной роли, когда одряхлевший Истукан волею обстоятельств уйдет в отставку и передаст ему, московскому Мэру, устроителю столицы, радетелю государства Российского, всю верховную власть в стране. И тогда могучий хозяйственный темперамент Мэра, которому тесно в Москве, распространится на всю державу. Ее несметные богатства заиграют, заработают в ловких удачливых руках московского хозяина. Его банки вознесут свои стеклянные призмы во всех губернских столицах. Рекламы принадлежащих ему корпораций зажгутся повсюду, от Тихого океана до Балтики. Его мощь и влияние тысячекратно умножатся. Таившаяся до времени страсть владычествовать, маскируемая под смирение и покорность, воплотится наконец в полной мере, и он припомнит всем, кто считал его второсортной фигурой, помыкал и язвил. Припомнит и этой надменной гордячке, чью руку он не решается выпустить, пятится вместе с ней, уродливо и нелепо выставив тучный зад. После победы он установит в России новый тип абсолютной власти, делающей Москву вселенским городом, а его самого – одним из немногих устроителей нового вселенского царства.

Так угадывал его Белосельцев, испытывая к Мэру глубинную неприязнь и презрение, вспоминая Москву, превращенную по приказу жестокого беспощадного коротышки в место побоища, вспоминая колючую проволоку у Дома Советов, ОМОН, избивающий безоружных людей, лысую, костяную, как у Муссолини, голову на фоне пылающего жуткого зарева.

Вновь по галерее пробежал трепет, обращая в одну сторону чуткие лица, ищущие взоры. Прибыл Патриарх, медленно, с остановками, преодолевая ступени моста, вознесся на вершину, как на Елеонскую гору, утомленный, совершив подвиг служения, готовый окормлять, проповедовать, отпускать грехи. Он был облачен в золотую ризу, сиявшую, как доспех. В руках у него был высокий жезл, которым он был готов пасти неверное, изнеженное, неразумное стадо, насаждая в нем ростки благодати. Борода величественно рассыпалась по лучезарному облачению. Он источал благость, смирение, понимал, как важно людям узреть его, усладить взоры сиянием солнечных риз. Ему сопутствовал священник, псаломщики, которые несли саквояжи, где были спрятаны чаша, кропило, Евангелие – орудия освящения моста.

Гости гурьбой устремились к Патриарху, спешили подойти под благословение, иные неумело, не зная, как встать, поклониться, какую руку поцеловать. Патриарх прощал их всех, неофитов, сбросивших ярмо безбожного ига, научающихся заново веровать и любить. Он протягивал для поцелуев большую, как французская булка, руку, позволял ее целовать. И все, кто ни был, – модные артистки, надменные банкиры, сдержанные чиновники, развязные телеведущие, – все шли под благословение. И, пожалуй, нигде такое количество грехов и пороков – сребролюбия и скаредности, мздоимства и разврата, тщеславия и жестокости, – нигде в такой содомитской плотности и таком изобилии не спешило получить благословение, чтобы и дальше копить, стяжать, обманывать, обирать вдов и сирот, посылать на поля сражений крестьянских сынов, интриговать, спариваться в ненасытном вожделении, блудить в свальном соитии, кощунствовать, святотатствовать. Вознесенные над Москвой, у всех на виду, гордясь своей избранностью, они, мешая друг другу, припадали к сдобной патриаршей руке, забавляясь этой новой для них ролью. И мост не упал, не рассыпался, не утянул на дно реки неутомимое в наслаждениях скопище. Видно, большой запас прочности заложили в него старинные инженеры, или был среди приглашенных праведник, неузнанный, скрытый от всех, продливший времена и сроки.

Мэр, казалось, готов был упасть на колени, но Патриарх его удержал. Накрыл его лысую голову своей надушенной, благоухающей бородой. Дочь смиренно приняла благословение, послушно поклонилась, но не совсем по канону. Белосельцеву показалось, что она сделала книксен. Патриарх, утомленный, отдыхал, стоя рядом с Мэром. Риза округло спадала на его полный живот. И Белосельцев вдруг вспомнил слова монаха Паисия о том, что Патриарх носит в чреве загадочного младенца.

…Все еще ожидали Избранника, но уже с меньшим нетерпением. Казалось, он опоздал на свой праздник. Пропустил миг своего торжества. Его место занял удачливый Мэр, добившийся расположения Дочери, благословения Патриарха.

– Может быть, его самолет задержали в Германии?

– Может, его сбило люфтваффе?

– Его сбил Мэр, и все, что сюда заявятся, будут политическими обломками.

– Разве ему можно тягаться с Мэром? Мэр – гигант, исполин!

– А этот – выскочка, временщик.

– Политический легковес!

Мэр поднялся на возвышение, обставленное живыми цветами. Подтянул к себе тонкий металлический стебелек микрофона, и в воцарившейся тишине по всей галерее раздался его знакомый, уверенный, чуть насмешливый, в меру патетический голос:

– Этот мост, который мы дарим сегодня москвичам, символизирует единство, преемственность власти, удобное и безболезненное перемещение с одного берега, из одного политического периода, на другой берег, в новый политический период. Мы назвали этот мост «Президентом», потому что у России замечательный, великий Президент, сделавший нашу страну свободной, а нашу Москву красивой и счастливой, как никогда. Уверен, в честь нашего Президента назовут не только мосты, но и аэродромы, как в Нью-Йорке, и космодромы, и вновь открытые планеты. Здоровья и благополучия нашему Президенту!

Он поднял руки и громко захлопал, и все стали хлопать, оглядываясь по сторонам, ожидая, когда сосед прекратит неистовые аплодисменты, не желая оказаться первым.

Началось освящение моста. Псаломщики расторопно раскрыли саквояжи. Извлекли чашу, подсвечники, Евангелие. Умело запалили высокие витые свечи. Раздули кадило с курящейся благоуханной струйкой. Приготовили кропило в виде пушистой волосяной метелки. Патриарх стал читать молитву. Его голос благостно, по-стариковски дрожал. Он говорил нараспев, вытягивая слова, словно в жалобном и печальном песнопении. Взмахивал кадилом, развешивая вокруг прозрачные благовонные струйки, к которым тянулись чутко вдыхающие носы. Скрещивал длинные, как шпаги, свечи, умело держа на их окончаниях маленькие огоньки. Его поклоны и воздыхания были обращены на стеклянную оранжерею с деревьями, на темную реку с военным кораблем, на Крымский мост, по которому мчались огни, сливались в сверкающий серп Садового кольца.

Не различая слов, а улавливая дребезжащий, казавшийся нарочитым распев, Белосельцев видел, как дородный, облаченный в золотую парчу Патриарх благословляет и освящает власть, ту, которая была ненавистна Белосельцеву. А значит, освящает все деяния этой власти, которые та совершила и совершает, включая уничтожение великой страны, кровавое побоище вокруг Дома Советов, свирепую бомбардировку Грозного, оставившую на месте цветущего города гнилые, зловонные котлованы. Освящая и благословляя деяния власти, Патриарх тем самым осуждал и оставлял без благословения тех, кто эту власть ненавидел, кто страдал от нее, клял ее, погибая от ее разрушительной воли. Он оставлял без благословения сонмы русских людей, выброшенных за пределы России, оставленных в плену у надменных казахских баев, мстительных прибалтийских баронов, вероломных узбекских беев. Он оставлял без благословения обедневших и оголодавших русских, безмолвно вымирающих с запечатанными ртами, с глазами, залепленными телевизионной слизью. Оставлял без благословения армию, разутую и безоружную, льющую кровь за нефтяных олигархов и еврейских банкиров. Белосельцев испытывал острую неприязнь к Патриарху, и когда тот начал кропить и брызгать, макая кисть в серебряную чашу с водой, и прохладная капля упала на лицо Белосельцева, тот поспешил отступить, платком отер щеку, словно это была не вода, а уксус.

С кратким приветствием выступила Дочь, обращаясь к Мэру:

– Я навещала сегодня в больнице Президента. Он чувствует себя хорошо, скоро вернется в Кремль. Сказал, что подойдет к окну и будет любоваться салютом в честь открытия моста.

Мэр сиял, аплодировал. Поворачивался в ту сторону, где, по его расчетам, находилась клиническая больница. Адресовал аплодисменты выздоравливающему Президенту.

Принесли бутылку шампанского, и Мэр умело, лихо грохнул ее о железную ребристую перегородку. Бутылка взорвалась, брызнула пеной, и ловкие служители с совками и метелками быстро убрали осколки.

– Да здравствует Президент! – кто-то крикнул сквозь бравурную музыку.

– Да здравствует Мэр! – восторженно вторили из толпы.

– Да здравствует Татьяна Борисовна! – Это произнес Плут, подойдя к микрофону, бархатным баритоном перекрывая фортепьяно.

Белосельцев видел, как умело, артистично, по искусному сценарию, разворачивается действо. Знал, что в этом пышном, многозвучном сценарии тайно заключен другой, спрятанный, как стиснутая пружина. Она свистнет, распрямится, рассечет пышное празднество, вырежет из него, как из яблока, сочную сердцевину.

В галерее медленно меркнул свет, отчего яснее становились видны разлив реки, синий сумрак вечера, очертания города. Начинала звучать яростная, сладострастная музыка. Под ее огненные ритмы из темноты приближался вертолет. Он щупал небо голубым лучом прожектора, зажигал на реке ртутное плещущее пятно, скользил по галерее слепящей секирой. Вертолет повис перед мостом, раскрыв над собой серебристый зонтик винта, опираясь на голубой столб света. И в этот свет, как в прозрачный колодец, по едва заметной мерцающей струне стала спускаться обнаженная женщина. Спускаясь, она танцевала. Откидывалась назад, расплескивая руки и роняя длинные волосы, и казалось, сейчас она сорвется и блестящей каплей упадет в реку. Она прижимала грудь к едва заметному канату, вытягивала назад напряженную ногу, стремительно начинала вращаться, и тогда казалось, что это бабочка, насаженная на голубую иглу, трепещет, силится вспорхнуть и умчаться. Она повисала вниз головой, бессильно свешивала руки, недвижная, с рассыпанными волосами, и казалось, что это вытащили из осенней реки и несут обнаженную мертвую утопленницу над городом. Вертолет приблизил ее к галерее, так что отчетливо видны были ее молодая сильная грудь, темные соски, темная ленточка лобка. Она обернулась к восхищенным зрителям смеющимся лицом и стала танцевать в воздухе эротический танец. Отжималась от стальной нити напряженным торсом, круглыми блестящими бедрами, резко поворачивалась сияющим животом и выпуклой плещущей грудью. Кружилась вокруг сверкающей вертикали, делала длинный пластичный шпагат, сворачивалась в живое колесо. Она превращалась в гибкую змею, складывалась в крест, свивалась в вензель под пламенную музыку. Послав воздушный поцелуй ликующей толпе, стала удаляться в лучах прожектора, как небесный ангел, пролетающий над ночным городом.

Еще мерцала в отдалении голубая искра, в которую превратилась небесная танцовщица, как на реке ударил орудийный выстрел. С военного корабля ввысь полетели букеты салюта. На туманных высоких стеблях распускались лучистые хризантемы, золотые шары, алые и фиолетовые тюльпаны. Все небо над рекой превратилось в нарядную клумбу, которая осыпалась, роняла лепестки, отражалась в воде разноцветными лентами, змеями, переливами. Корабль салютовал, усыпанный гирляндами, плескался на радужной воде. Зрители аплодировали, бурно приветствовали седого адмирала, который был горд за свое детище, не давал волю чувствам, отвечал легкими сдержанными поклонами.

Еще трепетало после салюта темно-синее небо, похожее на гаснущий огромный экран, как в нем уже вспыхнули лазерные лучи. Под разными углами они перекрещивались, превращались в месте встречи в ослепительные точки, блуждали в синеве, охватывали небо серебристой мерцающей сетью, наполняли летучим дождем. Из этой зыбкой сети сквозь голубые серебристые струи полетели птицы. Сотни голубей были выпущены с реки. Взмыли к мосту, влетали в лазерные мельканья, загорались, как серебряные слитки. Птицы вырвались из прозрачных тенет, унеслись, и только серебряная голубка ошалело металась, путаясь в скользящих лучах.

Гости были в восторге. Патриарх, вначале смущенный появлением обнаженной плясуньи, теперь был удовлетворен. Ибо голуби, как посланцы неба, являли собой знамение одухотворенной Москвы, набрасывали на Мэра отсвет сил небесных.

Не успели гости обменяться впечатлениями по поводу ошеломляющего зрелища, как зазвучал знаменитый американский блюз, напоминающий плавное парение, медленные взлеты и сладостное планирование над туманной землей. И под эту упоительную музыку из-под моста стало выплывать многоцветное диво, словно огромный, текущий по волнам ковер, освещенный яркими прожекторами. Самоходная баржа с сооруженной на палубе широкой площадкой выносила на простор громадный портрет Президента, воссозданный из живых цветов. Не того, обрюзгшего, фиолетового, словно ошпаренный баклажан, наполненный больными газами, а молодого, крепкого, налитого неукротимой волей, яростной непобедимостью, каким его запомнил мир на танке, в дни триумфа. Цветы из лучших оранжерей, взлелеянные искусными садоводами, умело расставленные портретистом, вспыхивали росой, переливались всеми оттенками свежести. Казалось, на воде явлена живая икона, ниспосланная с небес. Туда же и вознесется под божественную музыку блюза.

Мэр торжествовал. Дочь восхищенно провожала плывущее по реке изображение отца. Не удержалась, благодарно взяла Мэра за руку. Все восприняли это как окончательный и необратимый знак примирения. Кончилось противостояние всемогущего, но больного и теряющего силы властелина с яростным московским властолюбцем, который почуял скорый конец владыки и прежде времени напал на ослабевшего соперника. Это была ошибка, ставящая под угрозу мир и покой государства. Теперь эта ошибка преодолевалась – в интересах страны, в интересах властной преемственности, в интересах семейного клана ослабевающего владыки, которому Мэр обещал покровительство и сохранение привилегий.

– Отобрав власть у бездарных и бессильных коммунистов, мы доказали миру, на что мы способны. – Мэр вновь поднялся на возвышение, притянув к губам стебелек микрофона, и по мере того, как он говорил, в стеклянной галерее снова меркнул свет, и река с туманными очертаниями города становилась видней и ближе. – Мы доказали, что умеем работать, умеем совершенствовать жизнь, умеем превращать данное нам от Бога достояние, будь то Москва или сама Россия, умеем превращать их в чудо света!

Последние слова он выдохнул с эстрадной напыщенностью, сделал кому-то знак. Ударили сочные, колокольно-гулкие аккорды Первого концерта для фортепьяно с оркестром Чайковского. Снаружи, над рекой, полыхнуло. Крымский мост озарился, словно от берега к берегу пробежал быстрый росчерк золотого пера. Полукруги, перевернутые арки, натянутые струны горели, как световод, в котором пульсировала плазма. Вверх, в ночную синеву, исходило сияние, будто над рекой распростерло крылья прилетевшее из небес диво. А внизу бессчетными струями бежало золотое отражение.

Мост погас, оставив в зрачках меркнущий черный автограф. И тут же за мостом, под звуки фортепьяно, озарился храм Христа. Не белым светом, а небесно-голубым, словно за рекой распустился волшебный цветок с огромной золотой сердцевиной. Из чаши цветка исходили прозрачные дышащие лопасти. Казалось, цветок растет на глазах, качается над городом. Храм возносился, принадлежа не земному, а небесному граду.

Изображение храма пропало, и несколько секунд восхищенная публика в темноте внимала звукам рояля. Казалось, сам Мэр сидит у невидимого инструмента, погружает сильные пальцы в черно-белые клавиши.

Над Парком культуры из густых деревьев выкатилось слепящее ночное светило. Чертово колесо, усыпанное алмазами, блистая спицами, расплескивая лучи, катилось над Москвой, как колесница античного бога. И все зачарованно смотрели, как уносится за Нескучный сад солнцеподобный Фаэтон.

Колесо распалось, осыпалось легчайшим пеплом, вызвав у гостей вздохи сожаления. Но тут же из вод, в малиновом зареве, в светящемся изумрудном камзоле, с золотым, натертым до блеска лицом, встал великан. Перешагивая крыши домов стеклянно светящимися ботфортами, Петр шел навстречу течению, река бурлила вокруг сапог, и речные трамвайчики и буксиры в страхе отворачивали от шагающего исполина.

Изображение погасло. Но вдалеке, за высотным зданием, полыхнули зарницы. В разных концах Москвы, словно падал на них небесный луч, загорались церкви, монастыри, колоннады, озарялись дворцы и памятники, скользили разноцветные молнии света, проплывало прозрачное павлинье перо. Восхищенные глаза ловили аметистовую Шуховскую башню, розовое видение Кремля, выточенный из голубого льда ампирный дворец, круглую, как луна, арену Лужников.

Мощная, бравурная музыка рокотала. Казалось, Мэр сидит за огромным роялем, давит на клавиши, и Москва, повинуясь, откликается на эти властные прикосновения вспышками красоты и света.

Чудо светомузыки пропало. Вспыхнуло электричество, и в его благодатных лучах со всех сторон галереи понесли угощение. Ставили на столы огромные чаши с подогревом, с горящими фитильками. Подносы с бесчисленными закусками. Серебряные рыбницы с осетрами и севрюгами. Разносолы, фрукты, свежую землянику с мороженым. Блюда на любой вкус, русской, европейской, восточной кухни, и один столик с кошерной пищей, к которой тут же приладились два хасида с размотанными до земли пейсами, явившиеся в Москву похлопотать о рукописях Шнеерсона.

Наступило время свободного общения, непроизвольных тостов, доверительных разговоров. Сплетни и интриги с легкостью плелись среди тропических пальм, мясных ароматов, розовых лобстеров, подносимых на серебряных блюдах.

Белосельцев вслушивался в голоса, взрывы смеха, в звон бокалов, различая среди какофонии празднества тончайший, едва уловимый звук катастрофы, который издает сжатая до предела пружина, прежде чем распрямиться, страшно свистнуть и срезать половину смеющихся, жующих, говорящих пошлости голов. Он различал в толпе Граммофончика, возбужденного, окруженного почитателями, витийствующего. Казалось, тот читает стихи, эффектно отставив ногу и воздев руку. Его красивая жена, умиляясь и одновременно тревожась за его здоровье, поглаживала его по плечу, умеряя пыл. Временами среди ярких нарядов, цветных пиджаков, обнаженных женских плеч появлялся черный фрак Гречишникова. Подобно ворону, тот кружил вокруг еще живой добычи, предчувствуя в ней падаль, прицеливаясь отточенным клювом к ее глазницам.

Белосельцев вышел с открытого пространства галереи, где люди отыскивали друг друга взглядами, издалека приветствуя друг друга, подымали бокалы, посылали воздушные поцелуи. Отошел в заросли, в потаенную нишу, окруженную деревьями, напоминавшую беседку. Отсюда виднелась черная глянцевитая река, стальные изгибы Крымского моста с разбегавшимися красными и белыми точками. В соседней нише, за глянцевитой листвой деревьев, раздались голоса. Белосельцев узнал голос Дочери, умягченный, взволнованный, с трогательными интонациями благодарности.

– Вы неподражаемый мастер устраивать праздники, на которых забываешь все горести и неприятности. Жаль, что отец не смог это увидеть. Он нуждается в положительных эмоциях. Я расскажу ему, как вы были внимательны к нему, как чествовали его. Он будет вам признателен.

Отвечающий голос, не скрывавший своей радости, душевный, смиренный, с едва различимыми нотками торжества, принадлежал Мэру.

– Мы так рады тому, что он выздоравливает и возвращается в Кремль. Его отсутствие остро чувствуется. Без него все замирает, выжидает. А с его возвращением все снова начинает двигаться, жить. Страна обретет хозяина, лидера.

– Скажу вам доверительно, как другу. Его все чаще посещают мысли о досрочной отставке. Он слишком ослабел. Слишком велико бремя власти.

– Извините, Татьяна Борисовна, но об этом не хочется слышать. Мы все надеемся, что он пойдет избираться на третий срок. Он может не сомневаться, Москва поддержит его, как поддержала на первых и на вторых выборах. А после победы он может рассчитывать на нас как на верных и трудолюбивых помощников.

– У него изношены сердце, легкие. Участились спазмы мозга. Вряд ли он пойдет на третий срок.

– Мы должны сообща уговорить его. Я убежден, кроме него, никто не способен стать Президентом. Он незаменим.

– Благодарю вас за преданность отцу. Передам ему непременно. В последнее время появилось столько врагов, столько изменников. Они только и ждут, чтобы он ушел.

– С врагами мы справимся сообща. А изменникам послужит уроком пример Прокурора. Где он теперь, наш проказник? Какими разоблачениями занят? Так будет со всеми.

– Спасибо. Я передам отцу ваши слова.

– Он должен знать, что я его самый верный друг и соратник.

Раздался легкий звон стекла. Это говорящие чокнулись бокалами, скрепляя доверительный союз вкусными глотками шампанского.

Белосельцев не выходил из своего укрытия, отделенный от собеседников слоем листвы. Услышал, как еще кто-то присоединился к разговаривающим. Снова зазвенело стекло бокалов.

– Ваш праздник – ослепительная удача! Такое могли себе позволить цари Вавилона и императоры Рима! – В этом пылком излиянии Белосельцев узнал Астроса, представив его молочно-розовые щеки, бриллиантово-голубые глаза, красные, бурно говорящие губы. – Мои телекамеры снимают весь вечер. Мы будем транслировать торжество на всю Россию.

– Это не просто блистательный аттракцион, не просто великолепное шоу. Это мощная политическая манифестация. – Вторым подошедшим был Зарецкий. Его прыгающее, беспокойное тело, нервные ужимки, суетливые руки представил Белосельцев, скрываясь в зарослях, как охотник, боясь спугнуть слетевшуюся на поляну дичь. – Этот праздник знаменует новую политическую эру. Эру консолидации всех важнейших политических сил после временных, вполне естественных в политике расхождений. Сегодня, с этого великолепного моста, всем видно – страной руководит Президент, опираясь на Мэра столицы, на бизнес-элиту, на банковское сообщество и на творческую интеллигенцию. Накануне выборов собран мощный кулак, и ему не может быть противодействий. Даже коммунисты прислали сюда своего лидера, как посылали раньше князей в Орду.

– Как всегда, он прав, – сказал Астрос. – Мы консолидированы как никогда. Все видят, Астрос и Зарецкий ходят в обнимку, значит, две информационные империи заключили пакт о ненападении, о переделе мира, о дружбе на вечные времена.

– Ну что ж, все сказанное верно. Люди, прошедшие такой путь, столько испытавшие вместе, стольким рисковавшие, не могут обойтись друг без друга. – Это говорил Мэр, довольный таким истолкованием празднества. – Мы должны публично демонстрировать наш союз. И не пускать в него случайных людей. Выскочек и временщиков. Эти непроверенные люди хороши для выполнения временных одномоментных задач. А потом они должны незаметно уйти.

– Пусть себе ездят в свои Германии, чтобы не забыть немецкий язык. Мы сохраним за ними эту роль. – Астрос засмеялся, видимо, слегка пьяный, разгоряченный зрелищем красивых женщин. – Он нам понадобится, – продолжал он, имея в виду Избранника, – как переводчик при заключении нашего нового «Пакта Риббентропа—Молотова». Переводчик может присутствовать на коктейле, на переговорах, но его подписи под документом нет.

– Хорошенькое сравнение ты придумал для нашего союза. Ты бы еще Кальтенбруннера сюда приплел. Что скажут бедные евреи? – хихикнул Зарецкий.

– Бедные евреи ничего не скажут, потому что самые бедные из них – это мы, – засмеялся Астрос. – Предлагаю выпить за самую красивую женщину на этом мосту. За «Мисс Москву»! За «Мисс Россию»! За тебя, моя Татьяна! – фамильярно произнес Астрос, и Белосельцев представил, как бриллиантово-голубые глаза его, обращенные к Дочери, пробежали по ее обнаженным рукам и груди.

– И смело вместо «белль Нина» поставил «белль Татиана»! – передразнил его Зарецкий, и все четверо засмеялись, чокнулись бокалами, и чарующий, растроганный голос Дочери произнес:

– Спасибо, друзья!..

Белосельцев осторожно покинул свое укрытие и ушел в толпу, испытывая мучительную сладость от предвкушения катастрофы.