Ему был прозрачно-ясен следующий этап Плана Суахили. В той анфиладе заговоров, которыми двигался и совершался проект, наступил черед истребления олигархов. Их вина перед верховной властью подтверждалась аудиокассетами, запертыми в сейфе Гречишникова. Избранник и Дочь, между которыми установился союз, дали санкцию на погубление могущественных и несносных магнатов. Граммофончик, оглушенный треском собственных самовлюбленных речей, беспомощный и наивный, был сопутствующей жертвой заговора. Момент истребления был приурочен к празднеству Мэра, служил для него грозным уроком, знаком того, что он будет следующим. Белосельцеву был виден коварный, жестокий замысел, словно он рассматривал его сквозь прозрачную стеклянную сферу, лишь отчасти искажавшую объект наблюдения. Размывались и искривлялись отдельные детали и линии, но сохранялась целостность начертания. Так на картине Матисса в стеклянном аквариуме плавают красные и золотые рыбки, деформированные водой и стеклом. Рыбки вуалехвосты, уловленные сачком Гречишникова.

Аналитик, разведчик, добывший бесценное знание, он не мог им распорядиться. Некому было переслать информацию. Некому было сделать доклад и написать агентурное донесение. Некому было положить на стол развернутую аналитическую записку. Отсутствовало братство разведчиков, готовых прийти на помощь. Он чувствовал себя одиночкой, забытым в тылу победившего врага, когда разгромлен центр, пославший его на задание, уничтожена страна, ради которой он сражался в разведке.

И по-прежнему оставалось загадкой, зачем он продолжает сражаться. В чем смысл его одинокого, невидимого миру сражения. Где на просторах разгромленной Родины, среди мертвых идей и смыслов, оставались области жизни? Где тайные ключи и источники, откуда польются новые реки? Где скрижали, в которых можно прочесть учение о бессмертной России? Где мощи пророков, к которым можно припасть и исполниться силы и света?

Самыми близкими и доступными были «красные мощи», укрытые в гранитной пирамиде Мавзолея. Они лежали в каменном гробу, позабытые жрецами и стражами, источали сквозь камень таинственное излучение. Туда, в Мавзолей, устремился Белосельцев, желая увидеть Ленина.

Давнишний знакомый, биохимик, занимавшийся бальзамированием, не раз приглашал его посетить Мавзолей, где все эти годы, среди бушующих страстей демократии, сберегался пролетарский вождь. Доктор мертвых – так называл биохимика Белосельцев – зазывал его в свою секретную лабораторию, где мумия вождя проходила регулярный осмотр, пропитывалась растворами, мазями, очищалась от тлетворных бактерий, от признаков распада и тления. Мумия, от которой убрали почетный караул, отсекли несметных паломников, которую осадили враждебной толпой, требующей казни мертвеца, в осквернение и насмешку проводили у стен гробницы камлания и игрища, рок-концерты и цирковые действа.

Белосельцев позвонил Доктору мертвых, напоминая об обещанной экскурсии. И услышал:

– Приезжайте немедленно. Объект находится в лаборатории на плановой профилактике. Буду рад вас увидеть, познакомлю с моим ремеслом.

Волнуясь, исполненный пытливого ожидания, с мучительной надеждой на чудо, Белосельцев отправился по указанному адресу.

Лаборатория размещалась в малоприметном здании в глубине густого парка, похожая на небольшой больничный корпус, с зарешеченными, покрытыми масляной краской окнами и железной дверью, сквозь которую долго рассматривал его пристальный взгляд охранника.

Доктор мертвых принял его в кабинете, сплошь заставленном высокими полками, на которых, как в музее, были размещены странные экспонаты. Страшно худой, длиннорукий, свитый из жил, синих вен, с огромными, черными, похожими на жужжащих шмелей глазами, с заостренными в разные стороны бровями, Доктор позволил Белосельцеву оглядеться, не мешая ему привыкнуть к необычному убранству кабинета.

На полках в закупоренных, с зеленоватой жидкостью, банках, подобно соленьям, стояли заспиртованные человеческие органы. Похожие на капустные кочаны полушария мозга. Человеческие сердца, набитые в банку, как засоленные грибы свинушки. Многократно сложенные, свитые в петли кишки, напоминавшие длинные маринованные стебли хрена, петрушки, черемши. Зеленовато-желтые, как патиссоны, мужские половые органы. Словно здесь рачительный хозяин готовил припасы на долгую зиму, выращивая их на домашнем огороде.

Тут же лежали окаменелости. Древние раковины, похожие на черные витые кубки, покрытые перламутром. Куски канифоли с остановившимся древним солнцем, с залипшими в прозрачную смолу мушками, комариками, мотыльками, с пузырьками воздуха, захваченными из молодой атмосферы Земли. Кости и бивни мамонтов, белесые черепа огромных исчезнувших птиц.

Длинный скелет рептилии, похожей на ящерицу с птичьим клювом.

На нескольких полках были разложены человеческие черепа, большие, малые, грязно-желтые, голубовато-белые, землисто-черные, с пустыми, беззубыми челюстями или с хохочущими белозубыми ртами. Казалось, кто-то разгреб и растасовал верещагинский «Апофеоз смерти» и всю гору костяных голов, спугнув хищных птиц, привез в этот кабинет и разложил на полках.

На пустой стене, увеличенная, висела фотография Ленина, разграфленная, в циркульных линиях, в радиусах, сферах, разложенная на квадраты, треугольники, смещенные ромбы, словно художник-кубист готовился нарисовать портрет вождя, превратив его в разноцветную мозаику геометрических фигур, в дрожащие блики солнца, залетевшего в граненый стакан с водой. Этот портрет был главным содержанием комнаты, ему подчинялись все остальные предметы, и хозяин, созерцавший портрет жгучими, беспокойно трепещущими в глазницах очами, был геометр, всю жизнь доказывающий загадочную теорему о Ленине.

– Они охотятся за мной. Хотят меня похитить, хотят завладеть всем этим, – возбужденно, полушепотом произнес Доктор, указывая длинной, будто свитой в жгут рукой на полки с экспонатами, на портрет, на солнечные окна, забранные решеткой. – Моя охрана вооружена. Скажу по секрету: у нас есть гранаты. В случае нападения мы станем отбиваться до последнего патрона.

Белосельцев всматривался в расставленные предметы, в заспиртованные кишки и желудки, в мертвые кости и черепа, не понимая, что среди этой неживой материи заслуживало того, чтобы пожертвовать жизнью.

– Дважды на меня покушались, со стола пропадали бумаги. Они проникли в мой кабинет, сделали фотокопию портрета. – Он повернул чернильно-блестящие глаза и заостренные брови в сторону ленинского портрета. – Но у них ничего не выйдет. Я внес умышленную ошибку. Дельту пропорций. Зашифровал антропологический код, и они в очередной раз промахнулись. Дельта – здесь! – Он ткнул себя в лоб длинным колючим пальцем. – Я ее не выдам даже под страшной пыткой! – Он был возбужден, то и дело поглядывал в солнечное окно, за которым желтел, зеленел осенний липовый парк, словно ждал, что из листвы, буравя стекло лучистой дырочкой, влетит пуля.

– Кто это – они? – не понимая, спросил Белосельцев. – Что им нужно от вас?

– Агентура. Сильнее, чем ФСБ. Могущественнее, чем ЦРУ. Из Центра стратегического управления историей. Они считают, что победили коммунизм, уничтожили Советский Союз, овладели всеми источниками нашего развития. Но ген коммунизма здесь! – Он снова ткнул себя в лоб длинным, как гвоздь, пальцем. – В этой лаборатории хранится реторта «красного смысла». Все поддается воскрешению, все бессмертно! Мне еще год работы, и я овладею тайной бессмертия, тайной воскрешения из мертвых. Они охотятся за мной, желая захватить реторту «красного смысла». Овладеть геном коммунизма. Чтобы его уничтожить. Но я ускользаю от них, меняю квартиры, не ночую дома. Моя охрана имеет гранаты, и мы будем отбиваться.

Белосельцев вникал в полубезумные слова Доктора. Понимал, что тот охвачен нервным возбуждением, окружен невидимыми врагами, стиснут кольцом опасностей. Охраняет великую тайну, заключенную в геометрии ленинского портрета, скрытую в эллипсах, ромбах, окружностях, куда хитроумно была внесена ошибка, смещены центры и радиусы. Так военные топографы вносят дефект в карту местности, сдвигая координаты городов, меняя расстояние между населенными пунктами, искривляя пространство. Враг, используя порченую карту для нанесения ударов и продвижения войск, промахивается мимо целей, не находит речных переправ и горных проходов, слепо плутает в несуществующем пространстве.

– Они прознали, что я приближаюсь к раскрытию тайны вечной жизни, к величайшему секрету воскрешения. Они боятся, что Ленин будет воскрешен и вместе с ним воскреснут «красный смысл», великий «красный проект» и снова возродится Советский Союз. Они охотятся за Лениным, хотят выкрасть тело. Несколько раз их агенты проникали в Мавзолей с канистрами бензина, желая поджечь саркофаг, но охрана их обезвредила. «Вынос тела Ленина из Мавзолея» – это коварный план Центра стратегического управления историей, направленный на окончательное истребление «красного смысла».

Доктор мертвых был окружен бурным, взвихренным пространством, на которое дул невидимый ветер, оставляя прозрачную рябь, искривляя образ Доктора. Одни части его лица были затуманены и размыты, другие выпукло и ярко светились. Симметрия лица была нарушена, расстояние между зрачками то и дело менялось. Казалось, его лицо также было помещено в треугольники, ромбы и эллипсы. Распадалось на цветные фигуры. Двоилось, троилось, как отражение. Улетучивалось, словно прозрачный пар из колбы с жидким азотом. Доктор мертвых, как и он сам, Белосельцев, был одиночкой, вовлеченным в таинственный заговор, обремененным великим проектом, радеющим о сохранении мироздания. Он был одиноким жрецом, охранявшим обезлюдевшую Вселенную, отбивающим нападение жестоких захватчиков.

– «Красный смысл», о котором толкуют учебники, спорят теоретики, за который сражаются схоласты и начетчики, состоит в одном-единственном – в преодолении смерти. Древние египтяне, исповедовавшие воскресение Озириса, были «красными». Пантеисты Индии, верящие в переселение душ, в неистребимость жизни, были «красными». Иисус – «смертию смерть поправ и сущим во гробе живот даровав» – был «красным». Николай Федоров, проповедовавший воскресение из мертвых, призывавший человечество объединиться и воскресить умерших предков, расселить их по планетам галактики с помощью ракет Циолковского, был «красным». Советский Союз был громадной лабораторией, где триста миллионов людей, научившись грамоте и наукам, овладев атомной энергией и построив ракетный флот, готовились к выходу в мироздание. Они должны были оживить Луну и засохший Марс, спасти от гибели Плутон и Юпитер, остановить расползание по Вселенной «черной дыры», вырвать у антимира поглощенные им планеты и солнца. Обеспечив бессмертие Вселенной, выполнить предназначение Бога – овладеть бессмертием. Смысл жизни, над разгадкой которого бьются мудрецы и философы, – в бессмертии и воскрешении. Те, кто охотятся за мной, хотят похитить тело Ленина, уничтожить «красный ген», не допустить возрождения СССР, – они посланцы «черной дыры», выходцы из антимира. Пятно на голове Горбачева повторяет контуры «черной дыры», куда с колоссальными скоростями утекает наша Вселенная. Казимир Малевич, написавший красный и черный квадраты, изобразил генетический код Вселенной, где противоборствуют «красный» и «черный» смыслы…

Белосельцев слушал, рассматривая полки с собранием предметов, запечатлевших стремление жизни, однажды возникнув, удержаться навеки. Плоский коричневый камень хранил отпечаток древнего папоротника. Тончайшие перья и кисти отложились на камне, сохранив свои зубчики, жилки сосудов, легкие изгибы и линии, некогда напоенные соками, зеленой влагой, солнечным светом, дуновением сладкого ветра. Теперь все отвердело, превратилось в кремень, было посмертной маской листа. Тень жизни, случайно упавшая на мертвый минерал, была как беззвучный крик боли неуцелевшего растения.

– Красная площадь – самое драгоценное место в мире. Для человечества она важнее пирамиды Хеопса, Парфенона, Великой Китайской стены. Эту площадь готовила Россия для воскрешения людей Земли. В кремлевских соборах лежат, ожидая воскрешения, белые князья и цари. В Кремлевской стене ждут воскрешения красные вожди и герои. Виктор Анпилов и его сторонники, отважные рабочие, защищают не просто мавзолей и тело покойного Ленина. Они защищают великий русский проект преодоления смерти. Большевики несли в себе мистику «красного смысла», которая потом иссякла и выветрилась из народа, но сохранилась в каменном чертоге мавзолея, в хрустальном гробу, где спит великий пророк, ожидая звука трубы архангела, возвещающего конец старого мира и воскрешение из мертвых. Агенты антимира, посланцы «черной дыры», хотят помешать русскому воскрешению. Вводят аномалии в русскую историю, искривление в линию будущей бесконечной жизни. Подбрасывают нам неверные исходные данные, ложные геномы, подметные кости, из которых могут воскреснуть не герои и праведники, а монстры и химеры. Они захоронили в Петропавловской крепости не царские кости, а останки известного сибирского каторжника Мокея Злобы, людоеда, спалившего в Томской губернии шесть деревень, погубившего девятнадцать душ. Его теперь прославляет церковь как Царя Мученика. Если мы используем его геном для воскрешения, используем его антропологический код, то воскресим не монарха, а каторжника, ломающего образ русского Рая. Я побывал с моим другом-священником на могилах Зои Космодемьянской, двадцати восьми гвардейцев-панфиловцев. Они святые русские мученики, отдавшие жизнь за бессмертие…

За стеклом, в стеклянном пенале, на бархатной подушке, как если бы это было ожерелье или драгоценный кинжал, лежала засохшая кисть древнего схимника из Киево-Печерской лавры. Пережившая тление, пергаментно-желтая, с хрупким наполнением светящихся нежных костей, она источала едва заметное свечение, словно из нее улетучилось все плотское и временное, а остались одни корпускулы света. Эта рука столько раз осеняла крестным знамением мир, столько раз подносила к губам умирающих серебряный крест, столько раз покрывалась поцелуями верующих и обожавших, что материя одухотворилась, не подверглась тлению, сберегла неисчезающее тепло и свечение.

– Ленин не умирал. Он лишь на время покинул материальное тело, и его идеальная сущность ожидает возвращения в плоть. Индусы считают его Махатмой, обретающим в течение человеческой истории несколько земных воплощений. В роковые минуты он являлся в мир и спасал человечество от гибели. По их представлениям, Ленин научил человечество пользоваться колесом и огнем. Он подарил людям первую азбуку и численный ряд. Индусы утверждают, что в одном из своих воплощений Ленин был Христом и продлил существование гибнущего человечества еще на две тысячи лет. Сейчас Ленин ожидает момента, чтобы вернуться в свое прежнее тело и явиться миру во Втором Пришествии. Мне дано говорить с Лениным, слышать его суждения. Он вызывает меня, и мы ведем с ним беседы. Он открывает мне удивительные сведения, делится поразительными мыслями. Он указал мне, где находится Атлантида и где спрятаны остатки сгоревшей Александрийской библиотеки с бесценными античными рукописями. Он рассказал мне, как устроен рай и какой будет русская архитектура будущего, воспроизводящая райское общежитие. Он знает тайну вечного двигателя, основанного на принципах овладения гравитацией. Он рассказывает, где во Вселенной находятся обитаемые планеты, посылает мне изображение их ландшафтов, виды их растительного и животного мира, образы носителей разума. Он предупреждает меня о грозящих опасностях, о приближении агентов антимира. Он же руководит моими работами по воскрешению из мертвых, указывает на ошибки в исследованиях. Обычно он является ночью, перед рассветом, и я чувствую его приближение по теплу, которое разливается в моем теле. Быть может, так происходило непорочное зачатие…

Что-то знакомое, недавнее слышалось Белосельцеву в словах Доктора мертвых. Русский пророк Николай Николаевич, сидя на берегу быстротекущей реки, вещал ему о рае, о бессмертии, о подвиге Святого Воскрешения, о жертве в поединке с посланцами Ада и Тьмы.

Он и сам, Белосельцев, чаял восстания из мертвых. Всю жизнь проведя среди смертей, среди погубленных и сожженных садов, мечтал о райском саде, о вечном цветении, о чуде бессмертия.

На полке стояла золотая, оплывшая глыба смолы, полная нежного солнца, и в ней, в прозрачной золотой глубине, застыл взволнованный вихрь, словно ударило ангельское крыло, запечатлело пернатый удар.

– Над проблемой бессмертия работают многие в мире. В Индии, в Китае, в странах Арабского Востока. Мы знаем о работах друг друга. Воскрешение Ленина случится весной, в России, на православную Пасху, или на Первое мая, или в День Победы. Будет чудесная погода, голубое небо, распустившиеся цветы и деревья. Загудят колокола, молитвенно воскликнут толпы, собравшиеся на Красную площадь, под святые стены Кремля. Солнце на небе заиграет и заблещет, вокруг него польются дивные радуги, и из дверей Мавзолея выйдет Ленин, живой, светоносный, «смертию смерть поправ». Встанут из белокаменных гробниц цари и князья. Выйдут из кремлевских стен воскрешенные летчики, космонавты, герои. По всей земле из гробов подымутся миллиарды оживших людей. Совершится вселенское чудо воскрешения. В нашу жизнь вернется «красный смысл», и будет восстановлен Советский Союз!

Худой черноглазый человек восторженно приподнялся. Воздел тонкие утомленные руки, трудившиеся всю жизнь над сотворением чуда. Он словно приветствовал рождение нового мира, новой земли и неба, в котором мчались серебристые ракеты и звездолеты, разносили воскресшие миллиарды по живым планетам Вселенной.

– Пойдемте, – сказал Доктор мертвых, – покажу вам Ленина.

Они покинули кабинет, миновали пост вооруженной охраны. По глухой, освещенной тусклым электричеством лестнице спустились в подвал. Длинным бетонированным коридором, какие бывают в подземных бункерах и ракетных шахтах, достигли стальной двери. Доктор повернул запорную рукоять, и они очутились в кафельном белоснежном, похожем на операционную и на парикмахерскую пространстве с хромированными хирургическими лампами, зеркалами, длинным столом, со множеством разложенных скальпелей, пинцетов, щипчиков, кисточек, пузырьков с краской, баночек с пудрой, набором помад и гримов. В стороне были расставлены колбы, реторты, разнокалиберные флаконы с разноцветными растворами, как на стойке бара. Тут же находился стол с допотопным телефоном, напоминавшим о временах Совнаркома, состоящим из коробки, рогатого рычажка и старомодной слуховой трубки. И казалось, кто-то знакомый, в жилетке, с хитрым прищуром, только что, грассируя, произнес несколько слов, повесил трубку и вышел в соседнюю комнату.

– Сюда, пожалуйста, – Доктор указал на дверь в прилегающее помещение, пропуская вперед Белосельцева.

Тот вошел. Среди белого кафеля, под обнаженными, ярко светящими лампами стояла длинная эмалированная ванна, наполненная зеленовато-желтой жидкостью. В двух местах ванна была перетянута свернутыми в жгуты простынями, и на них, провисая, не касаясь жидкой зелени, лежало тело. Коричневое, вяленое, с дряблыми сухожилиями, выступавшими сквозь кожу мослами, костяными выпуклостями коленей, с каплями желтоватого сала на сморщенной коже. Грудь была рассечена, приоткрыта, и в темной полости, куда залетал свет, виднелись желтоватые ребра и вогнутый позвоночник. Пах был вырезан, и в дыру, окруженную седыми слипшимися волосками, была засунута мокрая тряпка. Руки с заостренными локтями бессильно лежали на впалом морщинистом животе, связанные марлевой тесемкой. Голова упиралась затылком в край эмалированной ванны. В приоткрытый рот был втиснут матерчатый кляп, словно телу не давали кричать. Из-под выцветших губ виднелись оскаленные желтоватые зубы, впившиеся в тряпку. Усы и бородка были склеены, в липком веществе. На голом черепе, на вмятых висках, на сморщенных кожаных ушах выступила прозрачная смазка.

С тела беззвучно скатилась капля, упала в зеленый раствор, зарябила электрическое отражение, и Белосельцев вдруг понял, что перед ним лежит Ленин.

В соседней комнате громко зазвонил телефон.

– Извините, я сейчас. – Доктор поспешил на звонок, прикрыл за собой дверь, оставив Белосельцева одного под обнаженными, беспощадно светящими лампами, перед эмалированной ванной, в которой, не касаясь раствора, на скрученных простынях лежал Ленин.

Зрелище было ошеломляющим, невыносимым, неправдоподобным. Ногти на руках были горчичного цвета, съежившиеся, в трещинах и морщинах. Большие пальцы ног искривились, накрыли другие пальцы, и ногти на них загибались, словно еще продолжали расти. Пятки были острые, костяные, обтянутые коричневой кожей, как если бы скелет натянул на себя носки. Рассеченная полость груди казалась гулкой, и если в нее крикнуть, она породит многократное эхо. Кромки полости были запекшиеся, с окаменелой сукровицей, напоминавшей капли затверделой смолы. Мутно светлевшие в глубине ребра и позвонки были как у большой рыбы, которую вычистили, выкинули внутренности и пузырь и долго держали в коптильне над медленным дымным огнем.

В первый момент Белосельцеву захотелось убежать, закрыть глаза, кинуться опрометью вон, чтобы увиденное воспринималось как жуткий сон, наваждение, которого не могло быть наяву.

Он подавил в себе первую панику и остался, слыша за дверью неразборчивый голос говорившего по телефону Доктора. Он старался понять природу ужаса, его посетившего. Его, за долгую жизнь насмотревшегося на множество мертвых, изувеченных тел.

Перед этой эмалированной ванной с зеленой ядовитой жидкостью рушилось величие мифа. Среди медицинского кафеля, отражавшего безжалостный электрический свет, раскалывалась икона нетленного святого. При виде сморщенного, скрюченного тела, распотрошенного и выскобленного, нарушалось табу. От созерцания скрученных несвежих простыней, поддетых под усохшую поясницу и костистую спину мертвеца, улетучивалась священная вера. Капля, упавшая в химический раствор, раздробившая зеленую поверхность, уничтожила богоподобный образ, обожаемый и лелеемый, порождавший мистическое поклонение, воплотивший мечту об идеальном бытии, вселенском порыве, всенародном подвиге. Все это пропало в секунду, как при вакуумном взрыве, и в сгоревшей атмосфере, в зияющей пустоте образовался страшный вихрь, втягивающий в себя волшебную иллюзию, превращавший ее в жалкое и отвратительное видение смерти, которую не отпустили, а задержали в ее ужасном и низменном виде.

Поражало и болезненно ранило обнаружение обмана, на который пустились изощренные жрецы, создавшие магический театр погребения, хрустальный саркофаг, таинственный рубиновый свет, просочившийся от кремлевских звезд в мраморную глубину Мавзолея. Этот иссохший, обезображенный ломоть органического вещества, загримированный под уснувшего богатыря, выставлялся на обозрение миллионов богомольцев, со священным трепетом входивших в гробницу, выносивших наружу, под свет солнца, мистическую веру в бессмертие богатырского строя. Молодые строгие воины, примкнув штыки, охраняли вход в гробницу. Грозные танки, марширующие полки, проносящиеся в небесах самолеты сотрясали стеклянный гроб. Ликующие толпы проносили мимо алые знамена и лозунги, иконостасы «красных апостолов». Вожди непреклонной тесной когортой стояли на могильной плите, демонстрируя незыблемую связь с основателем «красной религии». Но вместо уснувшего бога, источавшего таинственный свет, все эти годы лежала мертвая оболочка, которой не давали распасться, разлететься на изначальные атомы, слиться с Мировым океаном. Ее удерживали в смраде и мерзости, совершая насилие над мертвой материей, не умевшей вырваться из рук мучителей.

И эта беззащитность, беспомощность мертвого тела, некогда бывшего всесильным, переменившим мир человеком, причиняли Белосельцеву особое страдание. Казалось, он взывает о помощи, кличет верных соратников, но в рот ему втиснули кляп, закупорили стоны и вопли. Он отбивался от своих палачей, но ему связали накрепко руки. Его тело, обессиленное пыткой, было кинуто на мокрые тряпки, приподнято над ванной, в которой его мучили током, и от боли он скрючился, закусил грязный кляп.

И все это, вместе взятое, держало Белосельцева в мучительном недоумении, непонимании мира, лишенного своей бесконечной сложности, превращенного в упрощенный обман.

В комнате пахло формалином, сладковатыми газами, уксусными испарениями и чем-то еще, медицинским, больничным – запахом морга, в котором витало чуть слышное, приглушенное зловоние смерти. От этого запаха у Белосельцева кружилась голова, он был близок к обмороку при мысли, что легкие его вдыхают частички коричневой, полуистлевшей кожи, чешуйки желтых ногтей, пылинки распавшихся седовато-рыжих волос.

Доктор мертвых, увлекшись телефонным разговором, рокотал за стеной. Вспоминая его недавние пылкие речи о близком воскрешении из мертвых, Белосельцев пытался понять, куда, через какую пуповину, через какой животворный сосуд в это мертвое тело вольются чудесные силы жизни, наполнят жилы живой жаркой кровью, озарят щеки и губы румянцем, поднимут грудь глубоким вздохом, впрыснут в мускулы свежую силу, приподымут веки и брызнут ярким блеском веселых глаз, и все скрюченное, запекшееся тело оживет, взволнуется, округлится белыми дышащими формами.

Где в этой одеревенелой материи скрывается магическая точка, в которой притаился «красный смысл» и он ждет своего воскрешения? Быть может, под гладким черепом с мерцающей смолкой бальзама? Но мозг, некогда могучий и грозный, светивший, как прожектор, через века, создавший великое, покорившее мир учение, – этот мозг извлечен из распиленного черепа, помещен в банку с формалином, застыл в ней, как огромный жирный моллюск. Или под веками, похожими на выпуклые скорлупки орехов, прикрывающие сонные глаза? Но глаза вырвали из глазных яблок, скребками вычистили мертвую слизь и под веки закатили стеклянные шары, накрыли их кусочками жухлой кожи. Или в сердце, которое при жизни расширялось от небывалой мечты, сжималось от лютой ненависти, содрогалось от великой страсти? Но сердце, в лиловых кровоподтеках, липкое, глянцевитое, выломали из груди, как гриб валуй, кинули на скользкий мрамор, и патологоанатом просунул внутрь зачехленный, в перчатке, палец, ощупывал сердечную сумку. Или, быть может, в семенниках, где горела укрощенная мужская энергия, подавленная любовь, реализуемая в революциях, терроре, Гражданской войне, в яростном напоре идей? Но скальпель хирурга вырезал его детородный орган, кинул в эмалированное ведро, где тот лежал, словно умерщвленный зверек. Белосельцев смотрел на кожаный тесный чехол, куда безумный мечтатель Доктор мертвых хотел вернуть огромный и яростный век, который, излетев, отгрохотав, отпылал и канул, оставив на лике сотрясенной земли свой оплавленный отпечаток.

Распоротое тело, бессильно повисшее на скрученных простынях, напоминало разодранный кокон, откуда вырвалась живая стоцветная бабочка и унеслась, оставив иссыхать мертвую, ненужную скорлупу. Рассеченная грудь, черная, оплавленная по краям дыра свидетельствовали о направленном взрыве, чей вектор был нацелен вовне, чей огонь и удар устремились наружу, проломили оболочку заряда, согнули и сдвинули земную ось. Белосельцев старался понять, где гнездился тот сверхплотный сгусток энергии, который вырвался в мир, материализовался войнами, революциями, бессчетными смертями, творящими идеями, небывалыми поступками, безумными подвигами, восторженными поэмами. Потом осыпался остывающим пеплом, угас невнятным эхом, оставив меркнущую гарь, в которой искажались и меркли образы великого времени. Бабочка улетела из кокона, истерла, избила крылья, сносила разноцветную пыльцу и бесследно исчезла. Некого было возвращать в опустевший кокон. Некого было вселять в омертвелый дом. Невозможно было собрать воедино молекулы отжившего века, все выпущенные пули, все произнесенные хвалы и проклятия. Лежащее над зеленой жидкостью тело было мертвым коричневым корнем от огромного, отзеленевшего и отцветшего дерева, спиленного и сожженного.

Тело Ленина было мертвым, но в его мертвой позе, в остаточном напряжении высохших сухожилий, скрюченных ногтей, сведенных суставов, в выражении оскаленного, изуродованного кляпом рта присутствовала странная, почти живая мольба, с которой он взывал к Белосельцеву. Белосельцев не мог понять смысла этой мольбы, содержания беззвучной речи, с которой обращался к нему мертвый вождь. Это послание, которое было отрывочным, не до конца расшифрованным, с пропусками и обрывками, порождало в сознании Белосельцева картины и образы, словно он считывал информацию, оставшуюся в иссохших клетках, в роговых чешуйках, в седых волосках, в коричневых изъеденных зубах.

Там была Волга с огромным солнечным пером, упавшим от Симбирска, с деревянными пристанями, мещанскими домиками, кирпичными белеными колокольнями, до слепящего разлива, на котором застыл, борясь с течением, колесный пароход. Там была Казань с мечетями и татарскими рынками, с белым ампирным университетом, где в шкафах библиотеки тусклым золотом светились корешки немецких и французских фолиантов, и на пирушке студентов кто-то, захмелев, играл на гитаре и барышня с темным бантом положила легкую руку на чью-то белокурую голову. Там была Нева с черной копотью фабричных труб, кумачи рабочих маевок, потное железо локомотивов и алые пылающие топки, озарявшие худые жесткие лица. Там была Женева с бирюзовым туманным озером, и в открытом кафе, за узорными столиками, яростные споры и крики, и кто-то бородатый, чернявый, с золотым толстым перстнем, колотил себя в тучную потную грудь. Там был длинный поезд, составленный из синих и зеленых вагонов, идущий сквозь осенние дубравы Германии, и в купе синий дым папирос, непрерывный горячечный спор, в приоткрытую дверь заглядывает офицер, похожий на усатого кайзера, и в дождливом окне с грохотом несутся встречные эшелоны с войсками, на открытых платформах колесные пушки. И Финляндский вокзал, металлический проблеск дождя, ртутная синева прожектора, и кто-то сильной рукой подсаживает его на броню, поддерживает на скользком железе. Гулкий удар с Невы, звон стекла в ночном кабинете, и в распахнутые резные ворота уезжает переполненный грузовик: в кузове – фуражки, шинели, отливающие синью штыки, на кабине водителя – расчехленный пулемет. Московский Кремль в сиянии куполов и крестов, деревянная трибуна на площади, мимо проходит полк, матерчатые шлемы и звезды, колыханье винтовок, цокающий танец кавалерии, и командир эскадрона с красным бантом распушил пшеничные усы, играет на отточенном лезвии шашки ослепительным солнечным зайчиком. Стальные пролеты цехов, чугунные колеса и цепи, запах металла и смазки, множество темных, будто натертых графитом лиц, и какая-то женщина в узком пальто улыбнулась ему, блеснула линзами толстых очков, направила факел выстрела, и колючая боль под сердцем, и у самых глаз ребристая автомобильная шина. Зимние голубые снега, красные еловые шишки, заваленная снегом скамейка, и прелестная женщина в шубке, в собольем боа, ее свежесть, запах духов, чудный поцелуй на морозе, и на солнечной пышной поляне, рыхля снега, взвиваясь рыжей дугой, пробежала лисица, оглянулась на них восторженными золотыми глазами. Кремлевский кабинет с остатками царской геральдики, длинный дубовый стол, лица соратников с тенями от усталости, морщинами упрямства и злости, с воспаленным блеском в глазах, и среди пенсне, темных бородок, курчаво-седых шевелюр спокойный кавказский лик, каштановые густые усы, желтоватые сухие глаза, остывшая, с выгоревшей сердцевиной трубка, лежащая на стопке бумаг.

Белосельцев принимал беззвучное послание, исходящее от полуистлевшего тела, стараясь угадать его смысл. Тело тосковало, насильно удержанное среди другого времени, в котором источилась плоть его друзей и врагов, любимых женщин, казненного царя, конармейцев, промчавшихся на разгоряченных конях от Кавказа до Вислы, рабочих, ливших бетон в основание волховской станции, лисицы, пробежавшей по снежной поляне, рыбы, блеснувшей в волжской волне, голубя, кружившего над колокольней Ивана Великого. Телу, пропитанному ядовитыми соками, было невмоготу оставаться среди иного бытия, иного века. Оно просилось на волю, хотело, чтоб его отпустили. Чтоб его неживые волокна распались на пылинки, чтоб его кости рассыпались на пудру и легкий прах, поднятый ветром, разнесенный водой, превратился бы в бессчетное множество прозрачных бесцветных молекул. И они вернулись бы в солнце, в океан, в пламя далекой звезды, поселились в цветке, в ребенке, в дуновении теплого ветра.

Белосельцев понимал, что необратимо завершилась огромная эпоха, отделившаяся от остальной истории, как протуберанец солнца. И в этой завершенной эпохе кончился он сам, Белосельцев, в самых сильных, лучших своих проявлениях. И его любовь, и служение, и высший смысл бытия сгорели в этом таинственном протуберанце, излетевшем из потаенных глубин мироздания, воплощенном в человеке, чья мертвая отвратительная плоть повисла над эмалированной ванной, продавливая скрученные нечистые простыни.

И чувствуя, как затягивает его в черный пролом груди, в гнилую щель, где, как в склепе, истлевают позвонки и ребра канувшего века, он упирался, не хотел во тьму, отталкивал от себя подымавшееся тело. Оно тянуло к нему желтые сухие руки с загнутыми ногтями, лысую голову с оскаленным ртом, требующим поцелуя, переступало через край ванны огромными коричневыми мослами с провисшей кожей, и с огромной черной дырой в промежностях, сквозь которую были видны туманные звезды. И так страшен был этот огромный мертвец, такой хруст издавали его каменные суставы, такой треск исходил от его рвущихся гнилых сухожилий, что Белосельцев отшатнулся, потерял равновесие и, исчезая в обмороке, сполз на пол вдоль кафельной влажной стены.

Обморок продолжался мгновение. Он поднялся, возвращаясь в яркий свет обнаженных электрических ламп, в блеск кафеля, среди которого стояла зеленая ванна и повисшее на жгутах, скрюченное, словно снятое с креста, лежало коричневое полуистлевшее тело. Испытывая муку, вину, бессилие, он поклонился мертвому вождю. Взял из угла скомканную простыню, расправил и взмахом прикрыл зияющую наготу. Белая ткань опустилась, скрыв под собой мертвеца, обозначив под пеленой выступающий нос, костлявые плечи, сложенные на животе руки, заостренные пальцы ног.

Он вышел из помещения в соседнюю комнату, где Доктор мертвых, забыв о нем, страстно говорил по телефону, опровергая какую-то теорию переселения заблудших душ. Белосельцев, покинув лабораторию, пошел под деревьями парка, в которые уселась пышная, золотая птица осени.