В день «великой казни», как москвичи окрестили кровавое действо у Кремля, Шишка с Анной не встретились, что и немудрено – все пространство перед Фроловской башней оказалось так запружено народом, что яблоку было некуда упасть.

Увиделись на следующий день. Женщина, румяная от морозца, словно недозрелая брусничина, явилась в белом, расшитом по подолу полушубке и синем вязаном платке. Заметив рынду издали, двинулась к нему навстречу, лениво покачивая бедрами. Когда сошлись, прошептала, обдавая кислым чесночным духом, к которому на Руси все привычны, поскольку он пропитывал нутро каждого тогдашнего человека. Некоторые лечили им даже переломанные кости, и, как ни странно, помогало.

– Есть поручение. Выполнишь – получишь кошель серебра, – пообещала Анна.

– Задарма деньги не платят, – в душевном смятении заметил Шишка. – Знать, задание непростое или слишком рискованное.

– Умерь свой пыл, дружок, али запамятовал, что подписал в Мариенбурге?

– Сама знаешь, что вынудило меня к этому…

– Пусть даже так, но что из того? – ухмыльнулась женщина.

Овдовев несколько лет назад, Анна бедствовала и распродала все доставшееся ей от мужа имущество, а потом от безысходности принялась приторговывать телом, но орденские власти жестоко пресекали проституцию. Она попалась и, чтобы не оказаться в застенке, согласилась исполнять поручения брата Фридриха, причем некоторые его задания считались по понятиям того времени не безупречными, а другие даже преступными.

– Брат Фридрих не пытал тебя, значит, добровольно каракули свои поставил, – заметила Анна.

Не находя, что ответить, он опустил голову и сжал губы:

– Сама в этом участвовала…

– Что взять с бедной вдовицы, коли участник посольства за тридцать сребреников продает своего государя, будто Иуда Искариот Господа нашего и Спасителя? Меж тем ничего сверхъестественного от тебя не требуется. Узнай только, как сносится великая княгиня Софья Витовтовна со своим батюшкой…

– Я при Василии Дмитриевиче состою, а не при ней.

– Ну-ну, не лукавь! Слухи при любом дворе роятся, как мухи, – скривив губы, проговорила женщина, заметив, как побледнел Шишка.

«Пора, видно, приоткрыть ему, что от него требуется, а то неведомо что подумает…» – посчитала Анна:

– Отцы Ордена озабочены изменой Витовта и жаждут отмщения, а потому желают опорочить его дочь, да так, чтобы московский князь отослал ее обратно к отцу или постриг в монахини. Для этого требуется уличить ее в супружеской неверности или государственной измене, что почти одно и то же…

Прелюбодеяние в Москве не прощалось, коли обнаруживалось. Если на жену государя ложилось несмываемое клеймо блуда, то выбора у того не оставалось, ибо княгиня должна оставаться вне подозрений, как прежде говорили о жене Цезаря…

Шишку это повергло в смятение, даже в ужас. Некогда вкусив ласк Софьи Витовтовны, он до сих пор со сладкой истомой вспоминал о том. Пусть даже черти жарят его на сковороде. Стоило ему вновь увидеть княгиню, как томление по ней с новой силой захлестывало душу; он неоднократно пытался пересилить эту порочную страсть, но всякий раз тщетно.

– Нет! Все, что угодно, только не это… – затряс головой рында в нервном возбуждении.

«Придурок! Видно, не совсем в своем уме. Ему в его нынешнем положении совсем не пристало изображать из себя святошу. Эко его разобрало!» – подумала с презрением Анна, скривив губы и начиная злиться.

Будучи чувственной и истеричной натурой, она с годами стала раздражительной от холодной вдовьей постели, из которой несло могильной сыростью, от случайных грубых ласк проходимцев и страшного одиночества. Порой хотелось выть, но сдерживалась, ибо все равно никому не понять и не объяснить происходящее в ее душе.

Впрочем, она обладала здравым умом, вовремя опомнилась и взглянула на все с другой стороны. Неплохо разбираясь в людях, Анна не стала настаивать на своем, поняв, что это бесполезно, если не опасно. Видно, обманулся в рынде брат Фридрих, но и на старуху бывает проруха…

– Ты меня не понял. Мне требуется совсем иное… – начала она, но недоговорила.

Где-то рядом зазвенели гусли, запели гудки, завизжали рожки. Кто-то закричал петухом и закудахтал курицей. Это скоморохи в зипунах на голое тело и цветастых, сшитых из лоскутьев сатанинских колпаках набекрень начинали свое представление на торге. Поморщилась и шепнула:

– Постарайся все же что-нибудь проведать о сношениях великой княгини с ее батюшкой… Не может быть, чтобы они не переписывались. Через седмицу[108] встретимся здесь же, – сказала и при этом подумала: «Надлежит разузнать все об этом полоумном оруженосце. Странно, что здешний князь держит подле себя такого телохранителя. Ведь никогда неизвестно, что ему взбредет в голову».

Шишка, в свою очередь, интуитивно чувствуя, что великой княгине грозит опасность, насторожился. Ночной сон принес некоторое успокоение сердца и ума. Снилось какое-то пустынное, унылое поле, по которому он брел и не мог постигнуть зачем.

Анне стало известно, что рында из безродных, был подобран на пепелище после нашествия Тохтамыша, прижился при великокняжеском дворе, был пожалован в рынды, хотя чин немалый. На эту должность часто ставили боярских сыновей. Затем Шишка женился на дочери богатого купца и только тогда был пожалован в дворяне, неизвестно за какие заслуги…

– Ну что, проведал о сношении княгини с ее батюшкой? – спросила Анна при следующей встрече.

– Никто ничего не знает, – глядя в сторону, ответил Шишка.

«Врет», – поняла Анна и попросила:

– Тогда по крайней мере пристрой меня ко двору.

– Да кто тебя возьмет туда, безродную? Там не любят новых людей, да и зачем тебе сие?

Анна взглянула на него, как на человека, на чью догадливость трудно рассчитывать. Будучи достаточно сообразительной, чтобы не открывать своих намерения. Теперь ей придется действовать самостоятельно.

Шишка же думал, что Анна ему вряд ли поверила. Ну и пусть, что с того?