Спустя два года после заточения в остроге занемог несчастнейший из людей Борис Константинович, прежде именовавшийся Нижегородским. Смерть пришла к нему как избавление от жизненных невзгод, неизвестно каким образом. Он жаждал своей кончины и молил Всевышнего о приближении ее. Об обстоятельствах его смерти ходили разные, порой самые противоречивые, ничем не подтвержденные слухи.

Искусство отравления тогда достигло совершенства, и то, что узнику дали зелье, никого не удивило бы. Впрочем, некоторые утверждали, что Бориса Константиновича просто без затей уморили голодом. Он и правда в гробу выглядел ужасно изможденным. Свидетелей его смерти не осталось. Один из приставов, стерегший князя, Агафон, утонул в озере, ловя рыбу бреднем, но не умея плавать, разве кто-нибудь полезет в воду в незнакомом месте… Второй, Никита, угорел в избе вместе со всей семьей. Кто-то ночью заткнул трубу тряпицей, и дым пошел в помещение. Что-что, а извергов на Святой Руси хватало. Те, кто о чем-то догадывался или слышал, благоразумно держали языки за зубами.

Иссохшее тело покойного перевезли в «его отчину» – Суздаль. Владыка Евфросин, отпел своего бывшего государя, и того предали земле в соборной церкви Рождества Богородицы, в той самой, где покоились останки его предков. Воистину, может, именно в смерти цель жизни и путь к бессмертию, ибо впереди всех ожидает царствие небесное или преисподняя, место страданий и мук. Жена и дети усопшего при погребении не присутствовали, их не выпустили из острогов, где они содержались по приказу Василия Дмитриевича Московского.

После похорон Бориса Константиновича его племянников Василия Кирдяпу и Семена Дмитриевичей москвичи по-хозяйски выставили из Суздаля, предоставив им небольшой Шуйский удел на реке Тезя (левом притоке Клязьмы)[101]. Захолустье, леса да болота. Там и помирать-то тошно, не то что жизнь коротать.

Обиженные на весь свет и озлобленные братья вознамерились отстаивать свои права в Орде. Безумцы! Христианам жаловаться на своих собратьев хану-мусульманину глупо и бесполезно, но так хочется найти где-нибудь лучезарную справедливость, которой на свете нет и быть не может. Однако уж такими уродились братья, а потому не могли удовлетвориться этим ничтожным владением, ибо были такими же Рюриковичами, как и потомки Калиты. Однако все испытания посылаются не зря, они учат чему-то, а уж коли люди не понимают очевидное, то не взыщите.

Промозглым осенним вечером, напарившись в бане, братья оделись во все чистое, помолились перед иконой Пресвятой Богородицы и, приторочив к седлам сумы с провизией, выехали из ворот. Под покровом ночной темноты в сопровождении двух слуг они бежали из Шуи. В спешке, а более из осторожности они не простились даже с родными, опасаясь слез, оханий и аханий.

К Василию Кирдяпе и Семену Дмитриевичам, как и ко всем суздальскими князьям, были приставлены особые люди, не афишировавшие своей службы, – соглядатаи. Они первыми обеспокоились тем, что наутро князья не показались из терема. Поинтересовались у городского воеводы:

– Уж не занемогли ли, государи, наши?

Тот встревожился и отправился проведать. Не найдя их в тереме, вернулся и развел руками:

– Нету…

– Господи, вот уж каша заварилась! Кто же теперь будет за все отвечать? – прошептал старший из соглядатаев Афанасий, в страхе крестясь, и сам себе ответил: – Вестимо, мы… Да и как иначе?

Младший соглядатай, чувствуя неладное, попытался бежать из Шуи в Великий Новгород – оттуда не выдавали, но не успел. Люди воеводы нагнали и скрутили его.

В Москве допустить перенесения тяжбы на ханский суд не могли: хлопотно и дорого, но погоня за беглецами ни к чему не привела. Василий и Семен пересекли пограничную Суру, переправились через Волгу и достигли Сарая-Берке, где уже находились под покровительством и защитой хана. Но тот готовился к схватке с Тимуром Гураганом, и ему было не до русского улуса.