Доверив воеводам доставку пленников, Владимир Андреевич Серпуховской чмокнул в щеку свою военно-полевую подружку Анну и ускакал к семье. Ему претило присутствовать при смертоубийстве; хотя в горячке боя случалось всякое, но по складу своей натуры и темпераменту он скорее принадлежал к воинам, нежели к палачам.
Мятежников вели в цепях, время от времени постегивая плетьми для острастки. Некоторые преставились по пути, и их тела бросали в придорожных кустах на обочине. Не способных идти дальше, как правило, не добивали, а оставляли умирать на дороге. Сами подохнут, или ими насытятся стаи волков, следующие по следам армии. Что ждало остальных, никто не ведал. В такой неопределенности крылся неподдельный ужас и ничтожность человеческого существования.
По дороге Шишка не раз мысленно возвращался к Анне. Не могла же она оказаться здесь случайно, и обознаться он тоже не мог… Иногда он постигал некоторые запутанные ситуации чутьем, но далеко не всегда. Однажды, когда остановились на ночлег в одном из сел, он нос к носу столкнулся с ней. Анна, казалось, ничуть не удивилась их встрече.
– Здрав будь, молодец. Ты-то мне и нужен, уж не обессудь, – сказала, цокнув каблучком. – Вечером жди меня у сельской церкви…
Когда встретились, женщина поманила рынду перстом, словно речная дева – русалка. Не зная почему, поплелся следом. Наконец Анна обернулась и спросила:
– Ты, верно, догадываешься, что я тут не случайно. Помнишь бумаги, подписанные тобой? Вот то-то… Мне нужно будет найти тебя в Москве? Как это сделать?
– Мой двор у торга на Великом посаде, но жинка у меня больно ревнива… Коли туда заявишься, она тебе все глаза выцарапает.
«Я тоже была такой», – подумала Анна, но не стала распространяться по сему поводу, а сказала только:
– Коли так, встретимся в полдень на московском торгу на следующий день после прибытия в город. Но где? Я Москвы не знаю.
– У колодца, что у Фроловских ворот Кремля, – предложил рында.
– Хорошо. Буду ждать тебя там ежедневно в полдень. Только не шути со мной, не надо, – заметила женщина и растворилась в вечерних сумерках.
Мятежников в Москве разместили в Замоскворецком и Занеглименском острогах. Дума уже решила их судьбу, чохом, без разбора. Некоторые предлагали ограничиться битьем, считая, что люди перепились, а потому не представляют опасности. Нетрезвое состояние на Руси тогда считалось смягчающим обстоятельством, однако большинство бояр настояло на казни. Суровостью наказания надеялись устрашить тех, кто замыслил недоброе по отношению к Москве, но не сознавая того пробуждали ненависть к этому граду.
Глашатаи в красных колпаках, трубя в рога, объявляли православным, что наутро на торгу казнят изменников, замысливших мятеж против великого князя. Жители Торжка крест на верность Василию Дмитриевичу не целовали, потому их трудно было назвать изменниками, но это не имело значения. Супостатов надлежало казнить при всем честном народе.
Народу стеклось видимо-невидимо. Прихватили с собой и детей – пусть потешатся, когда еще такое увидят. Последняя публичная казнь в Москве производилась четырнадцать лет назад, тогда усекли голову боярину Ивану Васильевичу Вельяминову на Кучковом поле[98]. Ныне зрелище предстояло пострашнее прежнего, без малого семьдесят душ должны перенестись в неведомые заоблачные пределы по воле христолюбивого князя Василия Дмитриевича…
Городской палач Яков Ноздря не был мастером по усекновению главы. Большей частью он трудился в пыточной, а не у плахи. Это тоже несладкая работенка. Казнь надлежало проводить большим топором, хотя топором сподручней, но тот считался сакральным оружием, и поганить его кровью изменников недопустимо. Это только Вельяминову отсекли голову мечом из уважения к его знатному происхождению и достоинству, на остальных сие не распространялось.
По удару железного била к плахе подвели первого белобрысого, веснушчатого мятежника, с удивлением взиравшего на происходящее, будто оно касалось не его, а кого-то постороннего… Кровь залила помост, возвышавшийся над морем голов. Ну а дальше пошло-поехало…
Несчастных поднимали на помост, подводили к плахе, и глашатай объявлял их вину, у всех одну и ту же. Помощники палача ставили приговоренного на колени. Заплечных дел мастер, кряхтя, поднимал и опускал топор. Иногда приходилось рубить по два, а то и по три раза, дабы голова отделилась от тела. Без этого казнь считалась незавершенной. После каждого обезглавленного Яков Ноздря поднимал отсеченную главу за волосы и показывал ее толпе. Хуже приходилось с лысыми, их он держал за уши. При этом кровь капала на кожаный фартук, оставляя на нем бурые подтеки…
Каждый наблюдавший за этим думал о своем, но мысли большинства были недобрыми, иногда трусливыми или даже злорадными, ибо мало кто жалел несчастных. Ах, христиане, христиане! Все шло своим чередом. С палача ручьем лил пот. Умаялся. Уж не молод, да и здоровье давно подорвано выпивкой, что вполне естественно при такой службе. У Якова Ноздри все сильнее тряслись руки, все чаще он задыхался. Чтобы передохнуть, прерывался, веля помощникам точить топор. «Лучше бы мясника наняли, ему привычней разделывать туши, чем мне…» – думал Яков о князе и его советниках, в бессилии роняя усталые руки на колени.
Василий Дмитриевич сидел на скамье, устланной цветастым персидским ковром, против помоста в окружении бояр, опустив глаза и превозмогая отвращение, но терпел. Даже в детстве он редко дрался со сверстниками, а коли такое и случалось, то почти всегда проигрывал схватки.
Вечером, чувствуя неизвестно откуда взявшееся сердцебиение, отправился в часовню. Склонил колени перед образом Пресвятой Богородицы, скорбно взиравшей на него со стены, и просил прощения. Под утро князь забылся, словно провалился под лед на реке.
Очнувшись, кликнул духовника и получил от него отпущение грехов. Причастился святых тайн и отправился к разлюбезной женушке Софье Витовтовне, которая, раскинувшись на постели, еще нежилась на простынях.
В конце концов, Господин Великий Новгород и Москва склонились к миру. Слишком неестественной казалась та война. Ощутив твердый нрав Василия Дмитриевича, Совет Господ почел за благо уступить и помириться. Господствуя над Устюгом, Белозером и Нижним Новгородом, москвичи могли прервать коммерческие связи, что грозило немалыми убытками. Это явилось решающим доводом в споре с великим князем. Заодно новгородцы удовлетворили и митрополита.
Северная республика отправила лучших мужей в Москву, дабы те договорились о прекращении боевых действий и вручили Киприану судную грамоту. Тот, не артачась, благословил духовных чад, а Василий Дмитриевич послал ответное посольство во главе с Федором Андреевичем Кошкой для утверждения мира; с ним ехал и митрополичий боярин Дмитрий. Народ и чиновники Великого Новгорода дали последнему триста пятьдесят рублей[99] в знак дружелюбия, чем тот остался весьма доволен.
Установился, замешанный на крови, злости и скрытой ненависти мир. Как раз в эту пору в Москву из Константинополя прибыли Михаил Вифлеемский и сановник василевса ромеев[100] Алексей Аарон.
Слияние церкви и государства – не лучшая форма мироустройства, но в Византии оно существовало более тысячелетия, и к этому привыкли. С ослаблением власти василевса упало и влияние вселенского патриарха. Василий Дмитриевич по настоянию жены перестал оказывать надлежавшие почести посланцам с берегов Босфора. Более того, он не велел на литургии поминать греческого царя.
– Мы имеем Церковь, а не царя. Наш государь сидит в Сарае-Берке, а не в Царьграде, – объяснял это князь.
Константинопольские патриархи давно предоставили русским святителям относительную свободу действий. От них требовалось лишь раз в два года являться с докладом, а в случае затруднения присылать туда своих представителей, и то более для получения подарков, чем для разрешения конкретных вопросов, но Москве этого уже казалось недостаточно.
В послании вселенский святитель напоминал: «Империя и Церковь – единое целое и не могут отделиться друг от друга… На свете есть только один василевс, почитаемый всеми христианами». Не зная, что ответить, великий князь вознамерился повременить с решением сего вопроса и промолчал, обещая ответить позже.