По сану митрополит Киевский и всея Руси, а по призванию книжник и богослов, Киприан в тот день переводил на славянский труд Григория Паламы[57] «К Ксении о страстях и добродетелях», адресованный воспитательнице дочерей Андроника III[58]. Славянский язык для него являлся родным, ибо он появился на свет в столице Болгарского царства Великом Тырнове, хотя иногда не мог подобрать единственно нужного слово, которое требовалось.

Преподобный Палама сказал о Христе, мире и людях немало необычного, чего никто не ведал. Он считал, что каждый, будучи потомком Адама, способен вступать в прямое общение с Господом. Богословие, по его мнению, должно основываться не на допущениях, как философия, а на духовном опыте своих чад. Последнее некоторым представлялось странным, чуть ли не еретическим, но Палама раз за разом доказывал, что Христос несет в себе одновременно дух человека, ангела, тайну Всевышнего, а может и самого дьявола. Последнее считалось явным богохульством, потому об этом он благоразумно помалкивал. Общение преподобного с Богом вызывало сомнения и яростные споры во вселенском патриархате, но он победил всех на церковном соборе[59].

Углубившись в сочинение Григория Паламы, Киприан не замечал бега времени. Оно, казалось, замерло для него, словно египетский сфинкс у Каира, наполовину занесенный песком, у пирамид Гизы. Серые, закопченные стены кельи пали, как будто раздвинулись, и он теперь озирал внутренним взором другой, ослепительный горний мир, в котором время с пространством едины.

От этих чудных грез митрополита отвлек служка, вошедший в келью и что-то сказавший. Киприан ничего не понял, тряхнул головой и велел повторить. Только потом он уразумел сказанное им и приказал впустить Евфимия Висленя, бывшего тверского епископа, а ныне инока Чудовой обители. Киприан уж и забыл о нем как о досадном недоразумении, но тот напомнил ему о себе. О чем только им говорить, Киприан не понимал. Все давно сказано, и ничего общего между ними нет…

Отложил пестрое ястребиное перо из левого птичьего крыла. Именно такие перья Киприан любил за твердость и особую гибкость. Другие перья не годились, особенно если на тебя нашло вдохновение и новые необычные мысли начинали роиться в голове. Сложив листы, митрополит с сожалением вздохнул и убрал их в ларец.

По самым разным вопросам глава русской церкви посещали церковнослужители и миряне из разных концов его православных владений. К нему брели из Киева, из-за Каменного пояса[60], из Орды, с севера и других неблизких мест. Как таким отказать? Добрую половину ходоков, являвшихся к нем, он считал не в своем уме, но принимал и выслушивал их.

Отворилась дверь, и в келью ступил худой, изможденный человек с бескровным лицом – кожа да кости. На левую ногу он сильно припадал, но старался скрыть это. Взгляд его горел каким-то болезненным светом, и он мало соответствовал облику инока. Видно, готовился перейти в мир иной, но для этого требовалось особое состояние души. Этого не понимает только тот, кто сражен стрелой, заколот кинжалом или поражен молнией.

– Здрав будь, преосвященный владыка Киприан, – с поклоном начал Вислень. – Я принес тебе кое-что непотребное. Открылось греховное деяние, которому не должно свершаться… Вели затворить поплотнее дверь, дабы слова мои не донеслись до постороннего слуха.

– У моих стен ушей нет. Говори то, что хочешь, ибо ты находишься под защитой церкви, – поежился митрополит, почувствовав неладное, ибо не любил тайн и не желал их знать, а уж тем более не хотел вникать в их суть, но приходилось.

«От них одна головная боль и скверна. Меньше знаешь – крепче спишь», – считал Киприан, тем не менее приготовился вникать в некое неприятное известие.

Каким-то безучастным, деревянным голосом чернец изрек:

– Великая княгиня Софья Витовтовна, будучи еще суженой благоверного московского государя Василия Дмитриевича, по пути в Москву предавалась блуду, что само по себе негоже для христианки, не говоря уж о невесте великого князя.

– Что ты несешь такое, дурья башка? Опомнись! – вскричал в растерянности митрополит, но, тут же поняв, что такими вещами не шутят, уже тише спросил: – С кем же она слюбилась?

– С одним из посольских, вестимо, и по ее воле. Помнишь, в Священном писании писано: «Нет ничего скрытого, что не открылось бы, и ничего тайного, что не стало бы явным». Вот я тебе и сообщаю это…

Предаваясь «умному деланью», технике исихии, что в переводе с греческого значило «безмолвие» или «молчание», Киприан не желал разбираться в подробностях светских мерзостей, и своих церковных хватало, но пастырский долг не позволял ему устраниться и требовал его вмешательства. Ввязываться в дела княжеской семьи ему особенно не хотелось… Ведь сказано в писании: не судите и не судимы будете. Как это сделать, русский архиерей не ведал, отчего мысли его мешались.

– Откуда тебе сие известно? – не желая верить услышанному, но догадываясь, что это не простая ложь, не выдумка воспаленного ума, а истина, спросил Киприан.

И тут же ему подумалось: «Нет, это, как ни странно, слишком похоже на правду, но меня не касается. Лучше бы он подумал о своей грешной душе, чем о всякой всячине. Впрочем, тем хуже для него, но он этого не понимает. Тут и свихнуться недолго».

Вислень каким-то чутьем прочел мысли своего собеседника и молвил:

– Терпеть не могу лукавства. Уж не обессудь, владыка. Я ведь сие не с ветра взял, верный человек принес!

– Что же, этот верный человек под скамьей лежал, пока княжна на ней совокуплялась?

– Сего не ведаю, только напраслину он не возведет, а ты честно исполни свой долг пастыря. Наставь заблудшую овцу на путь истинный, спаси ее от геенны огненной, и тебе воздастся за то… Коли же не способен на такое, то запрись и безропотно прими смерть.

«В последнем, может, Вислень и прав, но сил на это у меня уже нет. Да и какая у меня власть над великой княгиней? Окстись! Проще устроить второе пришествие Христово, чем вразумить бывшую язычницу и обратить грешницу на путь к истине», – в раздражении подумалось митрополиту, и в памяти у него пронеслись два его изгнания из Москвы при прежнем князе Дмитрии Ивановиче.

– Поклянись мне на Священном писании, что никому не скажешь о том, – потребовал Киприан.

Инок криво усмехнулся, положил руку на Библию, писанную по-гречески, произнес слова церковной присяги, поклонился и, опустив взгляд, выскользнул из кельи.

Только теперь Киприан понял, почему Михаил Александрович Тверской так взъярился на этого священнослужителя, к которому прежде не имел претензий. Правдолюбцев никто не любит, от них одни неприятности, а Евфимий Вислень к тому же никому ничего не прощал. Ужиться с таким мог лишь такой же, но где такого сыскать…

Невольно вспомнился разговор двух монахов, подслушанный им случайно на Афоне. Те говорили, что рыжая святая Мария Магдалина обладала особым даром исцеления хворых телом и духом. Именно ее полюбил Иисус Христос. Чернецы утверждали это, но не убедительно, что вселяло сомнения в душу.

Тряхнув головой, Киприан вознамерился продолжить прерванный Висленем перевод Григория Паламы, заточил очередное перо и открыл текст. Посидел над ним некоторое время и отложил в сторону. Настроение безвозвратно испортилось. Опять его охватили прежние сомнения в сыне Господнем. Природа Иисуса Христа, в котором божественная природа соединялась с человеческой, давно интересовала Киприана, и он пребывал от сего в неком сомнении относительно Бога-отца.

«Да, разве сие возможно и не противоречит природе христианства и Священному писанию? Неужели Иисус никогда не сомневался в своем Отце?» – иногда размышлял Киприан, но не находил на вопрос ответа. Кое-что оказалось трудно осознать и объяснить. Он старался обходить стороной эту тему, считая ее еретической. Лучше не касаться сего ни мысленно, ни тем более в беседе. Да и нужно ли кому-либо уразуметь то, что невозможно постичь… Как ни стыдно было в том сознаться, митрополит оказался не в силах преодолеть томление духа, что не сулило ничего хорошего. В конце концов Киприан пришел к выводу, что не способен преодолеть дьявольское наваждение…

Меж тем, любопытный служка, заинтересовавшийся приходом Висленя, подслушав разговор митрополита с иноком, заторопился на двор боярина Дмитрия Всеволодовича, по прозвищу Всеволож, участника Куликовской битвы, от которого получил тяжеловесную ганзейскую серебряную монету с наказом забыть обо всем и держать язык за зубами, коли не хочет его лишиться.

Служка обладал чутьем, которое часто подсказывало ему верные решения. Почувствовав недоброе во взгляде боярина и поняв, что вмешиваться в это не следовало, он призадумался, предчувствуя недоброе. Однако в конце концов посчитал, что ему это померещилось, и беспокойство к вечеру улеглось. Перед сном, как всегда, отправился в отхожее место, дабы очистить желудок, и оттуда не вернулся. Наутро его обнаружили в веревочной петле, висящей на стропилине. Отпевать самоубийц по христианским канонам запрещалось, и его предали земле за городом, как делают с иноверцами. Расследование не проводили – не такая птица, чтобы его смерть кого-то заинтересовала.

Через некоторое время после посещения митрополита Вислень отправил с оказией письмецо в монастырь Святого Николая в окрестностях Великого Новгорода с сообщением, что выполнил свой долг, а далее уже все в Божьей власти и от него не зависит. В тот же год в тверскую хронику нетвердой рукой летописец занес загадочную запись: «Женился князь великий Василий, у Витовта Софью взял, имеющую добрый нрав, но утробу ненасытную до блуда»[61]. Пером монаха водили мирские страсти, потому он изложил то, что считал нужным.

Несколько дней после беседы с Висленем Киприана мучили сомнения относительно полученных им сведений. В конце концов он прочел проповедь перед княжеской семьей о пороке блуда, чем удивил Василия Дмитриевича, который посчитал, что сие обращено непосредственно к нему за прежние грешки. По молодости, вернувшись из Орды в Москву, он баловался со служанками, а то и с боярышнями, но теперь, кроме Софьюшки, на других и не засматривался. Она одна – свет в оконце.

В свою очередь, великая княгиня невнимательно слушала проповедь митрополита, думая о чем-то своем, бабьем. При этом присутствовала и вдовствующая великая княгиня Евдокия Дмитриевна, которая, внимая святителю, посчитала, что ей следует поторопиться и женить второго своего сына Юрия, пока он не разболтался и не начал похаживать по девкам.

Вернувшись в свою келью, Киприан опять принялся размышлять о Марии Магдалине. Его занимала ее история. Она была свидетельницей воскрешения Христа. Некоторые из учеников Его называли Магдалину первейшим из апостолов, тринадцатым или первым из них по счету.

Тогда ей было около двадцати пяти, и она стояла у истоков христианства. Впрочем, она появилась в канонических евангелиях позже, а в апокрифах утверждалось, что она крестила людей и слыла более влиятельной, чем то отражено в канонических евангелиях. Согласно некоторым легендам, Иисус был так очарован ею, что целовал ее в уста, а после смерти Его она подняла знамя веры, но так ли это – никто доподлинно не ведал.

При становлении христианства Магдалине уделяли все меньше и меньше внимания. Утверждали, что она была то ли наложницей, то ли женой Спасителя и понесла от него дитя… Ни в одном из четырех канонических евангелий о ее блуде нечего не сказано, но, несмотря на это, падших женщин со временем стали называть Магдалинами, хотя церковь этого не признавала.

Посчитав, что своей проповедью он исполнил долг пастыря перед великим владимирским князем, Киприан успокоился, а Вислень через год преставился и был погребен на дворе Чудовой обители слева от входа в храм. Казалось бы, все шито-крыто, но ничто на земле не проходит бесследно…