В качестве самого общего вывода из изучения опыта взаимодействия художников и ученых можно заключить следующее: искусство может вдохновляться совершенно «нехудожественными» мотивами, а наука может действовать совершенно «ненаучно»[719]. Как именно на практике выглядели эти взаимные проникновения искусства и науки, было подробно описано в предыдущих главах. Отсылающие к послереволюционному контексту более конкретные выводы говорят о невозможности понять русский авангард в отрыве от его исторических связей с психофизиологическими исследованиями, и наоборот – нельзя говорить об одной, полностью идеологизированной советской науке. Как наука, так и искусство должны рассматриваться во всей их исторической многогранности, то есть необходимо изучать в комплексе их теоретические проекты и их практики. Только тогда можно судить о том, сколько идеологии требовалось и сколько теории продуцировалось в то время для продвижения научных проектов.

Но прежде всего исследование показало, что всякий раз практики применялись задолго до появления соответствующих теорий и определяли ход развития идей, вне зависимости от того, в какой области науки или искусства эти практики возникали. Так, все примеры указывают на уникальное использование художественных и научных практик для разработки социальных и гигиенических проектов. Искусство как практика было здесь больше чем просто искусством, оно служило средством просвещения, исследования, развлечения и манипуляции – всем тем же, чем могут служить и эксперименты. Научные эксперименты ставились если и не в совершенно свободном, то все-таки открытом общественном пространстве, имевшем мало общего с расхожими представлениями о налаженном исследовательском порядке. В этих взаимных проникновениях и пересечениях экспериментальных практик проявляется потенциал культурных проектов, которые никогда не обходятся совершенно без искусства и без науки, даже если их продукты называются потом психо- или культурными техниками.

Таким образом, концентрация исследования на экспериментальных практиках не просто позволяет нам открыть тот или иной новый аспект русского авангарда и советской науки. Вместе с обретением нового знания благодаря установленным взаимосвязям или новым источникам здесь прежде всего идет речь об историографической переоценке науки и искусства: русский авангард не являлся движением неосуществленных теорий и утопий – он был движением экспериментальных практик. Также советская наука не была сплошь идеологизированной. Она не шла «ложным» путем, а следовала логике практического внедрения, той самой логике, которая впервые именно в психотехнике обрела свою формулировку и свой метод: эта логика предполагала экспериментирование вне стен лаборатории; она предполагала реализацию в эксперименте теорий, которые, таким образом, не приходится подозревать в какой бы то ни было утопичности. Также она требовала применения экспериментальных практик в таких областях, где подобный подход был совершенно нов и потому крайне рискован; она требовала, чтобы в психологических практиках участвовали вместе с физиологами и психологами также и неспециалисты – художники, учителя, директора фабрик, адвокаты и т. д.

Таким образом, многократно упоминавшийся «советский эксперимент» превращается из затертой метафоры в научно обоснованную, технически последовательно осуществленную программу прикладной экспериментальной культуры, настолько многообещающую и нестабильную, что она была совершенно беззащитна перед любым вмешательством и случайностью, что и привело в результате к провалу множества проектов[720].