Уже в 1908 году Богданов размышлял над обменным переливанием крови и упомянул его в своем первом научно-фантастическом романе «Красная звезда», имевшем подзаголовок «Утопия»[577]. После того как противостояние Богданова и Ленина достигло своего апогея и последний начал писать жесткие критические отзывы[578], Богданов, возможно, отреагировал на свое незавидное политическое положение, перенеся свою концепцию коллективного социализма на страницы романа – и на Марс. Научно-фантастический роман стал альтернативной площадкой для реализации представлений Богданова о социалистическом обществе, которые он не смог осуществить в политической практике из‐за противодействия своего конкурента – Ленина: «‹…› для постановки опытов у меня никаких средств не было. Я решился высказать ее (свою идею. – М. Ф.) только в форме утопического предвидения, для чего воспользовался романом ‹…›»[579]. Соответственно, все, что он вложил в уста героя своего романа, звучит так же увлеченно и серьезно, как и собственный научный текст Богданова о переливании крови. Нэтти, врач с планеты Марс, объясняет несведущему гостю с планеты Земля новый метод «обновления» живых организмов посредством повышения качества и продолжительности жизни: «Вы знаете, что природа, чтобы повысить жизнеспособность клеток или организмов, постоянно дополняет одну особь другою. Для этой цели одноклеточные существа, когда их жизнеспособность понизится в однообразной обстановке, сливаются по два в одно, и только тогда этим путем возвращается в полной мере способность их к размножению – „бессмертие“ их протоплазмы». По аналогии с протоплазмой Богданов описывал и состояние сыворотки человеческой крови: «Мы же идем дальше и устраиваем обмен крови между двумя человеческими существами, из которых каждое может передать другому массу условий повышенной жизни. Это просто одновременное переливание крови от одного человека к другому и обратно, путем двойного соединения соответственными приборами из кровеносных сосудов. При соблюдении всех предосторожностей это совершенно безопасно; кровь одного человека продолжает жить в организме другого, смешавшись там с его кровью и внося глубокое обновление во все его ткани»[580]. И это обещание вовсе не было утопией, хотя и давалось оно на Марсе и на страницах романа. Точно так же как и в описании экспериментов в Государственном институте переливания крови, здесь Богданов остался реалистичным в пересказе своей методики. Когда речь зашла о возможности омоложения, его врач отвечает, что это «отчасти ‹…› не вполне [возможно], разумеется, потому что кровь – не все в организме, и она в свою очередь им перерабатывается. Поэтому, например, молодой человек не стареет от крови пожилого: то, что в ней есть слабого, старческого, быстро преодолевается молодым организмом, но в то же время из нее усваивается многое такое, чего не хватает этому организму, – энергия и гибкость его жизненных отправлений также возрастают»[581]. В отличие от некоторых своих современников, занимавшихся исключительно медицинской практикой, Богданов вполне осознавал ограниченность возможностей и рискованность своих экспериментов – хотя с их помощью он с несравненной отвагой осуществил утопический проект, превратив тем самым научную фантастику в научную реальность.

Потому в «Красной звезде» нас интересует не сомнительная научность описанных экспериментов, неизбежно возникающая уже по причине того, что их местом избрана планета Марс, – а равнозначность в описании конкретных, вполне реализуемых научных экспериментов и мнимых научно-фантастических проектов. Кажется, что Богданов не различает науку и литературу как две различные дисциплины, предполагающие различную постановку вопроса, разные методы и выводы. Вместо этого научно-фантастический роман и академический научный текст являлись для него двумя аналогичными жанрами, которые давали Богданову возможность для презентации своих и в том и в другом случае рациональных соображений. Единственное отличие присутствует между ними только на стороне реципиентов: читатель научно-фантастического романа не ожидает найти в нем реалистичную картину будущего. Спустя годы, когда уже вышел второй роман Богданова «Инженер Мэнни», в письме к Горькому Ленин заметил в тексте романа отвергаемый им «тот же махизм-идеализм, спрятанный так, что ни рабочие, ни… редакторы в „Правде“ не поняли»[582]. Что, однако, они должны были понять?

Богданов прекрасно понимал, что эксперименты по обменному переливанию крови, даже упоминаемые в рамках научного текста, будут вызывать упреки в утопичности, а потому предварил «Борьбу за жизнеспособность» следующими размышлениями: «Как бы ни судил будущий историк нашу стихийно-драматическую эпоху, – а его оценка, несомненно, во многом и глубоко будет отличаться от современной, – он, во всяком случае, отметит и признает одним из лучших проявлений культурного прогресса этой эпохи невиданную раньше смелость в постановке задач. ‹…› Задачи, самая мысль о которых еще недавно представлялась если не безумием, то утопической фантазией, теперь сознательно выдвигаются, начинают практически и научно разрешаться»[583]. В 1913 году он продолжал совершенствовать свой медико-экспериментальный подход и с каждым новым изданием «Тектологии» уделял ему все более и более важное место в этой главной для него теоретической работе: «…в первом издании своей „Всеобщей организационной науки“ я уже решился ‹…› предложить план опытов обмена крови»[584].

Наука тектология, название которой восходит к греческому τέκτων (плотник), представляет собой попытку обнаружить общие организующие структуры всех как органических, так и неорганических объектов и даже более того – всех феноменов материального и нематериального мира, а на основе этих общих организационных структур – разработать поддающиеся операционализации организационные системы. «Всё есть организация[585], – заявляет автор, – всякая человеческая деятельность объективно является организующей или дезорганизующей»[586]. Но это не означает, что «мы, люди, организаторы природы, себя самих», – нет, также и сама природа, и неорганический мир тоже являются организованными, а значит организующими[587]. «Организация» выступает здесь как бесконечный процесс, общий для всех форм жизни и способный выступать посредником как между идеями и опытом, так и между живыми и неживыми организмами, между людьми и вещами: «Так, исходя из фактов и из идей современной науки, мы неизбежно приходим к единственно целостному, единственно монистическому пониманию вселенной. Она выступает перед нами, как беспредельно развертывающаяся ткань форм разных типов и ступеней организованности, от неизвестных нам элементов эфира до человеческих коллективов и звездных систем. Все эти формы, в их взаимных сплетениях и взаимной борьбе, в их постоянных изменениях, образуют мировой организационный процесс, неограниченно дробящийся в своих частях, непрерывный и неразрывный в своем целом»[588]. Богданов привел примеры организованности всех областей жизни из самых разных естественных и гуманитарных наук и оправдывал свой подход его возможностями: поскольку возможно установить взаимосвязи между вещами из совершенно разных областей – это доказывает их единство, а значит это необходимо[589]. Этими взаимосвязями, порождающими или уничтожающими системы, являлись прямые структурные аналогии, соединения и разделения – так называемые конъюгации, ингрессии, дезингрессии и границы[590]. С их помощью Богданов препарировал мир, чтобы на следующем этапе снова слить в одно целое, синтезировать его в «действительное единство организационных методов», в некую метанауку, которая «в своих методах с абстрактным символизмом математики соединяет экспериментальный характер естественных наук»[591]. Говоря упрощенно – раз присутствуют взаимосвязи и различия между разнообразными множествами, значит, должны быть и общие методы. Как эти общие методы можно обнаружить, Богданов подробно объясняет в предисловии к немецкому изданию «Тектологии» 1926 года: «Задача сводится к минимальному числу наиболее повторяющихся элементов; из нее выделяются и отбрасываются многочисленные осложняющие моменты; понятно, что решение этим облегчается; а раз оно получено в такой форме, переход к более частной задаче совершается путем обратного включения устраненных конкретных данных»[592]. В результате появился управляющий механизм, который во всех процессах и научных дисциплинах в отношении всех веществ и идей приводил к наиболее общей степени организации: «Если система равновесия подвергается воздействию, изменяющему какое-либо из условий равновесия, то в ней возникают процессы, направленные так, чтобы противодействовать этому изменению»[593]. Есть ли, однако, назначение у этих самых процессов, имеющих отношение к возможным и реальным задачам, если последние выступают в качестве организационных?

Одним из организующих факторов тектологического метода являлся возраст. Богданов описал его в самостоятельной главе второго издания «Тектологии» 1917 года как «жизненно важный частный вопрос»[594], который, в отличие от всех остальных разделов, служил не иллюстрацией метода тектологии, а представлял собой пример ее практического применения. Если старость «есть частный случай общего организационного факта – противоречий системного расхождения, то вопрос может быть поставлен и тектологически»[595]. Таким образом, чтобы тектологически восстановить состарившийся организм, необходимо найти метод соединить организованные и дезорганизованные начала таким образом, чтобы добиться позитивного движения. Богданов обнаружил это соединение в конъюгации – понятии, позаимствованном им из биологии. Наряду с половыми конъюгациями он употреблял этот концепт и в смысле прямых физиологических конъюгаций, то есть пересадку органов и тканей, к которым относил также и инъекции кровяной сыворотки, и переливание крови[596]. Таким образом, Богданов в тектологии отводит центральное место обменному переливанию крови как практическому применению своей универсальной теории, и это практическое применение и становится оправданием ее существования: «Перенесение методов вполне объективно и непреложно доказывает возможность их развития к единству, к монизму организационного опыта»[597].

Монизм организационного метода отразился, с одной стороны, в широком наборе разнородных источников, из которых Богданов черпал подтверждение своим мыслям, а с другой стороны – в дисциплинарном разнообразии его деятельности: философии, политике, литературе, физиологии и искусстве[598]. При этом медицинская экспериментальная деятельность Богданова остается недооцененной, за исключением его заслуг как основателя до сих пор действующего Института переливания крови[599]. Научная литература редко уделяет внимание взаимосвязям между различными областями деятельности Богданова, что приводит к переоценке некоторых его отдельных проектов или даже к ошибочной их оценке[600]. Универсалистские притязания Богданова, наоборот, приглашают исследователя к тому, чтобы изучать его отдельные проекты вместе, обращая внимание на их внутренние взаимосвязи. Только рассматривая весь комплекс деятельности Богданова, можно обнаружить те ключевые импульсы, которыми он руководствовался на практике.

Кеннет Майкл Стоукс относит системную теорию Богданова к традиции западного скептицизма и рационализма, прошедшей длинный путь от эпохи Просвещения до социальных наук XIX века – позитивизма, марксизма, дарвинизма и монизма. Последний особенно важен в вопросе экстраполяции тектологической теории на экспериментальную науку: от монизма она унаследовала представление о мире как единстве опыта и неотделимости духа от материи[601]. У мониста Эрнста Генриха Геккеля Богданов позаимствовал даже название своего главного труда, «Тектологию», которую тот определял как «науку образования организмов из органических индивидуумов разного порядка». Вслед за Вильгельмом Оствальдом он развивал тектологию как метанауку, призванную объединить все отдельные науки и исходящую из представлений о вселенной как о проявлении энергии в разных ее формах[602]. Отсюда происходит широкое применение им понятия трансформации и убеждение, что в обществе царствует энергетический императив – тратить как можно меньше энергии[603].

У Оствальда, пользовавшегося в то время популярностью среди русских ученых, прослеживаются идеи, которые могли повлиять на развитие у Богданова интереса к рационально организованным обществу и науке и приведшие последнего к системным представлениям, соединившим его мировоззрение с верой в тейлоризм и физиологический гомеостаз[604]. Последний особенно важен для понимания экспериментов Богданова по переливанию крови и позволяет говорить о Клоде Бернаре, оказавшем значительное влияние на Ивана Павлова, как об идейном предшественнике Богданова[605]. Идеи Бернара не раз подвергались механистическим заимствованиям в России, а в лице Богданова он нашел последователя своих собственно холистических убеждений, в центре которых находилась теория milieu intérieur (то есть внутренней среды). Эта теория исходила из убеждения о наличии равновесия между внутренним миром человека и окружающей его средой, поддерживаемого автоматической регуляцией в человеческом теле жидкостей, газов и нервов, благодаря чему любое внешнее вторжение или влияние может быть снова сбалансировано[606]. Если это постоянство сохраняется и внутренняя среда нарушается только в отдельных местах и ненадолго, тогда как все остальное остается под контролем, то это значит, что все точные и отрегулированные процессы, протекающие в живом существе, доступны для понимания. Богданов же не только понимал человеческий организм через его внутренние механизмы регуляции; он делал нечто гораздо большее: он нашел практическое применение этому пониманию, достигнув при помощи обменного переливания крови осуществления обмена между несколькими внутренними средами, способного уравновесить и защитить одновременно многие организмы от негативных внешних вторжений. Остается только выяснить: от какого рода внешних вторжений Богданов старался себя защитить? Не от тех ли самых, что вынудили главного героя «Красной звезды», пришедшего в отчаяние от противоречия «между моей внутренней жизнью и всей социальной средой, на фабрике, в семье, в общении с друзьями», исчезнуть в конце романа?[607]

Для того чтобы осознать политические, социальные и философские проблемы Богданова, а также оценить его находчивость в области методологии, необходимо рассмотреть в связи с этим взгляды еще одного немецкого ученого – Карла Маркса. Русский социалист Богданов объединил в своем мировоззрении марксистскую теорию социальных изменений с биологическими теориями изменения и новой наукой психологией[608]. По мнению Георгия Гловели, современники Богданова опасались, что его тектология является попыткой заменить собой философию Маркса[609]. В отличие от Маркса, Богданов выводил разделение на социальные классы не из отношений собственности, а из различного уровня организационного опыта. В соответствии с этим классовые различия возникали для него не в результате революций, а вследствие воспитания организационных способностей различных частей общества. В отличие от диктатуры Ленина, Богданов планировал построить общее единство, способное само по себе преодолеть неурядицу Октябрьской революции. При этом он использовал понятие труда, для формулировки которого уже Маркс опирался на образ обмена веществ: «Труд – есть, прежде всего, процесс, совершающийся между человеком и природой, процесс, в котором человек своей собственной деятельностью опосредствует, регулирует и контролирует обмен веществ между собой и природой»[610]. Можно было бы подумать, что Богданов буквально интерпретировал Маркса, осуществив этот самый «обмен веществ» при помощи обменного переливания крови. Одновременно его обмен кровью отличался от марксистского понимания обмена веществ одним существенным моментом, гораздо более важным, чем все их сходства вместе взятые: «обменное» в схеме переливания крови у Богданова находилось в непримиримом противоречии с «диалектическим»[611]. Стоило кому-нибудь из современников Богданова обнаружить это противоречие, как его бы тут же изгнали за осквернение марксизма, точно так же как и героя его научно-фантастического романа выслали с Марса на Землю, где он вместо политики и науки посвятил себя своего рода тектологической конъюгации: «Бесспорно, любовь Нэтти была недоразумением, ошибкой ее благородного и пылкого воображения. Но такая ошибка оказалась возможной, этого никто не отнимет и ничто не изменит. В этом для меня ручательство за действительную близость двух миров, за их будущее слияние в один невиданно-прекрасный и стройный»[612].

Даже если автор претендует на открытие «общих механизмов разнородных явлений» и равняет «обмен мыслями» с «обменом крови» – оба процесса являются для него формами «жизненного сотрудничества двух организмов, взаимного пополнения новыми элементами жизнеспособности»[613], – от теоретических схем к экспериментальной практике лежит долгий путь. Богданов пробивал себе эту дорогу с помощью изучения медицинской литературы.