Владимир Винниченко.

Красавец, в белом воротничке, с взглядом, что словно говорил: “вот я, центр этого мира”.

Подбивался к ней. Нет, не просто кое-как — наступал, как павлин, распустив хвост. Слова сыпал красиво, руки жестикулировали, глаза светились.

Она выслушала, улыбнулась.

И отшила.

„Nie mąż, a nieszczęście.” — сказала себе. (Не муж, а беда).

Володя остался ошеломленный: кто-то может пройти мимо его роскошного хвоста.

А так кавалеров у нее особенно и не было. Киевские родственники из польской общины не унимались:

„No to kiedy w końcu? Ślub? Dzieciaki?” ( Ну когда уже? Свадьба? Детки?)

А нет откуда их, деток, взять. И с кем в брак стать.

Сама себе вынесла приговор: старая дева. Надо жить одной. Преподавать. Строить мир из книг и учеников.

Сделала ставку на образование и работу.

Первый опыт с мужчинами пришел так, как и должно было случиться: для себя. Тихо, спокойно, без драм. Еще одна жизненная наука, как экзамен, который сдала и закрыла.

Оля искренне не понимала, почему все так повернуты на любви. Чем оно такое особенное? Что здесь такого, чтобы ради этого терять голову?

NAJLEPSZY DRUH (1906-...)

*Лучший друг

Оле 21 г.

Не сложилось с браком, зато жизнь подарила друзей.

Лучший и ближайший. Максим Славинский. Блестящий ученый, литератор, переводчик. Красивый, умный, и, что самое важное, живой в разговоре.

Он приезжал из Петербурга, а в Киеве сразу становился центром культурного круга. Знакомил Олю с людьми, которых она разве в газетах видела.

Леся Украинка, Нечуй-Левицкий, Саксаганский, профессора, студенты с искрой в глазах. Литературные вечера у Ефремова и его жены Ониси — там, среди кофе и дискуссий, она начала чувствовать, что в Киеве ее мир шире, чем представляла.

И снова случился Володя.

Он подошел, с едва высокомерной улыбкой, и бросил:

— Я уже известный писатель, между прочим.

Оля глянула на него поверх очков.

— Очень рада за Вас, Владимире.

А про себя подумала: «Ага, известный, как бугай на ярмарке». Это была правда. Чего только не рассказывали девушки о его выходках. Оле влезть в это было не интересно.

С Максимом у них сложилась настоящая интеллектуальная дружба.

Не о постели. Он был женат. Правда, Оля никогда не видела его жену: та жила где-то за границей, и Максим лишь иногда туда ездил.

Жил на три дома: в Киеве, в Питере и где-то в Европе, изредка.

Но она всегда чувствовала, что он не одинокий. Кто-то есть. Оля не расспрашивала.

Их связь была другая. Духовная, идейная. Она могла оставаться у него дома в Киеве, даже когда его не было в городе: разбрасывать книги, пить и есть… Валяться в ванне. Но с ним было лучше: спорить до ночи, ходить без одежды, кидаться чем-то друг в друга. Но постели не было.

Они обсуждали идеи, политику, общественные изменения. Максим ценил ее мнение и доверял. Иногда открывал тайны, которые держал при себе годами.

Одного вечера он признался: был у Ларисы (*Леси Украинки) первым мужчиной. Как и она у него первой женщиной.

Оля слушала, молча держа чашку. Она почувствовала, что он действительно отдал ей что-то важное. Потому что кроме нее он того никому не афишировал.

Однажды Максим завел речь о парне.

— Двадцать девять лет. В Петербурге. В альманахе, руководит редакцией. Я его в свет вывел, — сказал он так, словно хвалил племянника.

— Мы с ним живем. Уже четыре года.

Звучало оно как семейное. Как в селе: «все вместе, хозяйство ведем».

— Из парня будут люди, — подытожил Максим, как староста мог бы говорить о парне на выданье. — Если, Олюню, ты согласна, я вас познакомлю.

Это действительно было похоже на сватовство. Только в киевском обрамлении: книги, альманахи, политика — но под тем же сельским углом. Вышитого рушника на шее и крайки на поясе не хватало до кучи.

Олюне даже почудился запах ее села под Прилуками. С чесноком и тертым ступкой маком в дымленой макитре.

Не отказала.

Мыслям Максима она верила, а в самой его интонации уже было что-то такое, от чего сердце колотилось быстрее.

JUŻ ZASWATANA

*Уже засватана

1908 г.

Киев, Крещатик 15

Кафе “Семадени”

Киевская весна.

Цветут вишни.

Оля сидела в «Семадени» на Крещатике.

Гам, дым. Военные. Паненки.

Влюбленные пары.

Она оделась.

Тонкий плащ, платье, черевички с блеском, шляпка, что немного сползала набок. Она медленно пила кофе, слушая гам улицы сквозь открытые двери.

И вдруг в кофейню вошел Максим.

Высокий. Тонкий. В клетчатом костюме и шляпе. С тростью.

Как всегда, с улыбкой, что могла разогнать любую усталость.

Рядом шел молодик. Уже не юноша, но еще не совсем зрелый мужчина. Выглядел меньше, чем на 29. Русый. В песочном костюме. Что-то шептал Максиму на ухо, держался немного несмело.

Максим сразу заметил Олю. Его улыбка развернулась еще шире. Он бросился к ней, наклонился, обнял, засыпал поцелуями в щеки, снял шляпку, целовал в волосы, так искренне, что вся зала обернулась. Оля почувствовала его типичный запах. Кофе и табак.

А потом молодик, словно ждал своей очереди, из-за спины вытащил букет. И еще бонбоньерку. Подал оба подарка вместе: неловко, с жестом, в котором было что-то отработанное. Но искреннее.

Расшаркался. Пригладил рукой волосы.

Оля смутилась. Улыбнулась, чтобы скрыть, как ей стало не по себе.

— Курва мать, Максим… Что это такое? — почти вслух.

— Это Симон, — ответил Максим. Сказал так, словно делал официальное представление. Как старший брат, что ведет жениха.

ЭПИЛОГ. ROZŁĄKA WZMACNIA MIŁOŚĆ

*Разлука укрепляет любовь

Август. 1918 г.

Константиновская военная школа.

Печерск.

Б-р Леси Украинки, 25

Сейчас Лицей Богуна.

Помпезное здание. Башни и колонны. Для Симона тюрьма.

Иронично. В свои 53 дня на посту министра он здесь открывал украинскую военную школу. Выступал перед юношами. А сейчас заключенный.

Среди немцев.

Олю пустили на третий день.

Стража ее внимательно осмотрела: а вдруг притащила оружие. Или взрывчатку.

Но нет.

Молодая, опрятная, в светлом платье. Миловидная, ласковая в разговоре. Улыбается, отвечает немецким.

Ей отдали честь.

Сумочку проверили.

Ничего лишнего. Хлеб, сыр, яблоки.

Кувшин с водой.

Сигареты.

“Чисто”.

Камера Симона — это кабинет.

Письменный стол, диван.

Книжные шкафы. Полные литературы.

Умывальник и туалет.

Газеты можно, но с опозданием. Разрешено выходить во двор с караульным, гулять, может читать и писать.

Статьи о Франко, о Шевченко пропускают.

Цензура.

Имеет свободное время. Давно такого не было.

Начал переводить.

Учебники по военному делу. Немецким и французским. На родной.

Весь стол в книгах.

Стопами.

Тетради. Листы.

Оля проходит со стражей.

Предупреждает.

— Я остаюсь на ночь. С моим мужем.

Караульный смотрит. На Симона.

Тот поднимает голову от писанины.

— Bücher … ein Weib … was vermag ein Mann mehr zu seinem Glücke begehren?

(нем. Книги… женщина… Что еще надо мужчине для счастья?)

Двери за Олей закрываются.

Тишина.

ПРИМЕЧАНИЕ. Аж до ноября Симон сидел здесь, на Печерске. Не в тюрьме. Никаких обвинений ему предъявлено не было.

ПРИМЕЧАНИЕ. До украинизации школы, которую провел С.Петлюра, здесь готовили русских офицеров. Белую гвардию.

Особенно примечательно, что эту школу с отличием окончил Антон Деникин.

Также среди выпускников украинцев:

Евген Маланюк. Поэт.