Выдохнул. И таки достал то, ради чего мучился.

Лицо еще красное.

Уже начало набухать в точках ударов.

Мешок.

Груши.

— Я же говорил… привез. Поездом. Для нас. С моего Бахмута, — прошептал.

Выглядело глуповато.

Словно школьный жест.

А ведь он и был.

Только же окончил гимназию.

Это и была вся их дружба и юность.

Разложили груши на ящиках.

Симон залез на фанеру.

Никита покачал головой.

Самая мысль о сидении резала болью.

Притулился к стене, держа грушу в ладони, словно доказательство, что еще может что-то держать.

Грызли, сок лез по ладоням, капал на подбородок.

Смешно, беззаботно.

Симон вдруг засмеялся.

Впервые после всего.

Смех растворялся в этом полном хаосе и несправедливости.

Груша стала символом.

Их уже втянули в грязь, в темные дела, в боль.

Но они еще были дети.

Еще живы.

Держались один за другого.

V. F#CKING GENIUS

Володя, 20 г.

Елисаветград, 1900

(После отправки повести Чикаленку)

Володя знал: Бог дал ему тело. Средний рост, крепкая “натура, как у того тура” (*цитата В.Винниченко о себе).

Лицо очерченное. Выразительные скулы. Темные живые глаза. Волосы жесткие, непокорные. Подстриженные, стояли дыбом. Отросшие ложились как надо, без усилий.

Но больше всего — руки.

Не лопата, не мужицкая лапа, а мужская, мужественная, но одновременно почти художническая кисть.

Из-под белого манжета выбивался темный пушок, заходил немного на ладонь, и с часами на браслете это манило взгляд. Он это видел.

На всех фото всегда руки.

Бог словно вручил ему ключи к желаниям.

Ему было, чем.

Володя не имел сильно с кем сравнить, но от женщин, которых брал, понял, что все хорошо.

Хотелось постоянно.

Но в 1900, в свои 20, он был сам.

Только тетради, книги, рука.

Еще одно.

Физиология Володи работала так, что мог гнать без конца. Час, два — как машина. Но финиш приходил только тогда, когда в голове выныривал S. Иначе напрасно.

Хоть с кем, хоть как.

Без S часами. С ним мгновенно.

И что главное, S это знал.

Володя ему сам это поведал.

В такой длительности были преимущества. Но надо было учиться с этим жить.

Володя еще не умел это скрыть.

Нужен был время.

И практика.

Парадокс: сила от Бога, но ключ к ней в руках S.

Недавно он хотел быть художником-импрессионистом. Но S показал, что его картины ничего не стоят. Одновременно дал другой путь.

Теперь он стремился стать писателем. Снова с S.

Иначе не выходило.

Вместе составили первую повесть. Назвали ее “Красота и сила”.

Весной он отослал повесть Чикаленку. Ждал. Представлял, как тот будет впечатлен. Но ответ не пришел. Ни слова. Глухая тишина.

Камень в груди. Наверное, текст мертвый. Никому не нужный. И он, Володя, бездарь.

Жизнь шкереберть.

Все кончено, хотя ему только двадцать. Наложить на себя руки.

Зачем такая жизнь?

Вступление в университет не радовало. Киев — это просто место, где можно спрятаться от родителей.

Вывернул это в письме к S. Долго. Детально. Потому что кому еще, как не парню-незнакомцу, который все о нем знает.

Мог лежать в своей осточертевшей комнате целыми днями.

Книжки, тетради, окно настежь.

Стук.

Почтальон.

Конверт.

Письмо от S.

Володя провел пальцами по бумаге. Поднес к носу.

В который раз пытался ухватить запах.

Того, кого он не видел.

S как всегда. Жесткий, холодный, насмешливый. Крестовые T.

Слова — что те лезвия:

“Ты гений. Просто еще не оценили.

Восстанови жажду через похоть.

Pur’ art: ничего не чурайся.

Не сдерживайся.

И пиши мне.

Подробно.

О каждом.

Это тебе и лекарство, и материал для письма.”

Шок.

S предлагает такое грязное? Издевательство.

Но ведь это их игра.

“Ты ведешь, я ловлю”.

Вызов.

Если Володя откажется, всему конец.

S стал смыслом его жизни.

Написал ответ: согласие.

Полтава, главпочта.

До востребования.

А потом дошло:

теперь S будет не только в его воображении и оргазмах.

Он поселится и в его текстах.

Ловушка захлопнулась.

ПРИМЕЧАНИЕ. История великого писателя началась с пометки в врачебной карте.

О выдающихся “специфических” данных, обнаруженных при осмотре.

Николай как раз выискивал таких парней. С образованием, внешностью и такими “данными”.

WONDER WOMAN

Июль 1918

День до заключения.

“Замок врача”. Маловидимирская, 60. (Сейчас Гончара).

Квартира Симона.

Лето душило.

Раскаленная кухня. Глухая тишина.

Оля сидела на стуле, погрузив ноги в тазик с льдом.

Без платья.

В нижнем. И то липло.

В их доме есть целый блок с замороженной водой. На лето его запускали.

От движения пальцами льдинки стукались, а вода хлюпала.

Дверь скрипнула.

Мужчина.

Молча подошел и стал на колени.

Наклонился. Погрузил голову просто в холодную воду. Лед задзвенел, брызги рассыпались на пол.

Оля вздрогнула. Дернула ноги вверх.

Симон оказался ей между колен.

Стул закачался.

Оля схватилась обеими руками за сиденье, чтобы удержаться. Напрасно.

Мужчина мигом схватил ножки стула и крепко втиснул его в пол.

Его ладони легли поверх ее.

Зафиксировал.

Стул стоял неподвижно, как прибитый.

Поднял голову.

Капли стекали лицом.

Посмотрел на нее.

Снизу.

Поцеловал ее пятки. Левую. И правую.

Как самое дорогое в мире.

“Nowa sztuka” (польск. новая пьеса) промелькнуло у Оли.

— Только от тебя сейчас все зависит, — сказал тихо.

“Уже в который раз”. — подумала Оля.

ПРИМЕЧАНИЕ. Перед “Замком врача” (Домом Лапинского) и сейчас есть комплекс одноэтажных служб (дворницкая, сараи, ледник, прачечная). В эпизоде лед Оля брала именно в леднике (климат контроль той эпохи).

#30. Арест

ПРОЛОГ. JEDNEJ POLE, DRUGIEMU WOLA

*Одной поле, другому воля

Июль 1918

День до заключения.

“Замок врача”. Маловидимирская, 60. (Сейчас Гончара).

Квартира Симона.

Мокрые кафели холоднее воздуха. Окно настежь, прозрачные занавески качаются от сквозняка.

Оля достала ноги из тазика, вытерлась небольшим грубым полотенцем. Бюстье, белые панталончики липли к телу. Она поднялась, взяла тазик, на ходу обула тапочки.

Тяжело вздохнула. Дернула плечами. Подошла к мойке. Перевернула тазик. Чистая вода плюхнула, куски льда звякнули об эмалированное железо, загремели и затихли.

— Завтра меня заберут. — хрипло сказал Симон.

Жара мучила. Он поднялся и начал раздеваться.

— Ты единственная будешь иметь право приходить. Как жена. Ежедневно.

Он стянул пиджак, расстегнул рубашку.

Оля села на стул. Обхватила себя за коленки. Внимательно следила за каждым его движением.

— Ты станешь моим окном. В мир. Наружу. Больше никто. Гетман обещал.

Рубашка падает на пол. Он разулся, стянул штаны. Побросал все. Хаотично. На кучу. В своем стиле. Оля кивнула.

— Запомни. Ты никого не ищешь. Все, кто надо, будут знать, где ты. Сами придут. Ты ничего не пишешь. Только запоминаешь.

Скинул нижнее.

Голый. Ложится на кафель, раскинул руки и ноги. Холод берет тело, он наконец немного остывает. Однако и лицо уже почти высохло, только чуб еще мокрый от погружения в воду.

— Лесю отдашь через Василия. Жить будешь не дома. Меняй места.

Пауза. Посмотрел на Олю. Она выглядела растерянной. Куда он снова ее втягивает?

— Симоне. Что мне делать, как что-то случится? Я же буду совсем одна.

Тот смотрел в потолок и о чем-то напряженно думал.

— Oluńciu, nie bój się. Niedługo wróci Maksym. Wszystko będzie dobrze.

(Олюньцю, не бойся. Скоро Максим вернется. Все будет хорошо).

На нее это не подействовало. Видно было, что и он ни в чем не уверен. Ей даже думать не хотелось, что с ним могут сделать в тюрьме.

Но и это было не все на ее голову. Симон с потолка перевел взгляд на нее. Прищурился.

— И еще. Ты останешься на ночь. Иначе не объяснишь, чего ты ежедневно там. Гетман играет в джентльмена. Не пойдет против страстной любви. Как наша.

Олю пробило. Она начала хохотать.

— Kurwa mać! Ależ sobie chłopa znalazłam!

(Вот я себе мужика отхватила)

Идет за решетку, а думает о страсти. Да мне все женщины Печерска завидовать будут.

Вдруг остановилась. Притихла.

— Ты же не забыл. Еще две недели лечения.

Я не могу. Matka Boska… o czym my w ogóle gadamy?! (О чем мы говорим?)

Тебя же могут там убить.

— Ничего. Это не главное. Poczekam, Oluńciu. Wystarczy, że poleżysz obok.

(Я подожду. Олюньцю, хватит, что полежишь сбоку).

Оля замерла. Завтра. Она может его потерять. А больше никого у нее нет. Всхлипнула.

Стала. Подошла. Легла на пол рядом, на бок. Панталончики скомкались. Одну руку себе под голову, другой начала крутить прядь мокрых волос на его лбу.

Олины глаза стали совсем влажные. Симон повернулся головой.

— Не думай об этом. Вылечись. Просто будешь рядом. Спать и все.

Оля прошла по нему взглядом. Острые ключицы. Ребра торчком. Колючие колени. Светлый пух возле пупка. Улыбнулась.

— A cóż to jest? (А это что?)

Симон не растерялся.

— Это моя несокрушимая любовь к тебе, святая женщина. Видишь.

Олю распирали сразу два чувства. Смех и щемящая боль за того единственного, которого завтра не будет рядом.

За окном сорвался ветер. Занавески затрепетали. Рамы хлопнули. Через окно в комнату прыгнул Марек. Наглая рыжая задница.

Стал между ними, мордочкой к Оле. Хвост доверху. Знает, падлюка, кто первый не выдержит и даст жрать.

Но рыжий волосатый задок с яйцами уперся просто в лицо Симона. Тот смотрит на кота. Тихо, с полуулыбкой:

— Да, Мареку. Я знаю. Trzeba być facetem. (Надо быть мужиком).

Оля поднялась и устроилась ему между бедер на скомканные колени. Улыбнулась.

— Не facetem. Целым, kurwa mać, атаманом.

Наклонилась. Поцеловала. В плечи.

Левое. Правое.

Взяла его как всегда, обхватила руками и ртом. Симон закрыл глаза от удовольствия.

I. DO ODWAŻNYCH ŚWIAT NALEŻY

Отважным принадлежит мир

27 июля 1918. Киев. Большой зал Сельскохозяйственного общества (т. н. Централ)

Киев, Крещатик, здание разрушено.

Лето душило.

Горячий воздух тек по спинам. С отчиненных окон тянуло пылью и солнечным жаром. В первых рядах мужчины нервно курили. Женщины махали платочками.

Симон вышел за трибуну, зал словно поднялся за ним.

Вышиванка с красными, словно кровавыми, цветами, как флаг. Чуб зачесан, но прядь упорно падала на лоб. Он не откидывал ее. Как знак непокорности.

Руки легли на край трибуны. Миг тишины. Даже муха, что кружила возле люстры, остановилась.

— Как говорил Фридрих Райффайзен: “То, что одному не под силу, многие могут сделать”.

Голос был низкий, ровный.

— Мы должны вытащить наше дело из трясины. Земли тех, кто до сих пор видит себя гражданином России, должны принадлежать Украине. Не чужакам. Нам.

Зал загудел. Кто-то зааплодировал, женщины смахнули слезы.

В углу, развалившись при оружии, сидел Никита Шаповал, улыбался криво. Курил. Рядом Николай Михновский. Следил внимательно, не моргал, оценивал каждое слово. Шаповал подсунулся и что-то тому зашептал.

Симон говорил дальше, простыми фразами, которые ложились тяжело и точно:

— Это не война против собственности. Не война против хозяина. Это борьба за справедливость. И я вам говорю, мы вернем себе право на эту землю, даже если придется отдать последнее.

Двери открылись.

В зал вошла стража.

Шум утих. Они шли к трибуне.

Симон не отступил.

— Я говорил, и скажу еще раз: мы вернемся. И вы еще услышите меня. — Голос гремел так, что жандармы должны были дождаться паузы.

Взяли его под руки, щелкнули кандалы. Симон не сопротивлялся.

Отошел от трибуны.

Шаг за шагом, словно шел в процессии.

Женщины в зале плакали.

Мужчины молчали.

Кто-то сжимал кулаки, кто-то опускал глаза. Кто-то крестился.

Симон. Как святеник. Мифотворец.

В кабинете Гетмана

Того же дня по ужину Скоропадский получил сводку.

Взглянул, сморщил лоб, брезгливо бросил бумагу на стол.

— Хотел посадить политика, — сказал тихо, зло. — А получил святого.

В прессе

На следующий день газеты пестрели заголовками.

«Петлюра призывает против частной собственности!»

«Виступ про землю — социалистический заговор?»

«Петлюра хочет отменить помещичьи права!»

Газеты ревели хором.

Каждая свой тон.

Кто-то — фанатик.

Кто-то — мученик.

Но имя всегда одно.

Петлюра.

Миф уже работал.

ПРИМЕЧАНИЕ 1.

Фридрих Вильгельм Райффайзен (1818 – 1888) — нем. бургомистр и пионер кооперативного движения. В его честь были названы несколько систем кредитных союзов и кооперативных банков; автор идеи сельских кредитных касс.

ПРИМЕЧАНИЕ 2.

Центр. Укр. С/Х Кооперативный Союз (Централ) — осн. в Киеве в январе 1918 года с целью объединять с/х общества и кооперативы, организовывать поставку орудий, машин, и организованно вести сбыт с/х продуктов.

М. Шаповал был в составе руководства. Централ ликвидирован с оккупацией Украины совками.

II. JAK RYBA NA WĘDCE

Как рыба на удочке

Липки, перекресток Институтской/Левашовской (сейчас Шелковичная)

№ 18-20/8.

Резиденция Гетмана П. Скоропадского.

В дворце черный траур. Малый сын Гетмана умер, Павел Павлович. Было три года. Только же недавно поселились. И трагедия.

Жена в трауре. Дети в трауре.

Черные шелковые ленты розами на лацканах.

Тишина в коридорах невыносимо гудела, выжигала само нутро.