Знаю-знаю. Это тоже.

Если не целибат и не в рясе — то “Плодитесь и размножайтесь”. Без упину.

Представьте. Я же не видел мать без дитя.

Или внутри. Или на груди. Повсеместно.

Семеро нас, малых, выжило, двое нет. Сколько было нерожденных — не ведаю.

Дом маленький. Вечером после молитвы.

Ежедневная программа с антрактами.

Родительские ласки… (Чтобы мы привыкали). Спасибо за образование.

Папа занимается извозом. Держит несколько экипажей, которые развозят пассажиров по Полтаве.

Володя. Он теперь решил, что я ему обязан. Пусть подождем немного.

У меня даже фамилия со значением

От «петля». На Пасху приезжал дед и рассказывал о казаках. И нашего пра-пра-, который выпутался из петли. От того и фамилия. Этот номер — ежегодно. Выучил наизусть.

Ладно. Всякое видел. Всякое уже было. Без денег могу. А без воли — нет. Рабов в роду не было.

Володя этот. Говорят все, что гений. А вы тоже такого мнения?

Здесь, во Львове, например. Профессор Грушевский: “Симоне, Чикаленко меня лично просил за него. Такой простой, талантливый парень, надо помогать земляку.”

Помогу. Только этим и займусь. Больше же нечего делать.

Хотите послушать о “Львов — украинский Пьемонт?”

Или о кофе?

Или интереснее то, что было в сортире?

Я же просил о помощи. Вызвать врача. Он меня не понял. Не слышал моего «Отцепись!». Просто тащил, как вещь. Это было гадко. Я это запомню. Я умею помнить.

Очнулся. Вижу, уже у него дома. Под чем-то. Что-то мне кололи. Голова плыла.

Вы бы что делали?

Ахаха. Ну я знаю. Вы ждали. Сейчас он расплющит глаза и… Нет.

Я сыграл роль. Я же актер вообще.

Я хорошо играю. Как надо. В семинарии постоянно на сцене. Спектакли наши были… ого-го. Даже Джульетту могу.

Научился разными языками. Греческий и латинский в семинарии. Французский учу. Немецкий уже знаю. Потому что война близко. Чувствую. Пригодятся.

И в библиотеке беру, и покупаю. Книжки об ораторском искусстве. Учусь держать публику. Мне надо. Сейчас я только пишу статьи. Выходит так себе. Если честно.

Но это же начало?

А скоро они будут стоять и слушать. Меня.

А Франко… Божество в моем пантеоне. Сразу за Шевченко. Но того я уже не мог застать. Хожу к ним в усадьбу. Бывает, сидим до утра. Он же не ко всем так. Мне повезло. Кстати, один знакомый говорит, его отец дружил с Шевченко. Думаю, врет.

Володе сам Франко неинтересен. Он хочет рецензию. Признание великого писателя. Знатока душ и мастера слова. А еще лучше, две рецензии.

У меня есть цель. Я знаю, чего хочу.

Сейчас я в соцпартии. Других все равно нет. Партии — это пыль. Михновский мне такое говорил. И ушел из нашей когорты. Высшая цель: украинское государство. Будет надо, умру для этого. А пока должен играть. Чтобы выжить.

Да, политика поперла. А терпите. Потому что это тоже важно для сюжета.

Харлампиевич (Чикаленко) может, возьмет меня к себе в редакцию. Буду журналистом. Но путь к нему лежит через Володю. Писателя-гения.

Почему я улыбнулся? Потому что я уже, в 25, пишу неплохо. Verba volant, scripta manent. По крайней мере Франко так говорит.

Толстяк. Мне же нельзя смеяться. Один зуб — сколотый. С драки. Еще в школе. За малых, которых лупцевали старшие в бурсе. Я защитил. Назвали меня “еврейским отцом”. Их все били. А я защищал.

Не могу стерпеть, когда обижают слабых. Во мне что-то ломается, как слышу писк беззащитного. Даже зверя. А как это ребенок — то все. Больше себя не контролирую. Зло надо ломать. Прямо, резко, без промедлений.

До сих пор не отпускает.

Симоне, вытряси это все из головы.

Придумал себе долг. И это “нечужие люди”. Пусть забирает. Деньгами. Твое счастье, что я был без оружия.

Хочу есть. Но я могу только влить в себя то, что хлюпается в моей походной манерке.

Нащупываю в кармане еще кое-что — засаленный бумажку. «Ну что, когда идем к Франко?» От этого почерка меня уже трясет.

Знаю его, как облупленного. Будет ему. И Франко. И рецензии.

Как там у нас в семинарии говорили.

Володя. Клянусь тебе всеми святыми всех святых престолов: ты у меня получишь такое Золотое копье, что сто лет не забудешь.

Плюнул. На снег. Я дома.

Дочитали скучный монолог.

Держитесь.

Дальше будет интереснее.

P.S. главный герой должен представиться.

#4. Вилла. Франко

I. ПАНИ ФРАНКОВА

Январь 1905 г.

Львов, ул. Понинского (ныне И.Франко) 150-152

Сейчас в доме Музей.

Улица Ponińskiego дышала январской зимой: скрипучей, терпкой, напряженной. Снег трещал под ногами. Перед черной кованой калиткой виллы, построенной в швейцарском стиле, Симон на миг остановился.

За забором от Франко жил тот, кто имел ключи от Киева: Михаил Грушевский. Франко возвел виллу на его садовом участке, потому что профессор сам предложил стать соседями.

Усадьба была новая, лишь несколько лет как построена. Возвышалась на Софиевской горе, молча и гордо.

Симон вынул серебряные карманные часы с черным вензелем S.P на крышке глянул на стрелки и скривил губы.

Его взгляд был холодным, словно мороз над прудом. Володи нигде не было видно.

"Опоздает. Йолоп. Вот так ему оно надо."

Одним движением открыл калитку и переступил порог. В доме было прохладно. Единственным теплым местом была столовая.

— Прошу вас, мой милый Симоне! — голос пани Франковой окутал теплом, но в нем жила легкая тоска.

Он поклонился глубоко, без никакой поспешно выученной суеты. Легким прикосновением взял ее руку, и так же легко, без тени фамильярности, коснулся ее губами.

Глаза поднял полувзглядом, а улыбнулся уголками, изысканно, словно выполнял древний ритуал.

— Пани Франкова, прошу принять этот маленький гостинец, — промурлыкал он, протягивая жестяную коробочку, украшенную пухлыми ангелочками в белых перьях с арфами в руках. — На память о нашем Рождестве.

Пани вдохнула аромат и на минутку действительно улыбнулась тепло.

— Такой уже вы красивый кавалер... Словно львовяк настоящий!

А в глубине ее улыбки дрожала тоска по родным краям.

— А на Полтавщине — там другое небо. Другое сердце, — сказала она.

— Там, где корни, — тихо отозвался Симон. — Ваше и мое.

В доме было теплее, чем снаружи. Он разделся непринужденно. Каждое движение было контролировано, словно хорошо выученная роль: темно-серый жакет, камзол цвета черненого серебра, что так подходил к его пепельным волосам, узкие штаны, модные ботинки.

Пани Франкова устроилась рядом с чашкой herbaty z liści malin в руках, окружила его запахом лета.

— Такой файный образованный хлоп... А не имеете какой кобиты, пан Симоне? — спросила она, тепло и с ноткой материнской заботы.

Симон вежливо улыбнулся. Легким, машинальным движением смахнул прядь волос назад, поправил очки.

В голове промелькнуло:

“И снова этот вопрос. Какое пани дело, с кем я на постели? Рано еще.”

— Не имею, пани, — вежливо ответил он вслух.

Ольга наклонилась ближе, приглушая голос:

— Неужели ищете какую-то революционерку?

Симон на миг задумался, и на его лице мелькнула глубокая тень. Здесь во Львове он действительно был одиноким. Никого не было. Разве разовые.

— Нет. Найду такую, как Вы, пани Оля. С нашей Полтавы. С сердцем. С силой.

А в душе стучало:

"Кто меня примет со всем? Жандармы на хвосте, чужие документы… Если даже найду кого-то, не смогу жениться потому что документов нет.”

Пани засмеялась:

— Возьмите еще конфитюру из полуниц!

Симон принял маленькую баночку, спрятал ее в портфель осторожно, словно это была реликвия.

Теперь уже Симон достеменно знал: Володи не будет.

А тогда дверь гостиной взорвалась движением.

ПРИМЕЧАНИЕ. Ольга Хоружинская, из шляхты, из Полтавщины. Познакомилась с Франко, когда тому было 29. С.Петлюра женится на Ольге Бильской, из шляхты, из Полтавщины. На момент встречи ему будет 29.

О. Хоружинская не была принята галицкой общиной, ее звали “москалькой”. При этом была активной, издавалась. В т.ч.перевозила запрещенную литературу на Надднепрянщину.

II. ПЕТРО

В комнату влетел Петр Франко — худенький, похожий на мать, с растрепанными волосами и огромными светлыми глазами, что ловили каждое светло.

— Пан Симон! — воскликнул он, кидаясь к гостю.

Симон успел лишь снять очки и поставить их на стол. Вмиг изменился. В глазах появилась тихая, серебристая теплота.

— Осторожно, Петрусь, — улыбнулся он, ласково.

Петр обнял его крепко, искренне, с той детской доверием, что ее не купишь.

На пороге стоял сам Иван Якович, молча наблюдая.

— А вы когда-нибудь стреляли? — выпалил Петр.

— Только словами, парень, — улыбнулся Симон.

— Но война будет? Пан Владимир, Шухевич, говорил, что непременно.

— Да. И революция. И снова война. — заверил парня Симон.

— А вы, пан … воевать будете? — Петр притих. Светлые очища блеснули.

Симон на миг страшно театрально насупил брови:

— Будешь слишком много знать — рано состаришься!

Петр рассмеялся.

— Но ты, Петрусь, будешь летать! Это я тебе говорю.

— Летать?..На чем? — шепотом переспросил Петр.

— Сам решишь, и мне расскажешь! — подмигнул Симон.

Франко за спиной буркнул:

— Ну ты, Симоне! Крылья малому пришиваешь.

— Львов будет Украиной? — выпалил Петр еще.

Симон медленно кивнул:

— Львов и так Украина. Просто не все еще об этом знают.

Малый ничего не понял, но остался впечатлен.

МОНОГРАФИЯ. П. Франко 1.12.1918 г. организовал первое в ист. У. воен. летунство (авиацию) ЗУНР. 50+ боевых вылетов. 1919 г. гл. Директории УНР С. Петлюра присвоил П. Франку чин полковника и вручил именную шаблю (имов. еще револьвер).

ПРИМЕЧАНИЕ. 1911 г. студенты П. Франко и Иван Чмола основывают ПЛАСТ. Е. Коновалец и И.Чмола в Киеве — фундаторы С.Стрільців, под патронатом С.Петлюры.

ПРИМЕЧАНИЕ 2. И.Франко будет похоронен в раритетной вышиванке В. Шухевича.

III. ФРАНКО

Малый исчез.

Начался взрослый разговор.

— Симоне, что расселся. Давай, веди за собой. Хотя бы меня. — прогремел классик.

Они прошли в кабинет. Симон держал дверь, закрыл их за Франко. За ними в кабинет забежал рыжий кот.

“Это мой врач, Мурлика”, говорил Франко каждый раз. Рыжий к рыжему.

Кабинет пахнул деревом, бумагой, пылью старых изданий. Лампа на столе проецировала хаос рукописей.

Франко присел за стол:

— А где твой друг? — спросил почти весело. — Тот бесценный неограненный диамант, которого хвалил Грушевский, а Чикаленко слезу пускал?

Симон улыбнулся уголком губ. Промелькнуло в голове: “Тот “друг” в штаны напудил. Страх, что кто-то увидит его естество, оказался сильнее, чем стремление рецензии. Позорище”.

— За меня Грушевский тоже скажет. И Русова. Друг мой страдает, я думаю. В веселой компании, с лярвами. — добавил парень.

Франко, еще не успев сесть, машет трубкой:

— Бес с ним! Пока не начали… Ты же, Симоне, знаешь того недоумка?

Симон спокойно:

— Какого именно?

Франко, хмыкнув:

— Да с кем же еще? С Максимом тем проклятым, Славинским!

Симон уголком уст:

— Знаком, но то только будущая работа, если повезет. А что?

Франко сел за стол. Рыжий хвост прыгнул ему на плечи. Иван Якович разводит руками, иронично:

— Дай ему пинка по заднице… оно с дурацкой на всю голову. Лесю потерял! Столько лет прошло по нему — сама шелупонь около нее. Говорил ей: один Максим стоит. А он, десять лет к ней что… Весну они стояли и слушали…

Кот на плечах внимательно смотрит на хозяина. Тот стучит кулаком по столу, сердито:

— А теперь она вообще вчепилась в того Квитку паскудного. Господи, слезь да посмотри!

Симон ровно, словно ставя противовес:

— Видел Максимову жену. Годная.

Франко вздыхает, но еще раз рубит:

— Может и так, может и так… Но Лесю потерять — что об дуб головой. Не забудь, Симоне: скажи ему, что он козел.

Симон кивнул и засмеялся, передаст непременно, если увидит, или в Киеве, или в Питере.

Симон едет домой. Он физически почувствовал это сладкое ощущение тепла аж до пальцев на ногах. Родной Киев.

Рыжий наглец окончательно уснул на плечах живого классика. В воздухе завис густой дым.

Франко крутил перо в руках.

Тон его резко изменился:

— Обдумал? То на что ты пойдешь ради меня?

Симон глянул прямо в глаза:

— Я готов.

Франко внимательно посмотрел.

Это не была ответ на его вопрос.

Но тоже приемлемо.

В кабинете, промеж книг и табачного дыма, сгустилась тишина.

ПРИМЕЧАНИЕ. 1902 г. дом Франков первой посетила Леся Украинка. К матери она писала: «Далеко очень тот дом, аж за городом. Место красивое и хата ничего себе».

ПРИМЕЧАНИЕ 2. Музыковед Климент Квитка записал на фонограф голос И. Франко, мы его можем слышать сегодня. В 1917г. член Ц. Рады, зам. ген. секретаря судебных дел.

#5. Львов. Раб Божий

Львов. январь 1905г.

(Володя)

Квартира Володи

БРЕД

Время провисает в воздухе.

Загнал себя в угол. Не может он быть сильнее. Это я — это моя роль быть первым!

Я сидел на том тухлом съезде паяцев и все видел. Публика хочет слушать ЕГО.

Не меня, писателя, гения, которого сам Горький похвалил (получил письмо, обещают гонорар!).

А его, Симона-недоучку. Серого. Никакого.

Я. Должен. Быть. Первым. Главным. Единственным.

Не он. С его бледной кожей. Не с его потертым одеждой.

Я снова это чувствую. Его нерв. Сухожилие. Безволосое дыхание тонкой выхоленной поповской кожи.

Запах табака и чего-то мне неизвестного. Та ночь, рождественская.

Теперь этот запах запечатлелся во мне хуже всякой сургучной печати.

Хочу залезть внутрь. Не в тело. В голову.

Его воля — моя. Чтобы его мысли — мои.

Сломаю ребра. Выверну шею. Потому что слабее. А я могу.