Нерассказанное

#1. Володя

Львов. 24.12.1904 г.,

Заграничный съезд РУП

(Володя)

Приближается. Рождество — ангелы, кутья и весь этот несмак. Христос у них рождается. Опиум для народа.

Я — кисну. Скучаю на съезде партии [Революционной украинской партии, первой действительно украинской]. Далеко от родного дома и даже от Киева. В Галичине, где слово “революция” произносят шепотом, словно проклятие. А вареники у них пироги. Однако хоть здесь, домой нельзя - потому что снова посадят.

Третий год я в партии, а все одно и то же. Вместо классовой борьбы - какие-то разговоры о самостоятельности. Не так давно — раскол. Ушли независимцы с Михновским, харьковским сумасшедшим, что подорвал памятник Пушкину. Взлетело в воздух — и хорошо. Видел его. Большой бугай с этакими усами. Женщины такое любят. Спрошу о нем у Чикаленко. Тот всех знает. А меня воспринимает, как сына. Земляк.

Какая, черт забери, независимость, когда мы еще даже на автономию не сподобились? Сначала — свалить панов. А тогда уже — строить что-то свое. Без царя, без кнута, без покорности. Классовая борьба!

Львов. Катя далеко. Она — не любовь, я честно ей сказал. Товарищка по партии, которая может меня удовлетворить. Разрядка. Приносила мне передачки в Лукьяновку, выплескивала чувства через бублики и банки с огурками. Я отвадил ее от самоубийства — зачем этот фарс, тебя же все равно не любят? Я ее - не люблю. А однако соскучился. Даже по тем ее мещанским кружевным подушкам и мальованным чашкам рустикальными мотивами.

Франко — вот его бы я хотел увидеть. Здесь. Но я ему не интересен. Надо показать что-то стоящее. Прозу. Огонь. Я готов. Я хочу. Я же уже два года как писатель. Харлампиевич даст денег. Хотя нет. Заставляет меня переписывать тексты "...а вот Гоголь переписывал по 7 раз а Толстой по 12…”. Я не Гоголь и не Толстой. Я - Винниченко.

Сижу в зале. Замерз до пальцев на ногах. Люди парят мыслями и дыханием. Ораторы — сухие, как мое горло. Скучно. Ерзаю. Злюсь. На холод, на себя, на то, что я здесь, а не там, где Катя. Где тепло. Йолоп ее законный здесь. Но видеть я его не имею желания. Пусть вглядывается, на кого его сопляки похожи. Зачем вообще он брал женщину, которая его не хочет?

И тут — голос.

Я поворачиваю голову к трибуне. Мой ровесник. Тонкий. Бледный. Стоит за трибуной, словно ему больно держать хребет прямым.

Читаю план съезда: “Симон Петлюра. Полтавский осередок партии”.

Имя — пафосное. Симон. Не Семен, нет. Симон Зилот, библейский апостол. Или Боливар. А у него — волосы, как пепел. Глаза — холодные, но в них что-то вспыхивает, когда он говорит. И тогда это свет режет меня в груди.

Напомнил мне соседскую девочку из моего детства, что билась в горячке. Худая, бледная, прозрачная. Умерла.

Я не мог отвести глаз.

Серые ровные пряди раз-по-раз падали на лоб, а он откидывал их — нервно, теми изысканными пальцами, что должны бы играть на рояле. Вместо этого он что-то провозглашал о состоянии земских школ какой-то никому не нужной губернии с ее бестолковыми уездами. Он показался мне идеально некрасивым. Нервным. Вывел из себя.

Он все время курил.

Странно. Его слова мне кое-что напомнили.

Мне захотелось вылезти из-за стола и дотронуться до него. Если бы я немного хильнул в обед, я бы так и сделал. Но я был трезвый.

Его осанка казалась чем-то… не знаю. Таким, что хочешь сломать, просто чтобы проверить, когда хрустнет. Как в детстве мы с хлопцами откручивали куклам головы. Силы в руках у меня хватит.

Он что-то провозглашал о состоянии народного образования, но мне то было безразлично.

Меня накрыло.

Я вышел. Сегодня партия без меня. И рождественский пунш тоже. Надо бежать.

Чтобы не разрушить все. Или хотя бы себя.

Еле не зацепился за косяк краем пальто.

Я до сих пор их видел. Те губы, что не имели никакого права быть там, где были — на нервном, дергающемся лице с острым подбородком и холодными глазами. Выгнутые, почти женские, слишком чувственные как на мужчину, и именно поэтому — невыносимые.

Такими губами или поют литургии. Или провозглашают смертный приговор, прижимая револьвер к виску.

Сортир. Что-то телесное и дикое, что выползло из живота и осело в горле.

Стыд. Ярость.

Захотелось ударить себя.

А лучше его.

Я до сих пор слышал в ушах: Altissĭma flumĭna minĭmo sono labuntur — «Самые глубокие реки текут с наименьшим шумом», я вспомнил из гимназии.

А эта бледная полтавская галушка учила латынь в своей бурсе.

Вцепившись в кафель, словно стены могли меня удержать, я признал:

Меня тянет к нему.

Не как к товарищу. Не как к брату по идее. Не как к врагу, с которым хочется сойтись в интеллектуальном поединке. Какой из этого семинаристенка мне враг, настоящему писателю.

А как к тому, чей голос разрезает тебя пополам, и ты стоишь — вырванный, словно нерв.

И я выблевал. Это я — тот самый, которого били за мягкость.

Я помню, как отец ломал мне пальцы, когда узнал, что я пишу. «Разве мужик должен писать, как баба?» — говорил он. «Мужик работает. Мужик молчит. Мужик зарабатывает деньги и содержит семью. Что ты получишь своей писаниной?».

И я молчал. Спрятал тетрадь в курятнике.

Научился быть мужчиной так, как учатся стрелять — через раны. Я могу зарабатывать. Словами. В конце концов даже за склепаные эссе мне платят. Хотя бы тот бородатый профессор Грушевский.

А теперь вот. Или я мужчина? Стою в уборной. Убежал от самого себя.

Я себя знаю. Потому что я знал: все, что начинается так — закончится смертью.

И тут. Прикосновение.

Я обернулся. Он молчал.

Ледяные пальцы скользнули мне по челюсти.

Грех? Я в такое не верю. Я всегда представлял себя Мефистофелем. Тем, кто соблазняет. Тем, кто смеется в огне.

Но сейчас я был Фаустом в львовском сортире.

И Он. Не ангел, не демон. Просто тот, кто коснулся меня первый.

— Подонок! — знакомый голос прогремел из коридора. Катин муж.

Я даже не вздрогнул.

Надо быть честным с самим собой. Я хотел еще.

Нерассказанное

#2. Святая Эльжбета

Львов. 24.12.1904 г., сразу после событий первой главы

(Володя)

Заграничный съезд РУП

Запнулся за косяк. Дал этому Отелло фору во времени.

— Шлёндер! Сейчас я тебя улучшу! — бросил он мне.

Отвратительно. Но мне все равно.

А потом удар. В лоб, без прелюдий. Хрясь — и я уже соскребаю щеку с пола. Мои мысли — как пустые страницы. Мне его Катя даром не нужна. Жалко. Нет ничего смешнее мужчины, которому изменили. Словно его кулаки что-то изменят.

Чувствую липкую кровь на щеке. Он хотел выбить из меня чувства к его женщине, дурак. Но получи и от меня.

Его лицо — это мои кулаки. Меня тошнит. Тело из меня смеется: вот тебе, социалист, вот тебе, писатель — высокие чувства.

Симон. Он сидел на полу коридора, ноги распростерты, один ботинок слетел. Кожаный портфель — раскрытый, книги повываливались: Grammaire française, Littérature française, что-то из Гюго. Наполеон из Полтавы, блин.

Я подполз. Дотронулся. Жар. Горит. Кожа мокрая и горячая, как чайник. Эти самые ледяные глаза — неизвестно куда смотрят.

— Сволота... — прошептал я, не зная, к кому.

Обул.

Поднять — тяжелый. А я же еще в крови, подбитый. Но я поднял его. Прижал к себе. Слышал, как бьется сердце. Или мое, или его — уже разберешь.

К экипажу, на мороз. Быстрее. Едем.

— К врачу.

Лакомый на деньги врач. Не понимаю ни слова. Кричу:

— Вот — твои кроны! Я из Киева! Лечи давай! Все что есть.

Он шипит, машет руками. Наконец укол. Симон бледнеет, но глаза еще закрыты.

Домой, ко мне. За окном — строят собор. Святой Эльжбеты. Гора камня во имя великой любви. Буржуйские прихоти. Лучше бы бедным раздали. Или дороги починили. Той самой любви, что ей воткнул резак в сердце грязный чахоточный террорист прямо на улице. Королеве. Убита грязным анархистом при свидетелях.

Симон кашляет, что-то бормочет на ходу. Половину не понимаю. Сколько языков знает этот недоученный попович?

Дома.

Кладу на кровать.

Холодный, уже не дрожит.

Волосы падают на лоб — снова. Длинные ресницы — зачем они мужчине?

— Nascitur ridiculus mus… — шепчет.

— Что?! —

— Ничего. Просто — мышь родилась, большой шум, а мышь… Ювенал. Неважно.

Глаза расплескивает медленно. Как те, что проснулись не в своей жизни.

— Ты...? — спрашивает.

— Винниченко. Можно Володя. Твой спаситель.

— Да я читал тебя. Знаю. Мефистофель ты… — кашель. — Кирпата этого раза меня не забрала.

— Кирпата?

— Ну... смерть. Фольклор. Mors certa, hora incerta.

Я криво улыбаюсь. Да, именно время. Пить. Достаю кальвадос из шкафа. Две чарки.

— За Рождество? — спрашивает он.

— Я неверующий — мне все равно.

— А я семинарист. Исключили за месяц до окончания. Пью для профилактики. Corpus meum sanat spiritus.

— Ты больной прямо сейчас, — говорю. Какого черта меня трясет от того, что этот доходяжка кашляет? Глаза. Сейчас они снова изменились на серый, теплее. Как тогда на трибуне. Надо достать свои кисти — я его нарисую.

Пырскает из меня.

— Татата. Рождество сегодня — только у католиков. Наше еще не скоро. Однако когда-то и мы перейдем на нормальный календарь.

— Идиот, — говорю, какой еще календарь, на себя посмотри. Но сам смеюсь. Меня аж разрывает изнутри.

Ищет что-то в портфеле. Нервничает. Очки есть. Но это явно не все.

— Что ты ищешь? Я же тебя с того света вытащил. Можешь уже сказать. Не чужие люди.

Он смотрит на меня, почти стесняясь. Странное ощущение. Мы же взрослые. Мне 24, а ему 25.

— Франко. Иван Франко. Приглашает. Тебя тоже. Я сказал ему, что приедет лучший молодой писатель с большой Украины. Мой друг! Я соврал. Но уже не важно.

Я замираю. Черт, вот оно, хватай. На расстоянии ладони. В влажной рубашке кашляет сидит. Пуговица верхняя оторвана. На твоей, Володя, кровати. Я дурак, хуже Голицинского. Засунь чувства в задницу, Володю. Сначала Франко.

Он роется в портфеле, кашляет, дергает очки.

— «Кобзарь» тут оставлю. И записка от Франко. Потом посмотришь.

Кидает книгу на стол.

Краем глаза вижу: на полях что-то нацарапано. Ломанное, кособокое, «т» словно черные кресты.

Не приглядываюсь. Было не до того.

— Что я должен гениальному писателю? — спрашивает Симон.

И я думаю о всяком. Грязном. Как минимум все те кроны, что у меня были. Но вслух:

— Я же Мефистофель. За жизнь — душу. Или что там у поповских детей заведено.

Он смеется. Снова кашляет. Вправивает средним пальцем очки. Сипает сбитые волосы. Не знает что делать с грязной одеждой.

— Я в долгу не буду. Ты никакой не Мефистофель. Скорее Святая Эльжбета, спасительница нищих.

Продолжает издеваться.

— Этими перстами посвящаю тебя, раб божий Владимир (так тебя звать на самом деле?) в праведники и назначаю кандидатом на беатификацию.

— Amen et bene valete, — добавляет с намеком.

— А серьезно, извини что испортил тебе вечер.

Разве только вечер.

Я сажусь рядом. И вдруг страшно хочется просто… спать. На этот раз — я сделаю все, как надо.

Болит подбитый глаз. Надо быть осторожнее с этими замужними любовницами. А Симон кривится своей наглой святенической улыбкой.

Святая Елизавета, венгерская принцесса. Умерла в 24 от истощения и пневмонии. Мне столько же. Клянусь, я буду жить долго.

#3. Симон

Львов. 25.12.1904 г., сразу после 2й главы

(Симон)

Снег. Безразличный ко всем вашим бедам. Может, и к моим тоже. Словно кто-то распанахал подушку где-то там, наверху, да сыплет. Город молчит. Только я, кашель, и пес где-то брешет.

Вы же хотели, чтобы я начал с лирики?

Вот и имеете.

Я иду. Капюшон на голове, пальцы побелели, портфель под мышкой.

Кирпичная голова. Мигрень.

Ладно. Поехали. Или это правда? Возможно. Но точно интересно.

Выныривает в памяти…

Комната смердит. Не буду уточнять чем, представьте сами. В углу валяется женская чулок. Одна. Порванная.

Гвалт или рейвах? Я не знаю.

И вот вам картинка: одна кровать. Одно одеяло. Вы же сами делайте выводы.

— Мы же не чужие люди?

На какую-то миг протянул ко мне лапы. Я закашлялся.

Через минуту он вышел куда-то. А я… схватился и тихо исчез в темноте.

(Вы удивлены? Бывает же такое.)

Я не болван. Весь выступ я его видел. Сидел, сверлил. Может, еще и думал, что незаметно.

А теперь то, зачем вы здесь.

“Исповедь полтавской галушки”.

Будем знакомиться. Про Володю я уже сказал.

Теперь образование. Семинария. Учили слово Божье. А заодно били розгами. Обливали и на мороз. На горох коленями.

А знаете нежную любовь попов к мальчикам?

Нет?

В нашей семинарии было не хуже других. Но и не лучше. Все привыкли, что дети исчезают. Один мальчик убежал и утопился. Другой растворился без следа. А сколько их молчит?

Однако у меня был козырь. Дядя родной Устим — Епископ Сильвестр, старший по народному образованию в Киевской губернии. Наши меня не трогали. Не всем так везло.

Чего же выгнали? За месяц до завершения отчислили. Мазепинцем назвали. Террористом. И это был только первый суд. Выдали волчий билет.

Сейчас я уже в общеимперском розыске. Пошел на повышение. Убежал. Галичина. Львов и заграница — странное сочетание.

Куда же без упоминания о родителях.

Вот.

“Симоне, мы тебя любим. Хотим тебе только лучшего.”

Выходит, правда, как всегда.

У вас не так?

Но у меня с отягчающими обстоятельствами.

Дед основал Ионовский скит и обитель в Киеве на Выдубичах. Имеет бумагу от государя-императора. А прабабка вообще аж три монастыря сподобилась заложить. Мне готовили путь. Должен был носить шапку архиепископа.