— Надо выходить из войны немедленно, пока условия мира вполне приемлемые. Иначе Финляндии просто не будет…

Маннергейм машинально повторил те самые слова, которые несколько минут назад прямо в лицо сказал президенту Рюти, как только вошел в его кабинет. Свидетелей не было, только они вдвоем сейчас сидели напротив друг друга в полном молчании. После повторно сказанных слов маршал замолчал, он не собирался говорить дальше, ожидая вопрос с объяснениями, или предложение уйти в отставку, потому что главнокомандующий не имеет права призывать к заключению унизительного мира с противником. Маннергейм прекрасно понимал свое положение и знал позицию президента, который постоянно призывал солдат и офицеров держаться и вести борьбу до конца, уповая на помощь от Гитлера.

— Я несколько раз говорил с фюрером по телефону, он призывал нас держаться, и несколько раз заверил, что окажет нам максимально возможную помощь. И она уже послана в виде четырех авиационных групп, которые сражаются в нашем небе. И вам, маршал, это известно лучше меня.

После долгой, затянувшейся паузы заговорил Ристо Рюти, выгнув брови. И с немым вопросом в глазах посмотрел на Маннергейма, словно хотел сказать ему — «маршал, а с чего вы ударились в панику». И предупреждая эти слова барон заговорил как можно более спокойно:

— Я исхожу из ситуации, господин президент, а она намного хуже, чем была в марте тридцать девятого года. Русские отрезали от нас весь север, и немецкие войска сейчас медленно отходят в Норвегию, стягивая свои шесть дивизий, и сокращая линию фронта. Помочь нам генерал Дитль не в силах — против него действуют полтора десятка русских соединений. Так что область Петсамо, важная для рейха, скоро будет оставлена. И, скорее всего, норвежский Киркенес — с моря он блокирован англо-американской эскадрой. И главное — русские десантники соединились с прорвавшимся егерским корпусом, захватили Оулу, и уже в Кеми — вышли на границу со Швецией. Теперь мы в окружении, и если в первые два месяца следующего года, который скоро наступит, противник продолжит давить нас также как и сейчас, то оборонять Финляндию будет некому — армия уже обескровлена.

Маршал знал, о чем говорил — больше трех десятков русских дивизий уже было выявлено разведкой, а значит, большевики имели двойное превосходство в силах. И это при огромном превосходстве в артиллерии, и до последнего времени в авиации. Лишь недавнее прибытие двух групп «юнкерсов 88» и «мессершмиттов 109» позволило локализовать обстановку в воздухе, но к большому сожалению, русские к этому времени произвели десантирование трех бригад парашютистов, общей численностью в десять тысяч отборных солдат, справится с которыми тыловые подразделения и щюцкюр просто не могли. К тому же опасность была в русских егерях, которые практически на всем протяжении вышли к северной железной дороге, а резервов, способных их оттеснить обратно в леса не было — в сражение на Карельском перешейке были введены последние силы. А там ситуация сложилась критическая — при поддержке тысяч орудий русские проломили две оборонительных линии, вышли к третьей, что непосредственно защищала Выборг. И самое страшное — русские сделали выводы с прошлых неудач, и теперь все решала артиллерия, хорошо подготовленная маршалом Куликом. Она буквально сносила все на своем пути, против «сталинских кувалд» не могла выстоять ни одна полевая позиция — 203 мм снаряды буквально сокрушали оборону. После чего советская пехота быстро совершала рывок, и занимала оставленные финнами позиции. Поначалу обязательно шла контратака, которая «гасилась» в самом начале многочисленными дивизионными орудиями и минометами. А финскую артиллерию большевики давили сосредоточенным огнем 152 мм гаубиц-пушек, 122 мм и 107 мм дальнобойными пушками, с дистанций, когда им и ответить было нельзя. А над позициями постоянно кружили корректировщики СУ-2, прикрываемые истребителями — оттого контрбатарейная борьба была вдрызг проиграна. Теперь финские дивизии, неся чудовищные потери, только откатывались, пусть медленно, но отходили, не в силах противостоять напору. Полдесятка дивизий обескровлены, от них остался едва полк, и пополнить нечем, все брошено на фронт.

— Неужели все так плохо, Карл?

В голосе Рюти все же просквозил страх — нервы у президента были не железные. Ведь в стране едва три миллиона населения, гибель и тяжелые увечья сорока тысяч мужчин грозили в будущем демографической катастрофой. И это только начало — при дальнейшем натиске большевиков потери будут только возрастать, к тому же все заготовленные запасы боеприпасов стремительно иссякали, никто раньше и предположить не мог, что такое возможно. И если положить еще сорок тысяч финнов, то воевать будет некому — русские уже к весне просто займут территорию страны, где будут проживать только одни женщины, старики и дети.

— Очень плохо, «рюсся» давят нас массой своей артиллерии и танков, Ристо. Они хорошо выбрали момент, и очень долго готовились к этому наступлению. Теперь даже наши леса и болота стали на их сторону, и перестали служить нам защитой — русские егеря появляются везде, наши жители массово бегут в города, бросая хозяйства. Те уто успевает — русские занимают все хутора на своем пути, превращая их в опорные пункты и перевалочные базы. У них одних егерских дивизий девять, больше половины нашей армии. Как с ними бороться, если они появляются везде, действуют агрессивно и быстро — все великолепно ходят на лыжах. А на севере у нас не перешеек, не Приладожская Карелия — там протяженность фронта в двести километров, как и чем, прикрыть такой «пролом»?

После слов маршала президент помрачнел, и долго размышлял. А там встав со стула, негромко спросил:

— Армия сможет воевать хотя бы месяц — до февраля?

— Сможет, Ристо, хотя потери будут ужасные — солдаты отчаянно дерутся за свои дома. Но мы вынуждены будем уйти со всей Приладожской Карелии, и хорошо, если удержимся на «новой границе», скорее отойдем вглубь страны. Выборг потеряем, и, если удержим фронт по Сайменскому каналу на месяц, то это будет невероятным подвигом. На немецкие резервы можно не рассчитывать — шведы их не пропустят, может быть одну дивизию, даже две, но что это решит, когда против нас будет не тридцать, а сорок дивизий. Но эти две дивизии и еще триста-четыреста самолетов позволят нам удержаться на позициях месяц, там все равно неизбежно поражение — слишком несопоставимы силы.

— Группа армий «Север» начала наступление в Эстонии и на Петербург — а если снова выйдут к предместьям второй русской столицы…

— Не обольщайтесь, Ристо, — Маннергейм нахмурился, — победы вермахта в прошлом, русские стали другими, боевитыми, и у них много вооружения. Но почему нужно продержаться месяц?

— Мы отправили в Стокгольм для переговоров Юхо Паасивики, для русских это наиболее приемлемая кандидатура. Я его попросил затянуть переговоры, а к февралю станет окончательно ясно, как пойдут дела у немцев. Если они не смогут прорвать оборону, то тогда ты прав, Карл — нас ничто уже не спасет, и придется заключать «позорный» мир…

Лето 1942 года — Гитлер, Маннергейм с «рыцарским» крестом на шее и Рюти в шляпе, вполне довольны жизнью — ведь Ленинград в блокаде, а вермахт продвигается на восток — к Сталинграду и на Кавказ. «Союзники» еще надеются на победу над ненавистными русскими…