Новая работа приносила Артуру Бэрри пятьдесят долларов в неделю плюс чаевые – центов по пятнадцать с клиента. Он готовил сэндвичи, обслуживал столики, сидел за кассой в людном придорожном вустерском кафе «Монтроуз дэари». Лишь весьма немногие посетители отдавали себе отчет, что добродушный дядечка в клетчатой рубашке с галстуком и в фартуке, глядящий на них через толстые линзы очков без оправы, – легендарный преступник.
После тюрьмы он поселился в семье своей сестры Люси, она была младше его на три года и жила с мужем, пожарным Томасом Мэннингом, и двумя детьми. Все это время они поддерживали связь – Люси навещала его в Аттике, порой привозила с собой сына. Бэрри занял комнату на верхнем этаже просторной квартиры Мэннингов, в трехэтажном фахверковом доме на Парк-авеню, где нижнюю часть занимали магазины. Такая же типичная вустерская трехэтажка, как та, где Артур провел детство на Перри-авеню, только на другом конце города, примерно в двух милях от того района. Пока он сидел в тюрьме, умерли родители, отец – в 1932 году, как раз когда его арестовали в Нью-Джерси, а мать – в 1941-м.
В тех местах сеть кафе «Монтроуз» насчитывала четыре точки, а один из топ-менеджеров знал Бэрри с детства и пошел на риск – дал ему работу. Вскоре Бэрри уже доверяли подсчитывать дневную выручку и относить в банк свернутые роллы банкнот и столбики монет. «Горожане приняли меня как полностью переродившегося человека, – отметил он. – Дерзкий похититель драгоценностей Артур Бэрри стал теперь другим Артуром Бэрри, престарелым бывшим зэком».
Вустерская полиция, конечно, знала все о его бурном прошлом, но, поскольку головной боли он не доставлял, успокоилась. «Никогда не думал, что доживу до такого дня, но, однако же, дожил, – сказал один из местных полицейских приехавшему журналисту, – и сейчас у меня нет ни малейших сомнений. Это честный человек».
В газетах и журналах то и дело продолжали появляться очерки о прошлом Бэрри – истории удивительнее, чем в авантюрном романе. Не успел Бэрри выйти из тюрьмы, как, например, в одной из газет штата Теннесси появилась статья на всю полосу под названием «Супер-вор страны готов исправиться». А австралийская «Уорлд Ньюс» включила его в своеобразный шорт-лист наряду с банковским налетчиком Уилли Саттоном и бандитом Джеральдом Чапмэном – американскими уголовниками, «известными как своей элегантностью,… так и дерзостью». Стали поговаривать, что и Голливуд нагрянет не сегодня-завтра. «Интересно, сколько продюсеров сейчас сражаются за право снять историю жизни легендарного преступника Артура Бэрри?» – размышлял Джек Альтшул в своей колонке лонг-айлендской «Ньюсдэй». Воспоминания о «бурных двадцатых» и Великой депрессии постепенно стирались из памяти. Америка мало-помалу оправлялась от ужасов Второй мировой и входила в новую войну – «холодную» с Советским Союзом. Преступления Бэрри стали восприниматься как пережиток гламурных, невинных времен.
С историей о «преступнике номер один своей эпохи» вышел в 1952 году журнал «Коронет», ежемесячник формата «Ридерз Дайджест», выпускаемый создателями «Эсквайра». По соседству были сверстаны иллюстрированные очерки о папе Пие Двенадцатом и о новом послевоенном явлении – летающих тарелках. «Отныне, – цитировал Артура Бэрри автор той статьи Генри Ли, – я хочу вести жизнь, максимально удаленную от своего прошлого». Далее, основываясь на прошлых сообщениях в прессе, он поведал своей читательской аудитории, полмиллиону людей на тот момент, о воровских подвигах Бэрри, размышляя по ходу дела, не таит ли «этот архиуголовник» важный секрет – «место, где захоронен клад с его украденными сокровищами». И упомянул о том, что власти Лонг-Айленда, вооружившись металлодетекторами, провели глобальный поиск на всей территории вокруг дома Бэрри в Лейк-Ронконкоме, но так ничего и не нашли.
В 1956 году Роберт Уоллес, штатный обозреватель журнала «Лайф», уговорил Бэрри рассказать о его жизни. Причем надо иметь в виду, что «Лайф» был, пожалуй, самым популярным и влиятельным изданием в Америке – на тот момент почти шесть миллионов подписчиков и более семидесяти пяти миллионов читателей. «Попасть на обложку “Лайф”, – отмечалось в одном из исследований, посвященных прессе, – означало в послевоенные годы головокружительный успех». На обложке номера со статьей Уоллеса – рядом с фото президента Дуайта Эйзенхауэра, который только что объявил о намерении баллотироваться на второй срок, – красовался заголовок статьи Уоллеса: «Вор, укравший драгоценностей на 10 миллионов, рассказывает, как ему это удалось».
«Величайший в истории похититель драгоценностей, написал Уоллес, стал теперь в своем городе «уважаемым и популярным гражданином». Полицейский надзор закончился – за хорошее поведение с него сняли меру пресечения, – и теперь он мог свободно рассказать о своей карьере «лучшего в своем деле “работника второго этажа”». Читателям пятидесятых годов, живущим преимущественно в одноэтажных домах и уже плохо понимающих архитектуру вилл века джаза, Уоллес пояснил, что «работник второго этажа» в воровской среде считался «аристократом, а среди этих аристократов Бэрри был королем».
Бэрри раскрыл свои методы, рассказав, как он в смокинге проникал на лонг-айлендские вечеринки, чтобы запомнить планировку всей усадьбы и помещений внутри. По словам Уоллеса, «состоятельные дамы, проснувшиеся от того, что кто-то слоняется по спальне, зачастую не звали на помощь», обнаружив незваного гостя-красавца.
Бэрри в мельчайших деталях описал ограбление Ливерморов, но при этом лишь «поделился мыслями» о том, как обворовали Рокфеллеров. В статье обрисовывался процесс кражи жемчугов Донахью в «Плазе» и драгоценностей Косденов и Маунтбаттенов во время визита принца Уэльского, но нигде впрямую не заявлялось, что виновник именно Бэрри.
При всем при этом он взял на себя роль звезды в побеге из Оберна. Заявил, что лично прыснул в лицо охраннику нашатырным спиртом, произвел выстрел в воздух, из-за чего разгорелся бунт, – хотя многочисленные свидетели показали, что это все было делом рук Джорджа Смолла.
Статья сопровождалась фотографиями Бэрри: вот он в элегантном костюме и только что защелкнувшихся на запястьях наручниках в 1927 году, а вот – не менее с иголочки, но уже потучневший, в очках, человек, несущий в банк дневную выручку кафе.
Два года спустя рассказы Бэрри о виртуозных кражах попались на глаза Нилу Хикки, двадцатисемилетнему журналисту, работавшему в «Американ Уикли», одном из еженедельников корпорации Херста, чье содержание состояло из очерков про знаменитостей, заметок типа «сделай сам» и материалов, который один из биографов самого Херста назвал «псевдонаучными статьями» по широчайшему диапазону вопросов – от воспитания детей до университетского образования и дальнейшего осуществления мечты.
В январе 1959 года журнал опубликовал двухчастный очерк Хикки, основанный на беседах с Бэрри. Тот вновь не решился сознаться в кражах драгоценностей Косденов, Маунтбаттенов, Рокфеллеров и Донахью. «Эти преступления значатся в полиции нераскрытыми, откуда же мне о них знать?» – поддразнивал он намеками. Говоря о золотой поре своей жизни, Бэрри рисовал себя учтивым, деловитым, любезным преступником. «Бандиты дикого Запада были весьма колоритные личности, чего уж там, но по моим меркам – весьма неприятные, неизобретательные и страшно безалаберные».
Он откровенно рассказывал о том, как легкие деньги и шальная жизнь завлекли его на преступную стезю. «Мои вкусы требовали немалых расходов, и, чтобы все это оплачивать, я был вынужден много и усердно воровать», – объяснял он. Бэрри прекрасно понимал, что рано или поздно его поймают. «Но каждый новый успех делал меня смелее. Довольно скоро настал момент, когда назад дороги уже не было. Перефразируя древнюю китайскую поговорку: если забрался на тигра, то уже не спрыгнешь». Преступления Бэрри стоили ему свободы и шансов на семейную жизнь с Анной Блейк. Оглядываясь назад, говорил он, «я тысячу раз жалел, что меня сурово не наказали, когда я нарушил закон впервые».
На основе этих очерков Хикки выпустил биографическую книгу «Этот джентльмен был вор», вышедшую летом 1961 года. «Артур Бэрри считался самым успешным похитителем драгоценностей в истории американской криминалистики», – написал он в предисловии. Хикки начал журналистскую карьеру еще в колледже, и к тому моменту у него уже имелся опыт работы в этом жанре – очерки о Владимире Набокове и актере Поле Ньюмане. Сначала он ознакомился с новостями о преступлениях Бэрри, а потом они несколько раз встречались для бесед. Во время корейской войны Хикки служил во флоте – так что эти два ветерана (хоть и в разных конфликтах) нашли, похоже, общий язык.
На сей раз Бэрри признал свою вину в делах Косденов, Маунтбаттенов, Рокфеллеров и Донахью и подробно описал, как он провернул эти дерзкие кражи. В книге делается акцент на его храбрости и авантюрной жилке. «Некоторые из этих преступлений показывают, что их планировал человек с ироническим складом ума, – написал Хикки, – они больше похожи на розыгрыши, чем на действия злоумышленника». Разумеется – делает автор оговорку – они «противозаконны, их нельзя оправдать». Да, у Бэрри в кармане лежал пистолет и он был готов его применить. И да, он совершил побег из тюрьмы, воспользовавшись бунтом, повлекшим за собой жертвы. Но все же, утверждает Хикки, «в эпоху мерзавцев» умный и галантный вор, чьими жертвами были исключительно богачи, сильно «выделялся из общего ряда».
И Бэрри, и Хикки, мягко говоря, преуменьшили роль Монахана. Бэрри – пока сидел в тюрьме – вообще опасался называть это имя, чтобы друзья Монахана или другие арестанты не сочли его стукачом. Даже в статьях для «Американ Уикли» – а они вышли, когда Бэрри уже давно был на воле, – он хоть и упоминал о сообщнике в деле Ливерморов, но называл его «Райан».
Смерть Монахана в 1960 году развязала руки Бэрри. Но в книге Бостон Билли – все равно лишь незначительный персонаж. Там, например, даже не упомянут инцидент на коннектикутских танцах, после которого Бэрри в 1922 году ради спасения Монахана отправился за решетку. Эта пара была знакома много лет и совместными усилиями обчистила десятки домов, но Хикки тем не менее выставляет Бэрри «одиноким волком» – тот не захотел делиться славой с бывшим другом, превратившимся в лютого врага.
Книга Хикки получила в основном положительные отклики, и на следующий год ее даже издали в Англии в твердой обложке. «Не прибегающие к насилию воры» и их «фантастические дерзкие» кражи, отмечалось в рецензии «Нью-Йорк Таймс», – «в эпоху организованной преступности были редкостью». Автор рецензии в «Нашвилл Баннер» признался: он и сам болел за этого злодея и предсказал, что и читатели будут «очень рады тому, как у Бэрри все благополучно сложилось вопреки обстоятельствам». Один журналист из Айовы поразился: неужели эта книга не художественный вымысел? «Когда читаешь, забываешь, что перед тобой не беллетристика».
Но нашлись и рецензенты, недовольные тем, как Хикки сочувственно прославляет преступность. Один написал, мол, этот вор-джентльмен «выразил недостаточное раскаяние», а другому не понравилось, что «Бэрри выглядит почти героем, хотя он, в сущности, старый мерзавец и преступник». Самым критически настроенным журналистом оказался Эмануил Перлмуттер из «Нью-Йорк Таймс». «В книге не содержится ни капли осуждения в адрес Бэрри – одно сплошное восхищение его искусностью, интеллектом и личным обаянием. Думаю, далеко не все читатели разделят подобную оценку жизни преступника».
И тут позвонили люди Майка Уоллеса, который на тот момент считался диктором-ветераном и популярным ведущим телеигр. Его цикл интервью «Пи-Эм Ист» на канале Эй-Би-Си по будним вечерам конкурировал с «Шоу Джека Пара» на Эн-Би-Си. «Это новое, свежее телевидение – есть смысл глянуть!» – обещала реклама, когда «Пи-Эм Ист» в 1961 году дебютировала в эфире. На первых порах в числе ведущих была Барбра Стрейзанд, и именно с этого началась ее карьера. В выпуске программы от 24 июля под названием «Преступник» Уоллес беседовал с Артуром Бэрри и с другим известным в Нью-Йорке похитителем драгоценностей Фрэнком О’Лири. Тот попал в Синг-Синг в тридцатые годы за ограбление одной известной актрисы. В 1948 году он получил условно-досрочное освобождение, переквалифицировался в писателя-фрилансера и выпустил словарь криминального сленга. А Бэрри в этой передаче рекламировал только что вышедшую книгу Хикки.
Два бывших вора обменивались историями о своих «подвигах», о том, как сидели за решеткой и как начали новую жизнь. По ходу дела выяснилось, что в годы сухого закона они общались на Манхэттене, но понятия не имели, что были коллегами по бизнесу. О’Лири с сообщником представились доставщиками цветов, проникли таким образом в дом актрисы, связали ее и ушли с уловом драгоценностей на тринадцать тысяч долларов. Бэрри в свою очередь поведал о ночи с принцем Уэльским, рассказал историю в стиле плаща и шпаги о своих делишках с частным сыщиком Ноэлем Скаффой после похищения жемчугов Донахью и о том, как принес суку в одну из усадеб, дабы отвлечь сторожевого пса. Когда Бэрри выпустили из Аттики, он первым делом мечтал увидеть телевизор; прошло двенадцать лет – и вот он сам на экране.
«Глядя, как эти два человека смакуют детали своих прошлых поступков, любой мог увидеть их спокойное удовлетворение», – написал Перси Шейн, телекритик газеты «Бостон Глоуб». Обмен шутливыми репликами «джентльменов с брюшком, отнюдь не похожих на Кэри Гранта», продолжил он, лишний раз показал, что в краже чужих драгоценностей мало обаяния. «Они больше похожи на отставных барменов или лавочников, чем на бывших асов из воровской аристократии».
«И что это им дало? – вопрошал Шейн. – Недолгие годы жизни на широкую ногу», а потом – несоизмеримо больше лет в тюрьме. «А сегодня они перевоспитались… рады, что с дурным прошлым покончено, но заработок дается нелегко, и они уже в преклонном возрасте».
Финальный поклон Бэрри в качестве знаменитости состоялся 16 ноября 1964 года, когда его пригласили в программу Джонни Карсона «Тунайт Шоу» вместе со звездной певицей и актрисой Розмари Клуни и комиком Милтом Кейменом. Карсон стал задавать неудобные вопросы – ему, как и всем журналистам, детективам и окружным прокурорам, преследовавшим Бэрри всю жизнь, не терпелось узнать судьбу денег и бриллиантов. Бэрри еще раз настойчиво повторил, что ему доставалось «лишь десять процентов от украденного». И от этой сравнительно скромной суммы – заверил он Карсона и зрителей – давно не осталось ни гроша.