Это его последняя мысль, дальше которой он ничего не может сделать, он повторяет ее несколько раз — «остров неустроен» — и на этом, считая разговор оконченным, старый гид вскакивает из-за стола, не удостоив взглядом совершенно сбитую с толку и озадаченную японскую пару, и выбегает, по пути заявляя бармену: «Право на гостеприимство закончено, туризм умер!» — и он выскакивает из бара в глубоком негодовании, и на этом вся сцена заканчивается и для меня, она закончена, и мир вокруг меня тоже замирает, потому что все, что я слышу в своей голове — это «неустроен», я повторяю это про себя несколько раз, я все время немного продвигаю слово вперед во времени, я все время кручу его, пока не остается ничего, что можно было бы крутить, и остается только вопрос, возможно ли это? Может быть, помимо того, что я нашел дорогу сюда и, как мне подсказывает интуиция, по всей вероятности, сбил их со следа, есть ли теперь что-то еще, что превосходит даже эту вероятность? Может быть, поблизости есть другое место, еще более необычное, чем это, место, которое необитаемое?!

возможно ли это? что тогда всё кончено? что я сбежал? или, по крайней мере, мне удалось отсрочить неизбежное? потому что если это другое место —

И, очевидно, это тоже должен быть остров, эта уверенность лихорадочно вспыхивает в моей голове, – он на самом деле необитаем, и если паромное сообщение в межсезонье так редко, как утверждал старик, то это может быть почти безопасной территорией, где я смогу выжить, продержаться хотя бы ещё один сезон, и кто знает, может быть, это означает, что я могу быть хозяином своей судьбы, что они потеряют меня из виду навсегда – хватит ли у меня веры? Я отворачиваюсь, чтобы лучше разглядеть старого проводника, не для того, чтобы услышать его слова, а чтобы увидеть его глаза, чтобы решить, могу ли я поверить, что остров, который он так горячо рекомендовал этой незадачливой паре, действительно может стать для меня убежищем. И…

даже несмотря на то, что их больше нет, и они больше не находятся рядом со мной, мне очень нравятся эти старые глаза.

16. Хорошо, но недостаточно хорошо

Я скоро покину этот маленький порт, настолько маленький, что его едва ли можно назвать портом, — у него есть только одна шаткая пристань и несколько буйков, где ненадолго останавливаются небольшие, обычно перегруженные легкие лодки, но на этот раз всего с пятью пассажирами на борту, включая меня, а остальные, судя по их характерным нарядам, все японские туристы, приехавшие сюда, чтобы за четыре часа увидеть «чудесные природные чудеса» острова, и, если им все еще хватит любопытства, осмотреть деревни, которые выживают главным образом благодаря туризму и благодаря «самому Одиссею».

как говорит на ломаном английском молодой человек, управляющий маленькой лодкой, — и я понимаю, что японцы явно не могут иметь никакого отношения к моей саге, более того, пара, которую я видел ранее, среди них не числится, так что я едва ли чувствую необходимость бросать какие-то особые взгляды по сторонам, чтобы осмотреть их, хотя я тем не менее это делаю, и они проходят проверку, они, безусловно, японцы и явно безобидные туристы, — поэтому я схожу с лодки с чувством почти освобождения и отправляюсь в глубь острова, пока идя вместе с остальными, обычная интуитивная тактика, следовать, оставаться рядом с ними некоторое время, не совсем с ними (я не собираюсь вступать в разговор, но и не то чтобы держаться в стороне, поэтому некоторое время мы продвигаемся по хорошо обозначенной тропе более или менее как одна группа, пока не доходим до тихого небольшого пруда, из которого открывается другое озеро, побольше, в дальнем конце которого — согласно путеводителю на шесте рядом с пристанью — находится крошечный маленький островок с разрушенный монастырь, названный в честь часовни, когда-то посвященной Деве Марии, и здесь четверо туристов немедленно устраиваются и с охами и ахами продолжают любоваться видом на озеро, а я небрежно иду дальше, как тот, кто приехал сюда за чем-то другим, не ради озера и не ради церкви Святой Марии, а — и это было бы необычно в заповеднике — ради редкой бабочки, например, или чтобы изучить зимнюю среду обитания какого-нибудь особенного растения, неважно, остальные четверо, если захотят, конечно, могли бы придумать какую-то причину, какое-то совершенно очевидное объяснение того, почему я не остался с ними, и в любом случае они явно забывают обо мне через несколько минут, глядя на озеро и почти

немедленно начинаем фотографировать друг друга, устремляя выжидательные взгляды вдаль по спокойной глади воды, в то время как я — через несколько минут, так как я не ускоряю шага — исчезаю из виду и вскоре оказываюсь в каких-то зарослях, еще не отойдя далеко от берега озера, хотя через некоторое время, когда я сворачиваю с озера, погружаясь в еще более густую часть леса, покрывающего весь остров, я вижу, что остальные — теперь уже примерно в тысяче футов ниже меня — все еще на том же месте, ожидая небольшой катер, который перевезет их через озеро до самой церкви Crkva Sv. Мариже – и лес там, где я сейчас нахожусь, очень густой, и первое, что я осознаю среди алеппских сосен, – это я сам, как я не сбиваюсь с обычного темпа – не слишком быстрого, не слишком медленного, но временами медленного, временами быстрого, стремительного, пульсирующего – нет, я иду вперед в том же ровном темпе, который только что использовал, чтобы отдалиться от остальных, нет никакой причины спешить, хотя мысль о том, что я могу ошибиться, бросает меня в дрожь, а потом мысль о том, что, возможно, я не ошибаюсь, тоже бросает меня в дрожь, или, точнее, мысль о том, почему меня бросает в дрожь это внезапное спокойствие , но затем я поддаюсь ему, правда, только после того, как пытаюсь понять, что могло пойти не так, пытаюсь придумать причины, почему это спокойствие, спокойствие, которого я не испытывал с тех пор, как был вынужден бежать, на самом деле является психическим расстройством, но вскоре я перестаю строить догадки и решаю, что спокойствие, должно быть, вызвано просто изнеможением, поэтому я продолжаю размеренный шаг, понимая, что мое тело, весь мой организм не склонен ни к чему, кроме спокойствия, и теперь я думаю: ну что ж, если мое тело этого хочет, пусть так и будет, и в этот момент я начинаю верить, пусть даже с определенными опасениями, что это сам остров навязывает мне это спокойствие, остров, который, возможно, здесь не только для того, чтобы укрыть меня от опасности, но, возможно, может оказаться моим настоящим спасителем, и я чувствую, как постепенно освобождаюсь от сокрушительного давления, как будто после пребывания под колоколом весом в тысячу тонн этот колокол весом в тысячу тонн медленно поднимают, и свежий воздух вливается внутрь, и я снова могу дышать, могу глубоко вдыхать, я не мог дышать десятилетиями, или, по крайней мере, годами, месяцами, неделями, и я продвигаюсь все дальше в лес, пока не натыкаюсь на хорошо протоптанную тропу, которая приводит меня в крошечную деревню под названием Полаче, где единственный человек, которого я встречаю, — это продавец открыток, который крепко спит, его голова покоится на скрещенных руках, и даже его потрепанные открытки, выцветшие остатки летнего сезона, также крепко спят, как и несколько пучков петрушки, перевязанных

нежные виноградные усики, и я пересекаю Полаче, и ни одна живая душа не замечает, что я там был, и я вижу впереди дорогу, окаймленную темным спокойствием алеппских сосен, со все возрастающим чувством освобождения, я не знаю, куда они меня ведут, но хорошо то, как оно есть, теперь я могу сказать, что хорошо, и впервые, да, с этого момента, эта доброта не ловушка, а... просто хорошо, потому что действительно хорошо, что судьба забросила меня сюда, и хорошо, что Млет способен заставить меня поверить в это, и хорошо, что я снова умею верить во что-то, одним словом, хорошо, хорошо, хорошо, повторяю я, идя по обочине дороги, идя и идя, и повторяя, что это хорошо, но я иду дальше, потому что да, это хорошо, но еще недостаточно хорошо.

17. К надежде

Мои ноги теперь настолько легки, что кажется, будто я даже не иду, а просто рублю прямо перед собой, и даже когда стемнело, я продолжаю идти всю ночь, и на следующий день я продолжаю в том же духе, и когда снова наступает вечер, вместо того, чтобы чувствовать усталость, я чувствую себя все более и более отдохнувшим, мои ноги все еще такие легкие, и мой марш продолжается, как и прежде, беспрепятственно продвигаясь по своей дороге на этом неизвестном, необитаемом острове, где меня влечет сила, которой я никогда раньше не знал, более того, сила, в самом существовании которой я сомневался до сих пор, и даже сейчас я не знаю, что это такое, не знаю, как это назвать, но меня совсем не беспокоит, что для этого нет слов, тем лучше, это просто есть , и на самом деле теперь, когда я полностью уверен, что оставил убийц позади и что эта дорога с ее алеппскими соснами ведет меня в место, где они никогда меня не найдут, где мне вообще нечего будет делать страх, пока я буду продолжать идти, идти, идти все дальше и дальше, на этом острове, у которого, очевидно, нет конца и никогда не будет конца, где мои легкие ноги будут просто идти и идти.

18. У Калипсо

Знак показывает, что Блато справа, но я не собираюсь идти в Блато, я не хочу никуда идти, я хочу оставаться там, где я есть, на этой дороге, потому что все, чего я хочу, это продолжать двигаться вперед, наслаждаясь легкостью моих ног, легкими как перышко, все, все мое тело легкое как перышко, на самом деле я мог бы даже сказать — если бы был кто-то, кто мог бы это сказать — что моим ногам действительно нечего нести, потому что все мое тело превратилось в горсть перьев, мое тело вообще не имеет веса, вес исчез из моей жизни, и все вокруг меня невесомо, только невесомые сосны, только вечно невесомые рагузские васильки и юбанские молочаи слева и справа, куда бы я ни повернула голову, и земля, по которой я ступаю, тоже невесома, и небо, это снова великолепно синее небо, теперь изгибающееся над головой, — одно перышко, и Бора исчезла без следа след, какой бы ветер ни остался, это всего лишь бриз, который держит все на плаву, меня на ногах, землю под ногами, небо над головой, а также деревья и молчаливых морских ворон, которые сидят, плавая на ветвях, но также и каждую травинку, так что все существующее плывет, и вот снова наступает вечер, сколько дней прошло с тех пор, как я сошел с той маленькой лодки на западной стороне острова, свет меркнет и отступает, окрашивая небо за моей спиной, но я не оборачиваюсь, чтобы посмотреть, я не смотрю на горизонт, и, если уж на то пошло, я почти ничего не видел, кроме как в Бабино Поле, где я замечаю наклоненную набок вывеску, гласящую

ПЕЩЕРА ОДИССЕЯ

что происходит в подходящий момент, как раз когда я думаю, что пора повернуть направо, и как раз когда я это думаю, можно повернуть туда, на скудную, извилистую тропинку, которая представляется мне как подарок, и я сейчас начинаю крутой спуск, выйдя на нее, эта извилистая, узкая тропинка идет под очень крутым углом, обсаженная высокими кустами, а вдали повсюду только ольха — никаких сосен, васильков или молочаев —

Внезапно появляются ольхи, рогатые совы и ястребы, сидящие на ветвях, все это я вижу одним взглядом, но кого волнует внезапная перемена в деревьях,

или об этих странных, неподвижных птицах на ветвях, только тропинка, обрамленная густыми кустами, имеет значение, да, места едва хватает, едва хватает, и спуск такой крутой, что мое тело невесомо, теперь, когда спуск набирает обороты, я все меньше и меньше контролирую свое положение, да, я практически лечу, все быстрее и быстрее вниз по склону, один крутой поворот следует за другим, я не вижу, что впереди, эти крутые повороты и кусты скрывают то, что впереди, но еще один крутой поворот, и я вдруг вижу море — и море огромное, оно потрясающе синее, раскинулось там справа от меня, далеко внизу, оно поглощает все, что может поглотить, и я вижу его, я не отрываю от него глаз и лечу вниз по склону, я вижу его, и мое сердце разрывается от радости, потому что я дожил до этого — мои ноги больше не должны нести меня, я парю под гору быстро, как ветер, едва справляясь с этими поворотами, пока Вдруг — за поворотом, надвигаясь на меня слева — я вижу гигантскую, широкую, воронкообразно глубокую пропасть, её размываемый край отделен от тропы несколькими метрами проволочной ограды, прикреплённой к ветхим деревянным кольям, наклонённым во все стороны, никакой преграды никому, кто в неё врежется, никакой преграды для меня, думаю я в последний момент, или, скорее, в конце последнего мгновения, данного мне там, с такой сыпучей землей, на краю обрыва, такой сыпучей и рассыпчатой, что чудо, что столбы ограды ещё как-то держатся, даже если не в состоянии удержать, заставить отступить или поймать кого-либо, кто, как я, со взрывной скоростью выскочит из-за поворота, врежется в неё, нет, ничего другого не остаётся, как прорваться сквозь ограду и свалиться в эту глубочайшую из пропастей, и я не мог знать, что там, внизу, у подножия скалистого утеса, открылся грот, пещера который был доступен только с моря, у него нет другого выхода, кроме под водой, то есть плавание через отверстие под водой, которое именно то, что делает группа аквалангистов примерно в одно и то же время, выйдя из воды, заполняющей дно пещеры, и подняв глаза к далеким высотам наверху, где они видят там, высоко там, свисающие с края обрыва, пара гнилых столбов забора, только удерживаемый от падения в глубину несколькими проводами — на мгновение Раньше они могли видеть, как что-то прорывалось сквозь забор, возможно, что-то умирало от страха в воздухе, но они не видели ничего, кроме висящие столбы, потому что это было закончено, все было закончено, хотя они там пять аквалангистов, две женщины и трое мужчин, и один за другим они выскочил из воды на краю входа в пещеру, ликуя, возможно потому что им удалось найти то, что они искали, да, они

сделали это, они здесь, и, перекрикивая грохот волн о Скальная стена грота, одна из женщин, сумев освободиться от своего ныряя с маской и выплюнув загубник, начал прыгать торжествующе, вскидывая кулаки к небу, крича: «А-а-а-а, Калипсо, мы здесь, а-а-а-а!», и остальные, также наэлектризованные, начинают ликующе плеская воду в гулкой пещере, а затем медленно, один за другим другой, они поднимаются и неловко перебирая своими ластами ноги бредут по краю грота и, все смотрят вверх, изумленные, поднимают их взгляд метр за метром поднимается все выше и выше по стене, до сломанной полукруг верхнего края обрыва на огромной высоте, когда Самый старший из них, мужчина с хвостиком на спине, возможно, их гид, замечает что-то на сухой полоске пляжа справа от устья пещеру, и их пристально смотрящие глаза внезапно опускаются и затуманиваются, когда они пытаются понять, что именно обнаружил их товарищ, но никто больше не делает двигаться, только он, самый старший, отправляется проверить, что это такое, приближаясь к нему осторожно, потому что это могло быть что угодно, и, достигнув его, и, пнув его раз или два, он машет остальным, крича: «Все в порядке, «Просто дохлая крыса, не о чем беспокоиться».