женщины, или что он на самом деле их не боится, но он чувствует, что физическая любовь его не волнует, и он никогда не сможет поговорить об этом с фрау Рингер, хотя она тоже когда-то была молодой женщиной, он даже не станет говорить об этом со своей родной матерью, если она появится, это то, думал Флориан, о чем человек не станет говорить даже сам с собой, в этом вопросе каждый одинок, поэтому фрау Рингер не пыталась навязывать эту тему, когда несколько ее знакомых предложили ей попытаться помочь Флориану, потому что, конечно, проблема была в том, что ему было далеко за двадцать, или кто вообще знал, сколько ему лет, и он все еще не женат, но никто даже не знал, были ли у Флориана когда-либо какие-либо отношения с женщиной; хотя фрау Рингер воздерживалась от упоминания каких-либо сексуальных тем, она понимала и уважала то, что Флориан не имел никакого желания говорить об этом, но Хозяин, эта скотина, подумала про себя фрау Рингер, если он уже там с Флорианом, почему бы ему не поговорить с Флорианом об этом, и какой у него язык, у него такая грязная натура, что с него бы шкуру не спустили, но Хозяин всегда довольствовался тем, что шлепнул Флориана раз или два по спине и крикнул: ну, я слышал, ты женишься в субботу, почему ты мне не сказал? И он поддразнил Флориана, чье лицо стало пылающе-красным, хотя это была даже не любимая тема Хозяина, потому что почему

— как он объяснял остальным в Бурге — какая мне польза, если он женится? Или если какая-нибудь хищная шлюха вскружит ему голову? Это ничего не даст, потому что он слишком восприимчив и бросит меня, поэтому Босс оставил эту тему и, в общем-то, не слишком настаивал, ему нравилось наблюдать, как Флориан краснеет, но суть была не в этом, Босс предпочёл сменить тему, прежде чем до него дошло, что у него тоже, как он выразился, есть член между ног, и на этом обсуждение, конечно же, было закрыто. Флориан был рад, что остальные больше его не подстрекают, хотя поначалу он опасался, что эта тема…

женщины — всегда были главной темой, но когда он увидел, что это не так, он успокоился, потому что общий факт был в том, что женщины не были похожи на фрау Рингер или старушек из Хоххауса, Илону из Гриль, или канцлера, а — и он это прекрасно понимал, не нужно думать, что он идиот — были либо любовницами, либо шлюхами, или, что еще хуже, у них была грудь, и они писали по-другому, носили юбки и все такое — все это сильно беспокоило Флориана, он не знал, что делать с женщинами и сексуальностью, он знал, что неправильно думать о женщинах таким образом, но он не мог вынести мысли

из них любым другим способом, и кроме того, были фрау Рингер и старушки из Хоххауса и Илона из Гриля и, конечно, фрау Канцлерин, вы всегда могли цепляться за них, потому что они были не такими женщинами, как другие женщины, которых он не знал, и даже не хотел знать таким образом - и не то чтобы она не хотела его слушать, фрау Рингер защищалась, когда ее муж спрашивал ее, почему она ничего не делает, когда было ясно, что Флориан не мог уйти от Босса, она бы выслушала его, протестовала она, черт возьми, она бы его выслушала, но что касается Флориана, то если кто-то и был, то это она знала, насколько Флориан не интересуется сексуальностью, его кажущееся смущение, когда поднималась эта тема, было только видимостью, потому что на самом деле этот вопрос ему наскучил; таково было глубокое убеждение фрау Рингер, она никогда раньше не встречала никого подобного, но она была совершенно уверена, что Флориан не считал сексуальность чем-то, что его не касалось, если он покраснеет, что ж, значит, покраснеет, сказала фрау Рингер, по ее мнению, это потому, что его смущали люди, задававшие ему эти вопросы, именно они, а не сама сексуальность, смущали его, потому что он не решался сказать, что для него сексуальность постыдна, что это подчинение, недостаток трансцендентности по отношению к природе, от которого каждый должен стремиться освободиться — от сексуальности и всего, что связывает человека с природой, — и, по ее мнению, именно это стояло за этим его румянцем, который так высмеивался, заключила фрау Рингер свою речь; только если бы Флориан знал её мнение, он, скорее всего, дистанцировался бы от него, потому что в глубине души он не считал, что человеку нужно дистанцироваться от природы, как это вообще возможно, если он часть природы, и в каждой своей молекуле, в каждом атоме и каждой субатомной реальности правительницей была сама природа, только мы не знаем, кто эта природа и что именно мы называем «природой», мы понятия не имеем, кто такая природа, Флориан часто думал об этом, сидя на скамейке пониже под высоким деревом, то есть до того, как герр Кёлер открыл ему глаза на то, какого направления, погружаясь в размышления и беспримесное созерцание, ему следует придерживаться; для всего должна быть найдена основа, это было понимание, которое он получил от герра Кёлера за последние два года, когда он, герр Кёлер, читал свои лекции – Флориану, в том числе – на тему чудесный мир квантов раз в неделю в подвале средней школы Лихтенберга, так как больше нигде не было места, только там, внизу,

подвал: поначалу гордость герра Кёлера была несколько уязвлена тем, что ему удалось договориться об этом классе только с директором школы и региональными директорами Школы образования для взрослых, но он смирился и принял это, и публика была в восторге, студентов было не очень много, но в глазах тех, кто регулярно посещал его лекции, мерцал тот свет, который, по мнению герра Кёлера, делал то, что он делал, стоящим, и он не останавливался, он вел свои занятия, рассказывая обо всем как детям, каждый вторник вечером с шести до семи тридцати он пытался посвятить своих студентов в загадочные глубины науки физики, как будто разговаривая с детьми, таково было его ощущение, и оно было не без оснований, потому что глубины таинственной науки физики, в которые он вводил свою аудиторию, были действительно глубоки, и его студенты были совершенно не готовы к такому уровню понимания, герр Кёлер знал это, он мог сказать это по последним десяти минутам занятия, когда его аудитория задавала вопросы, очень не обладая никакими фундаментальными знаниями в математике и физике, которые позволили бы им понять то, что он пытался им открыть и представить, он не мог управлять всеми или какими-либо из выводов, которые они могли бы прийти после одной из своих лекций, или тем, что произойдет в этих неподготовленных головах со всем, что он излагал словами, иллюстрациями, короткими фильмами, а иногда, хотя и редко, экспериментами, которые он проводил сам, хотя в конечном счете это не так уж сильно его беспокоило, главным образом это не тяготило его, и, прежде всего, он не чувствовал никакой ответственности за то, куда ведут его лекции его аудиторию, пока этот ребенок Флориан не подошел к нему, чтобы поделиться своими так называемыми тревогами о вселенной и попросить совета, ну, тогда он начал чувствовать, что он в беде, и что он не может безрассудно делать или говорить то, что ему вздумается, именно из-за Флориана он почувствовал, впервые - и он чувствовал это сейчас тоже, как он признался своему хорошему другу, психиатру Якобу-Фридриху - некоторое раскаяние; Якоб-Фридрих жил в соседнем городе, немного поодаль, и он был единственным человеком, которого герр Кёлер знал с юности и который ему нравился; вскоре после окончания университета он вернулся в окрестности своей родной деревни и с тех пор не уезжал, все остальные, кого герр Кёлер считал друзьями, либо умерли, либо уехали далеко, так что остался только он, этот Якоб-Фридрих, с которым герр Кёлер говорил о недавно проснувшихся угрызениях совести и который поначалу

отмахнулся от этого вопроса шуткой, потому что был рад, что Адриан позволил этому молодому человеку приблизиться к себе, поэтому он не продемонстрировал более конкретного понимания, главным образом он не позволил своему другу погрузиться в угрызения совести, он сказал ему: если ты чувствуешь угрызения совести, то не лги себе, что ты не виноват, а вместо этого посмотри в лицо ситуации и постарайся помочь себе, помогая ему, а именно убеди этого Флориана дать тебе время обдумать твои доводы, тем временем спроси его, не может ли он помочь тебе с работой вокруг твоей метеостанции, затем вежливо и постепенно, деликатно замани его в прекрасный — для тебя — мир метеорологии, поверь мне, он обо всем забудет, он освободится от своих тревог, а значит, и ты освободишься от своих тревог, потому что, как мне кажется, с этой его теорией получается, что этот Флориан больше влияет на тебя, чем наоборот, и именно это заставляет тебя так нервничать; Так сказал Якоб-Фридрих, его старый друг из Айзенберга, и Адриан, отгоняя мысль о том, что Флориан может на него как-то влиять, — нет, не так, — всё же выслушал и, тем не менее, посчитал, что в совете Якоба-Фридриха есть некоторая мудрость, и даже придумал, как её реализовать, но, к сожалению, Флориан не появился в следующий четверг вечером, так что герр Кёлер сам отправился в субботу в Хоххаус, чтобы проверить, нет ли какой-нибудь проблемы, но, похоже, его молодого ученика, как называли его соседи Флориана, не было дома, или, по крайней мере, он не ответил на звонок домофона, было уже почти полдень, и герр Кёлер мог бы обоснованно подумать, что застанет Флориана дома, и Флориан действительно был дома, он услышал жужжание домофона, но как раз в этот момент он был на середине четвёртого письма, и он заподозрил, что это был депутат, поскольку позвонил в свой домофон часто, обычно не в это время, а около семи вечера, когда, в основном осенью, вечера казались ему гнетущими, и поэтому он пригласил Флориана к себе для небольшого обмена идеями, только теперь Флориан был довольно неуверен и не отвечал на звонок, сказал он себе, но только себе — потому что он осмеливался позвонить депутату Фридриху, только разговаривая сам с собой — хорошо, старый дядя Фридрих, я понимаю, просто потерпите немного, пока я не закончу, а потом я спущусь вниз по собственной воле, Флориану никогда не приходило в голову, что это мог быть кто-то другой, и уж тем более не герр Кёлер, как это мог быть герр Кёлер, он был слишком важной персоной, чтобы искать его здесь, в этом здании, Хоххаус был своего рода пятном

в Кане: он был построен как часть фарфорового завода, когда на нем все еще работало несколько тысяч рабочих, и это считалось пороком по многим причинам, частично потому, что он был построен для так называемой братской нации вьетнамского народа, что имело смысл, поскольку рабочие столы фарфорового завода были заполнены в основном вьетнамскими гастарбайтерами, хотя, конечно, там жили не только вьетнамцы, но и многочисленные другие сыновья и дочери таких же «братских» наций, родом из Африки и других континентов; но это было также и недостатком, поскольку жизнь здесь всегда шла определенным образом, и по этой причине было слишком легко представить, как все будет идти в этом Хоххаусе, говорили жители Каны друг другу в начале, когда началось строительство, все эти мужчины и в три раза больше женщин вместе в одном здании, это было бы здорово, ну, но ни один местный житель не мог предсказать, что в итоге произойдет на самом деле, болото, как резюмировал заместитель — это было как раз в то время, когда его назначили заместителем здания; место суперинтенданта оставалось вакантным, так как не было никого, кто мог бы его занять, — по сравнению с этим Содом и Гоморра — ничто, nada, депутат взорвался перед соседями по Эрнст-Тельман-штрассе через год после того, как сюда въехали вьетнамцы, нам здесь нужна полиция, сказал депутат, настоящие полицейские, и он составил протокол, но тщетно, никто не пришел, похоже, это то, что они задумали для Фарфорового завода, они планировали это именно так, это в пятилетке, товарищи, местные жители — которых Фарфоровый завод всех уволил — хохотали в пабе ИКС, в основном Хоффман, который был шутником в ИКС, но также и в Грильхойзеле, мужчины бегут, он рассказал своей глупой аудитории, только представьте, я слышал это от депутата, мужчины там — вьетнамцы, черные, желтые или ярко-синие, они не возвращаются домой после работы, но вместо этого они пробираются домой, вот насколько эти дамы по ним изголодались, и, конечно, это закончилось большим количеством подколов, и не только в пабе IKS; но затем это закончилось, и как это началось, тема самого Хоххауса начала угасать, через некоторое время никто не интересовался тем, что происходит в Хоххаусе, ничего особенно интересного там и так не происходило, но его сомнительная репутация осталась, особенно после того, как Фарфоровый завод объявил о банкротстве, и начиная с начала 1990-х, когда он оказался в руках частной фирмы в Мюнхене и мог нанять всего несколько сотен человек, вьетнамцы разъехались по домам, и в основном квартиры в

Хоххаус оставался пустым, а те, что не пустовали, были заняты в основном студентами, обучающимися в университете в Йене, и несколькими пожилыми людьми, живущими в одиночестве, и, конечно же, Флориан, живший в конце седьмого этажа, едва мог это осознать, настолько он был счастлив, когда Хозяин вселил его: это была его самая первая собственная квартира, он был полон чувства невыразимого удовлетворения, когда, после того как туда занесли кровать, стол и несколько стульев, он мог оставаться там один, он надел рабочий комбинезон и фуражку Фиделя Кастро и, прижимая к себе рюкзак, слегка опустив голову, потому что потолки были низкими по сравнению с его ростом, он начал ходить взад и вперед между главной комнатой и кухней, он несколько раз открыл кран в ванной, чтобы убедиться: даже после второго, третьего или четвертого раза вода все еще текла, он был счастлив, он посмотрел в окно, откуда открывался прекрасный пейзаж, горы, окружающие Кану, конечно, не все из них, но он все еще мог видеть Доленштайн отсюда, с седьмого этажа; Раньше его единственным имуществом был этот рюкзак, а теперь у него был стол, кровать и три стула, и всё это было его, всё для него, который никогда не мог владеть почти ничем, потому что в Институте личная собственность не разрешалась, только рюкзак, который ему выдали по прибытии, поэтому он не имел особого представления о том, каково это – иметь что-то, например, что у такого человека, как он, теперь будет своя квартира, его радость длилась неделями, месяцами, и, по сути, она так и не прошла, она лишь смешивалась с благодарностью, которую он чувствовал к Хозяину, и через некоторое время он перестал различать эти два понятия, он смотрел на склоны Доленштайна, на заснеженные леса зимой, на свежую зелёную листву летом, и думал о Хозяине, иногда, вставая из-за стола, он даже гладил его край, вот так, бессознательно, он гладил край стола, и в такие моменты он всегда думал о Босс, как он должен был быть благодарен за все это, эту квартиру, этот стол, все, и так ничего особенного не изменилось в квартире после того, как он переехал, иногда Босс хотел подарить ему шкаф или настоящее зеркало в ванной, но Флориан сказал нет, он принял только лампу для чтения и что-то вроде деревянной скамейки, которая когда-то использовалась в гостевом доме, которую Босс нашел где-то, но он принял это только с трудом, потому что он хотел сохранить первоначальное состояние квартиры, желая, чтобы она всегда оставалась такой