рюкзак на скамейке и мыл руки в реке, но кровь не смывалась, и мозг Флориана знал только, что он бежит, его мышцы могли с этим справиться, и Флориан бежал ночью, он выбежал из Каны, он выбежал из мира, потом, поздно ночью, Флориан побежал обратно, никто его, конечно, не видел, потому что в последнее время улицы стали безлюдными гораздо раньше, и сейчас было половина четвертого утра, и Флориан тихо толкнул калитку, он проскользнул через двор мимо приборов метеостанции к входной двери и тихо постучал, но внутри была лишь тишина, никто не шевелился, герр Кёлер явно спал глубоким сном, он всегда был довольно крепким сном, более того, как сам герр Кёлер иногда замечал доктору Тицу, видите ли вы, что делает чистая совесть? Это было предметом постоянных игривых подшучиваний между ними, герр Кёлер шутил об общеизвестной аморальности психиатров, а доктор Тиц парировал, что только учителя физкультуры ненавидели своих учеников больше, чем учителя физики, и причиной этого были их холодные сердца, что звучало особенно забавно, потому что если и было что-то, что нельзя было отрицать, так это сочувственное внимание герра Кёлера и его врожденная доброжелательность ко всем, герр Кёлер не изменился с молодости, и доктор Тиц действительно ценил это качество в нем, Адриан действительно хороший человек, они с женой иногда отмечали, но его жена всегда добавляла, что однажды ему придется худшее, потому что он почти всегда позволял другим использовать себя, и в этом они оба были согласны, и именно поэтому — наряду с их облегчением от того, что у него наконец-то сложилась более тесная связь с кем-то — они некоторое время относились с некоторым подозрением к молодому студенту, которого герр Кёлер описал, и как этот студент, Флориан, наносил ему регулярные визиты, да, сначала доктор Тиц и его жена были несколько обеспокоены, потому что это был первый раз после смерти жены Адриана, когда он позволил кому-то приблизиться к себе, но затем, когда они услышали больше об этом молодом студенте, подозрение внутри них угасло, и оно превратилось в своего рода благодарность, потому что через некоторое время стало ясно, что присутствие этого студента—

несмотря на муки совести, которые его преувеличенная страсть могла причинить Адриану, — это только указывало на глубину привязанности, которую герр Кёлер, стареющий и одинокий, питал к нему; любой друг Адриана, который заботился о его судьбе, мог быть только благодарен, потому что, хотя герр Кёлер любил шутить о том, какие психиатры бессердечные и аморальные, именно это и делало его таким смешным, потому что никто никогда не мог сказать, что доктор Тиц был похож на

что у доктора Тица было благословенное доброе сердце, он не достиг больших успехов в своей профессии, и все же он не держал зла, он открыл свою частную практику в Айзенберге вместо того, чтобы остаться в Йене и продвигаться по служебной лестнице с прицелом на Лейпциг или даже Берлин, нет, он переехал в этот маленький городок и похоронил себя здесь заживо, потому что хотел наслаждаться жизнью, а наслаждался он ею, потому что любил Тюрингию, и ни за что на свете не уехал бы отсюда; Он любил своего друга, единственного друга, оставшегося с юности, и с ним он чувствовал, что жизнь полна, особенно теперь, когда они могли жить вместе благодаря печальному повороту судьбы, превратившей Адриана в человека, отмеченного быстрым умственным упадком, потому что доктор Тиц и его жена не видели в новом Адриане ничего другого, только пациента, который нуждался в уходе, которому нужно было дать все, что они могли дать, и это все, и поэтому они были рады, если что-то привлекало его внимание, если он уже потерял всякий интерес к Метеостанции, потому что это тоже случилось, и с этого момента, если ничего другого не было, то Адриан был явно рад заняться каким-нибудь новым программным обеспечением для программирования или, по крайней мере, проводил часы за своим ноутбуком, на котором на черном фоне с огромной скоростью бежали белые, зеленые, а иногда и красные цифры, буквы и другие знаки. Доктор Тиц не понимал в компьютерах ничего, кроме уровня обычного пользователя, но он мог понять, что то, за чем Адриан проводил часы, могло быть каким-то новым языком программирования или кем-то Чёрт его знает, сказал он жене, когда она спросила его, чем, по его мнению, занимается Адриан, главное, чтобы это его занимало, жена вздохнула, а фрау Рингер думала о том же, а именно, как бы ей привлечь внимание мужа и прервать его тёмные мысли, ведь ситуация не улучшилась, более того, время от времени появлялась полиция, и хотя они подчёркивали, что пришли не для того, чтобы допрашивать герра Рингера, а только для того, чтобы получить какую-то информацию, и были очень вежливы, это только ещё больше затягивало его в эти тёмные мысли, так что жена пыталась, как могла, ему помочь, но, что ж, этот Рингер был умён, и как бы она ни пыталась отвлечь его внимание, он не позволял отвлечь себя от серьёзных фактов и, как жена ясно видела, от самообвинений; новая бутылка венгерской сливовицы давно была пуста, потому что в последнее время Рингер довольно сильно прикладывался к бутылке, он пил по вечерам и

Вечерами, даже по утрам, и если появлялся кто-то из его друзей из Йены, несмотря на просьбу Рингера больше не навещать его, то он всегда приносил новую бутылку венгерской сливовицы. Очевидно, это было тайно спланировано по телефону, как только Рингер понял, что они не перестанут навещать его, и они договорились о времени, и что ж, зачем отрицать, зачем мне отрицать, фрау Рингер жаловалась фрау Фельдманн, я вижу, что он пьёт, одним словом, пьёт, её новая подруга вздыхала, и она искала утешительные слова, но не могла их найти, потому что её муж Фельдманн в последнее время тоже часто смотрел на дно рюмки с ликёром, раньше – ничего! Фрау Фельдманн взорвалась, но теперь я всё время замечаю, что из бутылки, из моей бутылки с ликёром, не хватает одного или двух пальцев! И не только это! но фрау Рингер не утешало то, что чужой муж тоже пил, она никогда, никогда не могла себе представить, что жизнь Рингера пойдет по такому пути, потому что она повернула именно в этом направлении, сказала она очень грустно фрау Фельдман, он ничего не делает, не ходит в свою ремонтную мастерскую, не ездит в Йену, иногда к нему приходят друзья, смотрят видеозаписи марширующих нацистов тут и там, он пристально смотрит на эти ужасные флаги, развевающиеся наверху, и на эти тяжелые ботинки, шагающие внизу, он просто смотрит, весь день он просто съеживается, он смотрит в пространство, и ... и

… ну, он выпивает, и в этот момент фрау Рингер начала плакать, это случалось с ней довольно часто в последнее время, но только в обществе фрау Фельдман, перед другими она сдерживала себя, ну конечно! она вздохнула, когда речь зашла об этом, о других! Все мои старые подруги меня предали, и мне они больше не нужны, так что у меня есть только ты, моя дорогая Бригитта, мне не стыдно перед тобой, — всхлипнула она, — ну, я тоже дошла до этого, и тогда фрау Фельдман нашла нужные слова, и ей удалось утешить свою новую подругу, по крайней мере, в те часы, когда они сидели вместе либо у нее дома на Хохштрассе, либо в кафе где-нибудь в Торговом центре, так как в последнее время фрау Фельдман не считала хорошей идеей навещать фрау Рингер дома, хотя герр Фельдман с радостью бы пришел, так как нашел Рингер решительно сочувствующим, потому что я — заметил он, слегка покраснев от ликера, — я всегда любил Рингера, я всегда доверял ему, потому что если он что-то говорит, значит, так оно и есть, ему можно доверять, потому что если он говорит пять часов, значит, пять часов, ну и куда же делся этот Рингер, задумалась фрау Рингер дома, один, потому что Рингер больше не тот, кем был раньше, а лишь тень себя прежнего, она

признали, и ничего не хотело меняться, как-то все только ухудшалось, хотя с тех пор, как произошли убийства в Кане, больше не было уголовных дел, но люди не сделали вывод, что все закончилось, вместо этого они сделали вывод, что все только начинается, потому что что-то было выпущено на свободу, заметил депутат с мрачным лицом, обращаясь к Пфёртнеру, потому что он тоже теперь присоединился к тем, кто не ожидал ничего хорошего после этих событий; депутат какое-то время верил, что усиленное присутствие полиции даст результаты — единственная проблема была в том, что спустя недели, даже месяцы, не было никаких результатов, ничего не было видно, более того, никаких указаний на мотив, ни одного ареста полицией, никто не был арестован, разочарованно сказал депутат Пфёртнеру; для него арест означал бы, что полиция и государство надежны и функционируют так, как и должны, но депутат понизил голос, наклоняясь ближе к Пфёртнеру и почти шепча: «Эта полиция не стоит ни гроша, извините за выражение, даже ни гроша, потому что почему они не могут никого арестовать?! Они хоть кого-нибудь арестовали?! Нет! Нет!» и с этими словами он выпрямился и посмотрел в глаза Пфёртнера, прося прощения, хотя лицо Пфёртнера явно выражало одобрение, депутату не нужно было ничего говорить, он знал, что Пфёртнер с ним согласен, и именно поэтому он так и не стал постоянным клиентом в Грильхойзеле, ну конечно, иногда он заходил туда за хорошей колбасой, Илона знала свою работу, но он должен был признаться, что не чувствовал себя там как дома, как другие, и это никогда не изменится, и никогда не изменится, объяснил он Пфёртнеру, они все либо весси, как Генрих, либо испорченные бесполезные осиси, они жужжат вокруг этого Генриха как пчёлы, так что стоит ли удивляться, что он чувствовал себя там чужим?! Пфёртнер кивнул, но этого было недостаточно для заместителя, он хотел бы поговорить с Флорианом, поговорить с Флорианом о чем угодно, он скучал по Флориану и понятия не имел, где тот может быть, его уже две недели не было, Боже мой, и заместитель поднялся по лестнице на седьмой этаж, перевел дух, позвонил в двери четырёх других жильцов наверху и спросил, но они не видели Флориана, как и никто другой, потому что в нём рождались новые способности, Флориан мог двигаться так, чтобы его никто не видел, он мог добывать еду или воду так, чтобы никто не замечал, потому что он брал булочки и другие продукты питания из ящиков перед погрузочными площадками магазинов в те рассветные мгновения после того, как уезжали грузовики с доставкой и до того, как приходили сотрудники

разгружать товар, он пил воду из кранов на кладбище или из фонтанов на главных площадях в крупных городах по ночам, и он никогда не садился в автобус или поезд, он даже не путешествовал автостопом, Флориан совершал свои путешествия исключительно пешком, потому что он не хотел, чтобы кто-то его видел, он не хотел, чтобы кто-то его опознал, и он не хотел, чтобы кто-то ему мешал, потому что ему нужно было что-то закончить

и светло-голубой

и людям в Кане не приходило в голову, что Флориана нет рядом, кроме заместителя шерифа никто об этом не думал, так же как Карин не думала об этом, когда она избавилась от своего джипа из соображений безопасности и начала искать Юргена, было бы трудно его найти, потому что Юрген был умным, признала она, когда она тщетно искала его в Мюкке, она стучала и стучала, но никто не открыл дверь, она ушла и вернулась через час, но даже тогда она никого не нашла дома, или, по крайней мере, так она думала, когда одна соседка приоткрыла окно и крикнула ей, чтобы она постучала в дверь громче, потому что кто-то был дома, но смотрел телевизор, наконец дверь открылась, и ее впустили, я понятия не имею, заявила старушка, он никогда мне ничего не говорит, так было с тех пор, как ему исполнилось четырнадцать лет, но Карин подняла руку и остановила ее: он тебе не говорил, куда идет, я друг, сказала Карин, и она посмотрела на женщину ледяным взглядом, но старуха только почесала лысый череп, выпрямилась в инвалидном кресле, как человек, который слишком долго там сидел, затем глубоко затянулась сигаретой, отогнала дым и велела Карин говорить громче, и после того как Карин повторила свое заявление, она только сказала: «Ты действительно его подруга?» и она сделала лицо человека, чье недоверие к тому, что Карин была подругой ее сына, было сравнимо только с ее недоверием к тому, что у ее сына могут быть друзья, потому что его забрали копы, когда ему было четырнадцать, прямо в кутузку, но она не стала продолжать, потому что Карин перебила ее: он не упомянул других друзей? Чем он занимался? Работал? Еще чем-нибудь? Он в Кане, сказала старуха, он определенно не там, потому что я только что оттуда приехала, ну тогда он в Зуле, парировала старуха, в Зуле? спросила Карин, почему в Зуле? потому что он не мог больше оставаться здесь, в Мюкке, — пришел ответ.

с тех пор, как двое его друзей детства танцевали «Танец цыпленка» в старой армейской форме в Доме культуры, он сказал, что не выдержит здесь и часа, хотя это его родина, но если бы это было не так; старушка скривилась, затушила сигарету о подлокотник инвалидной коляски, бросила окурок на пол и покатилась к входной двери, показывая, что Карин пора уходить, и Карин ушла, она даже не попрощалась, «Зуль», — сказала она себе, и исчезла, старушка пыталась некоторое время наблюдать за ней из-за занавески в окне, но Карин исчезла так быстро, словно какой-то злой призрак, затем старушка отметила про себя, что, в наши дни много людей ищут этого преступника, затем она вернулась в гостиную, на свое место перед телевизором, который она не выключала, пока Карин была здесь, она только убавила звук, который теперь снова включила, и продолжала смотреть «Виолетту» , свой любимый сериал, и было трудно снова в него включиться, хотя ей хотелось посмотреть, сойдутся ли Леон и Виолетта, но эта женщина со странными глазами провела слишком много времени в ее доме, или, по крайней мере, достаточно, что это казалось слишком трудно было уловить нить, но потом она нашла её, Леон и Виолетта снова сошлись, всё хорошо, что хорошо кончается, она вздохнула и убавила звук, когда началась реклама, но не выключила телевизор, зачем ей это, ведь следующая серия должна была вот-вот начаться, и прежде чем она началась, она подкатила к телевизору с чашкой и чайником и заварила ещё один чай, потому что чай в чайнике остыл, добавив немного немецкого рома Verschnitt, затем добавила ещё немного, она вернулась к телевизору и включила звук, потому что сериал начинался снова – прямо как скрытая ярость Карин, потому что так всегда случалось, сказала она себе, если она смотрела в лицо, если она смотрела на кого-то дольше, чем на мгновение, у неё в челюсти подергивался нерв, а потом, из-за её плохого глаза, другой человек всегда начинал смотреть на неё, как это произошло сейчас, она перешла в следующий вагон и села, она немного посидела там, потом пошла в туалет, чтобы слышала, идет ли за ней этот человек, но нет, она не слышала никаких движений, дверь не шипела, она подождала немного, вернулась и села, и посмотрела в окно, но смотреть было не на что, только капли дождя били по стеклу и капали вниз, и в Зуле тоже шел дождь, хотя и не такой сильный, как во время поездки на поезде, которая была довольно долгой с тремя пересадками, сначала в Хойерсверде, потом в Лейпциге, потом в Эрфурте, — и она была измотана,