высыпаюсь как следует, и, если это не правда Божья, в пять утра я ложусь спать, зарываюсь в одеяло и сплю, как плюшевый мишка, понимаешь? как плюшевый мишка, и депутат понял, но предпочел не отвечать, потому что какой смысл жаловаться: с тех пор, как Кристины не стало, день это или ночь, ему было все равно, он даже не мог сказать, какой мусор у него во сне, его будила каждая дурацкая дрянь, потом он лежал и мучился, чтобы снова заснуть, и, видит Бог, это не помогало, так зачем ему теперь жаловаться Пфёртнеру, ему было достаточно того, что он мог пожаловаться Флориану, который казался более понимающим, и Флориан даже подбадривал его: если ему так трудно спать, господин

Депутат, пожалуйста, не стесняйтесь зайти ко мне, и депутат так бы и сделал, но, что ж, семь этажей есть семь этажей, поэтому вместо этого он шел к Пфёртнеру, если тот был на дежурстве в своей маленькой будке перед Фарфоровым заводом, там даже висело объявление с указанием его часов на следующую неделю и через неделю, и так далее, и Пфёртнер всегда давал ему копию, чтобы у депутата был кто-то, с кем можно поговорить, потому что это было нормально, если депутат хотел зайти, Пфёртнер очень хорошо переносил ночную смену, его голова никогда не клонилась набок, и хотя он был определенно очень счастлив в те часы, когда он мог просмотреть все каналы телевизора, дочитать Ostthüringer Zeitung и в конечном итоге прийти в то состояние, когда он больше ни о чем не думал, да и вообще ни о чем, все же было приятно поговорить с депутатом, который понимал, что он должен был сказать, и он тоже понимал депутата, сам Пфёртнер был родом из Мекленбург, а депутат, как он и признался, был из Саксонии, но что было действительно важно — депутат хлопнул Пфёртнера по спине — так это то, что мы оба из Осси, неудивительно, что мы так хорошо понимаем друг друга, не так ли? И депутат согласился, ему тоже было приятно знать, что ему есть куда пойти, когда он не может снова заснуть, но заправка Aral?! Он был потрясен и ждал объяснений от портье, который, однако, не мог их дать, так как это было всё, что он знал, полиция до сих пор ничего не сказала, добавил он, я попробовал Thürigen Journal в 5:15 на MDR, но ничего, может быть, что-то будет на Aktuell ; и ситуация не отличалась для других жителей Каны, взрыв разбудил всех, и они были напуганы, а теперь было уже больше восьми утра, и никто не осмеливался выйти на улицу, даже те, кому нужно было куда-то идти, что у них было

Опасения наконец сбылись, и теперь уже и в Кане Волкенанты не осмеливались спускаться вниз, поэтому даже почту не открывали, потому что некому было открыть, фрау Бургмюллер боялась прошаркать к окну, и фрау Шнайдер чувствовала то же самое, Фельдманы завтракали за закрытыми шторами, и, конечно же, это происходило в каждом доме в Кане, потому что ни у кого не хватало смелости принять даже самые незначительные решения, когда у них еще не было никакой информации, никто не хотел играть с судьбой, даже герр Кёлер, потому что после всего того, что должно было произойти сегодня, как он мог выйти во двор к своим приборам? Не лучше ли отложить свои показания? Лучше отложить их, решил он, и, сварив себе кофе, сел перед телевизором, который включил, как только услышал взрыв, ожидая новостей то ли от MDR, то ли от Йенского телевидения, то ли от Эрфуртского телевидения со своего телефона, так что когда около девяти утра всех разом донеслось сообщение о взрыве заправочной станции Aral — полиция пока не делала никаких заявлений, расследование причин аварии продолжалось, — фрау Бургмюллер не выдержала, открыла окно и постучала в стекло (это был сигнал между ней и фрау Шнайдер, когда они хотели поговорить друг с другом), фрау Шнайдер тут же услышала стук и высунулась в окно: ну, что скажете, фрау Шнайдер, — несколько погибших, ответил голос, похожий на надгробный, что?! Фрау Бургмюллер закричала, откуда вы это взяли?! «Есть несколько погибших», — повторила фрау Шнайдер голосом, не терпящим возражений, и она лишь посмотрела на нее, чтобы узнать, что та скажет по этому поводу, но фрау Бургмюллер закрыла окно, несколько погибших, «Я тоже смотрю телевизор, и не только это, — бушевала она, — я смотрю те же каналы, что и она, но никто не говорил ни о каких погибших, не только на MDR, у меня также есть Йенское телевидение, — проворчала она про себя и пошла на кухню, чтобы сварить еще кофе, и она была права, потому что еще не было никаких упоминаний о жертвах, — подумал герр Кёлер, — «как бы ни хотелось знать правду, в такие моменты нужно ждать и смиряться с ожиданием», — он позвонил своему другу в Айзенберг, но доктор

Тиц уже принимал пациентов, и его жена казалась настолько испуганной, что герр Кёлер счёл за лучшее, сказав ей несколько ободряющих слов, попрощаться с ней, сказав, что если он позже узнает что-то новое, то снова позвонит, но долгое время ничего не происходило, новости сообщали

Передачи передавались по разным станциям каждые полчаса, но по-прежнему сообщалось только об аварии на заправке «Арал» в Кане, ничего больше, полиция вела расследование с помощью опытных следователей, поскольку ничего не было ясно, ни сам факт взрыва, ни его причина, Босс остался дома, после того как все разошлись посреди ночи, и Босс приказал отряду сделать то же самое — это прозвучало как приказ, и это был приказ — в такие моменты, подумал Босс, дисциплина — самое главное, и никто в этом не сомневался, но спать никому не хотелось, они просидели на кухне остаток ночи и все следующее утро, едва видя друг друга из-за сигаретного дыма, никто не разговаривал, главное было сделано, они пили кофе и еще кофе, но было уже около полудня, когда заговорил Фриц, и он сообщил им, что отказывается от аренды «Бурга», и кто хочет занять его место? но ответа не последовало, потому что было непонятно, что Фриц пытался этим сделать, тогда Карин встала, медленно подошла к Фритцу сзади и стояла там, пока Фриц не обернулся, и она сказала: арендная плата остается на твое имя; Фриц не ответил, только обернулся, но по его лицу было видно, что его заявление несколько мгновений назад не имело никакой силы, так что Карин так же медленно, как и подошла к Фрицу, вернулась туда, где сидела, и села, и было ясно, что из всех них она держалась лучше всех, она казалась совершенно неизменившейся, точно такой же, как вчера или позавчера, так что когда MDR объявило, что в результате взрыва погибло двое, Босс вскочил, набрал номер на своем телефоне, прыгнул в «Опель» и поехал в Йену, где Юргена доставили в университетскую клинику, его травмы головы были серьезными, но не опасными для жизни, сообщил дежурный врач, когда Босс нашел его (что было нелегко), назвавшись ближайшим родственником; было тяжело, очень тяжело смотреть на бедного Юргена, лежащего там, даже если, подумал Босс, это была его вина, потому что он был настоящим недоумком, но это было жестоко, очень жестоко, Босс не задал обычных вопросов — сколько времени пройдет, пока Юрген придет в себя, сколько времени ему будет идти на поправку, есть ли неизлечимые травмы и тому подобное — он просто вышел из больницы, сделал еще один телефонный звонок, прежде чем включить зажигание, затем поехал обратно в Кану, он хотел проехать мимо заправки, чтобы посмотреть, что происходит, но движение было перекрыто, по дороге в сторону Гросспюршютца ему пришлось сделать крюк в горы, затем

спуститься по L1062, это был единственный способ вернуться в город, где после полудня люди уже выходили на улицу, Флориан тоже вышел, потому что хотел увидеть герра Кёлера и убедиться, что с ним все в порядке, затем, когда герр Кёлер увидел Флориана и то, как мальчик плакал, он попытался разрядить обстановку шуткой и, изображая изумление, спросил: как вы думаете, взрыв затронул и Остштрассе? но затем Флориан объяснил с некоторым смущением: он просто хотел убедиться, что инструменты не повреждены, и нет, не повреждены, сказал герр Кёлер, и он заставил Флориана выпить стакан воды, и попытался его задержать, но Флориан сказал, что у него ещё много дел, он поставил стакан и бросился прочь, глаза его были полны слез, и он побежал – уже не в первый раз – на заправку «Арал», но теперь они никого не подпускали близко, полицейская машина перекрыла дорогу из Альтштадта, так что Флориану больше ничего не оставалось делать, он сел на камень и снова выплакал глаза, он знал, что жертвами были Росарио и Надир, кто ещё это мог быть, и он даже не мог этого представить, он ударил себя по голове руками и заплакал, и он не мог больше так сидеть, и он побежал в библиотеку, но фрау Рингер, видя его состояние, говорила о чём угодно, только не о жертвах во время взрыва на станции Арал, и чтобы хоть как-то его успокоить, она начала жаловаться, что голос у нее не становится лучше, и, честно говоря, он все еще был очень хриплым, мой голос, Флориан, он не становится лучше, короче говоря, она не хотела ни при каких обстоятельствах говорить, не говоря уже о нападении — которое она считала — Флориану, видя, в каком он состоянии, ее мнение было таким же, как и мнение ее мужа, нет никакого шанса, что это был несчастный случай, сказал Рингер в своей ремонтной мастерской, совершенно раздавленный; после того, что случилось с Надиром, это не несчастный случай, и сначала он даже не хотел отпускать жену в библиотеку, но когда она все равно ушла, сказал: сегодня придет пятый класс, и они не отменили, а что, если они придут и обнаружат, что дверь библиотеки заперта? Рингер вернулся к ремонту, которым он занимался, потому что вчера вечером пригнали Форд с неисправным радиатором, который снова перегревался. Он наклонился над радиатором, но не мог сосредоточиться, и это было почти со всеми, они не могли сосредоточиться на том, над чем работали накануне. Только тетя Ингрид вышла из своей квартиры на Маргаретенштрассе, и первым местом, куда она заглянула, была почта, которая была открыта, так как Волкенанты боялись неожиданного визита

инспектор, который мог обнаружить почту закрытой, потому что на нас может донести кто угодно, отметил герр Фолькенант с обеспокоенным выражением лица, но этого не произошло, потому что никто все равно не осмеливался идти на почту, только тетя Ингрид, сияющая от радости, потому что она абсолютно ничего не слышала, у нее были особые беруши, которых больше ни у кого не было, она всем о них давно рассказывала: «У меня есть особые беруши, которых больше ни у кого нет, поверьте мне», и, честно говоря, она не слышала ни взрыва, ни последовавшего за ним бедлама прошлой ночью, хотя утром у нее был готов план, потому что врач посоветовал ей на последнем приеме: тетя Ингрид, вы полны сил, и у вас нет никаких неожиданных в вашем возрасте проблем со здоровьем, так что вам следует найти какое-нибудь занятие, и тетя Ингрид много об этом думала, она сейчас разговаривала с бледной Джессикой, и она придумала, что это будет за занятие, она начинала движение, что? Джессика посмотрела на неё поверх пустого прилавка, ну ты же знаешь, как я люблю хризантемы, да? Да, последовал приглушённый ответ, ну, Джессика, готовься, потому что совсем скоро начнётся конкурс хризантем, конкурс хризантем? Джессика спросила, хотя это прозвучало как утверждение, да, моя дорогая, конкурс хризантем, и, может быть, это даже будет его название: Конкурс хризантем тёти Ингрид, я ещё не решила, и она описала, как количество хризантем в Кане заметно уменьшилось, если вы пойдёте на кладбище, вы увидите какие-нибудь хризантемы? Почти нет, моя Джессика, почти нет, хотя хризантемы, как бы это сказать? — один из самых красивых цветов на земле, какой у него аромат, и, ну, он цветет такими разными цветами, что мне иногда почти хочется плакать, когда я вижу, как начинают прорастать эти красные, зеленые, розовые и голубые бутоны, и... Я понимаю, тетя Ингрид, какая очаровательная идея, — Джессика прервала перечисление тети Ингрид, — люди будут на это набрасываться, — добавила она с легким оттенком сарказма, чтобы тетя Ингрид не заметила, но герр Фолькенант заметил, и какой бы гнетущей ни была атмосфера на почте, он не мог удержаться от смеха в голос, — это последний цветок, который цветет осенью, — с энтузиазмом продолжала тетя Ингрид, — и ты знаешь, моя Джессика, это многолетник, и его можно купить так дешево весной, каждый может позволить себе один или два евро за луковицу хризантемы, я обойду весь город и привлеку всех, а ты Слышишь, моя Джессика, все, и я тоже о тебе думаю, потому что ты тоже любишь

Красивые цветы, правда? Какая женщина их не любит? Ну, вот видишь, дорогая, ты тоже примешь в этом участие, у меня уже есть первый конкурент, да? да, раздался ответ, еще более приглушенный, из-за прилавка, Джессика терпеть не могла хризантемы, она всегда называла их «цветами смерти», но она не могла выдать этого сейчас, тетя Ингрид вышла на улицу со своей больной ногой и позвонила в дверь каждого, кого она знала, потому что кто бы ее не знал, особенно здесь, в ее собственном районе, и она рассказала им о своем конкурсе и взяла с них обещание записаться, и она становилась все более воодушевленной, пока шла по Йенайше Штрассе к перекрестку, она уже звонила в дверь фрау Хопф, которая искренне любила хризантемы, хотя и долго не открывала дверь, но потом открыла, и она слушала, почему тетя Ингрид позвонила в свой колокольчик, что означало, что тетя Ингрид, очевидно, не слышала новости; Фрау Хопф обрадовалась за нее и не только согласилась более дружелюбно, чем обычно, но и тут же провела тетю Ингрид в дом. Тетя Ингрид напрасно оправдывалась, что у нее так много дел, но фрау Хопф усадила ее и спросила: «Что я могу вам предложить?» А тетя Ингрид выпрямилась, улыбнулась и, наклонив голову набок, спросила: «У тебя есть немного этого прекрасного вишневого ликера, дорогая?» и еще немного оставалось, и после событий прошлой ночи фрау Хопф решила, что маленький глоток уж точно не повредит, поэтому она тут же схватила две маленькие рюмочки для ликера, они оба опрокинули ликер одним движением, как два человека, которым это было бы не помешано уже давно, особенно фрау Хопф, она была так напугана вчера вечером этим ужасным взрывом, что не осмеливалась пошевелиться в постели, ее муж спал в берушах, потому что фрау Хопф, якобы, храпела, и этот храп мог испортить Хопфу всю ночь, поэтому она купила ему пару беруш в аптеке, и с тех пор мой дорогой ничего не слышит, она время от времени рассказывала то одному, то другому вернувшемуся гостю Гарни, и на этот раз он тоже ничего не слышал, слышала только она, и слышала очень остро, все ее мышцы напряглись, и она свернулась калачиком под одеялом, после первого взрыва она не поверила, затем раздался следующий взрыв, и она не поверила в него, но затем раздался следующий, и она все еще не верила в него, но даже это был не конец, были все более громкие, все более глубокие, все более ужасающие взрывы, они продолжались довольно долго, она думала, что им никогда не будет конца, как вдруг все это действительно закончилось, хотя шум перестал отдаваться эхом в ее ушах только очень