уровень внимания, уделяемого ему, — в отличие от ранга, достоинства субъекта, уделяющего ему внимание, — продолжает существовать и будет существовать всегда.

Для меня все это произошло совсем по-другому.

Началось всё с того, с чего обычно начинается: первым актом моего сознания, едва ли не вылезая из чрева матери, было желание узнать всё и сразу об этой вселенской полноте, частью которой я был; и о её существовании я узнал не из опыта других, а из намёков других, начиная с первого беглого, скользящего взгляда, обнаружившего окружающий меня человеческий мир лишённым интереса, —

глупый, незначительный и, следовательно, ничтожный – и поскольку это суждение было по меньшей мере столь же безрассудно привлекательным, сколь и убедительным, после этого первого беглого взгляда я просто проигнорировал человеческий мир и, словно стыдясь его, проскочил мимо него и немедленно устремился к иному миру, где, или так я верил, я столкнусь с драматическим присутствием величия и вечности. Сам процесс был больше всего похож на грезы, ибо вселенная , которую я верил, что нашел (назовем ее здесь ее именем), в конечном счете, по самой своей природе не нуждалась ни в каком подтверждении и зависела исключительно от воображения. Это воображение украшало безграничную и беспристрастную природу совершенно неоправданной силой притяжения, а затем оно переживало эту украшенную природу как вселенную; Однако когда в конце концов более тщательное, доскональное исследование, имевшее целью, как само собой разумеющееся, установление так называемого высшего смысла, село на мель и лишило эту так называемую вселенную её притягательной силы, осталась только сама природа с её сводящей с ума нейтральностью, её неукротимым, расточительным всемогуществом – и, конечно же, наступило разочарование, глубочайший крах, горькое осознание того, что вместо жажды познания всё это время было первобытным желанием обладания, а обладание так и не состоялось. Я не хочу здесь медлить, поэтому, подводя итог, всё, что я могу сказать об этом крахе, – это то, что его тяжелейшим последствием оказался крах воображения, свободного воображения, после которого единственной возможностью было отступление, и здесь мы говорим о глобальном отступлении, где нельзя ожидать благоприятного поворота событий – и, поскольку это хорошо установленный случай, позвольте мне быть многословным: благоприятного поворота событий быть не может... Но как бы это ни случилось, как бы ни была поучительна печальная история моего падения, история постепенного пробуждения к пониманию того, что то, на что я смотрел с таким изумлением и тоской, не существовало, ибо оно было склеено воедино исключительно этим изумлением; давайте сейчас опустим подробности; достаточно

сказать, что я вернулся ровно туда, откуда вы, проницательные, предположительно, и отправились, в самую прозаическую обстановку, в мир, погрязший в скуке безнадежности.

И здесь я имею в виду самые банальные реалии жизни, мир поваренной соли, окаменевшей в своей ёмкости, шнурки, истончающиеся в узлах изо дня в день, уличные нападения и любовные клятвы, утекающие в канализацию, мир, где даже букет фиалок отчётливо пахнет деньгами. Именно туда я и упал с грохотом, где было бы жизненно важно каким-то образом открыть радость так называемых мелочей и найти в принципе, управляющем человеческим миром, несомненные следы величия, вечного, иными словами, более просторного существования.

Учитывая то, что вы, возможно, поняли обо мне из вышесказанного, никто, конечно, не удивится, если я без лишних слов признаюсь, что в этой самой банальной реальности мира я нашёл вместо радости от мелочей отвращение к мелочам, вместо того чтобы обнаружить несомненные следы величия вечного, я нашёл неопровержимые доказательства мелочности и стремления к сиюминутному удовлетворению. Так что теперь ничто не мешает мне получать особое удовольствие, используя избитые выражения и говоря, например, что я вёл отчаянную борьбу, ища наиболее тонкую форму, учитывая моё положение в этом разочарованном человеческом мире, ограниченном осязаемыми реальностями, которые можно потрогать рукой. Я мечтал о форме, способной передать безнадёжное положение эпохи, в которой люди… как бы это выразить самым банальным образом… вынуждены жить среди ужасающего отсутствия идеалов.

Но довольно скоро я осознал, что ни один способ выражения, ни одна форма, даже самая бесконечно тонкая, не может возникнуть из чистой воли, поскольку само мышление не знакомо с беспредметной свободой. Поэтому я вообразил, что моя форма и способ выражения должны отсылать к чувственности, коренящейся в вышеупомянутом принципе, управляющем функционированием человеческого мира.

Ну, именно этого мне и не удалось найти, этой определенной чувствительности в этом контролирующем принципе, и тот факт, что я не мог ее найти — а именно потому, что ее не было, — наполнил меня такой горечью, что по сей день я не в силах от нее избавиться, сколько бы я ни пил...

сладкий или кислый, острый или соленый — что бы я ни пробовал, ничего не помогает.

Я рассказываю вам всё это – историю о различиях между нашими разочарованиями и интеллектуальными выборами – чтобы вы поняли то, что я должен объявить сейчас: с горьким привкусом во рту я стою перед вами, ожидающими услышать от меня какую-то содержательную речь, горький привкус, независимый от гнетущего чувства, вызванного пленом, навязанным ради моей собственной безопасности. Я говорю об этом так подробно, чтобы сделать невозможным просто проскользнуть мимо этого горького привкуса и подчеркнуть именно его горечь, чтобы вы по-настоящему поняли, что я имею в виду, когда с этим горьким привкусом во рту повторяю: то, что я могу обещать вам как лектор сегодня вечером, – это едва ли немного лучше нуля. По моему опыту, независимо от того, будет ли темой лекции меланхолия, бунт или одержимость, лекция, подобная моей, каким-то образом не привлечёт внимания сегодняшней аудитории, вероятно, не потому, что, несмотря на всю свою банальность, она всё ещё слишком…

«трудно», как утверждают слушатели, но потому, что все, исходящее из этой области (которой, как вы помните, я признал, что она может быть 150-летней давности), все, исходящее из этой области, наводит скуку на эту аудиторию, потому что она не может понять, почему кто-то, например этот лектор, особенно после 150 лет, не может смириться с тем, что человеческий мир либо вульгарен, либо лжив, либо и то, и другое.

Конечно, теперь я мог бы ответить: «Вот именно так и должно быть, и как же следует исчислять эти сто пятьдесят лет? Что, если мы не уверены, что эти полтора века ещё впереди, господа! Может быть, мне – то есть, исходя из моего рода разочарования – не стоит отсчитывать сто пятьдесят лет назад!»

Да, я мог бы так говорить и задавать подобные вопросы, но это не изменило бы того факта, что даже в этом случае я не смог бы преодолеть то, что делает мир человеческого интеллекта таким пошлым и тому подобным, даже если бы впереди меня (или позади вас) было ещё сто пятьдесят лет. Я не способен игнорировать пошлость и лживость, я всё смотрю и просто не вижу дальше, так что и вселенная, и любой бог вселенной исчезают из моего поля зрения; а что касается моего поля зрения, если можно так выразиться, оно простирается лишь до этого пугающего свойства человеческого мира, я мог бы даже прямо сказать, что я потерял свой кругозор в непроглядном тумане пошлости и лживости.

Было время, когда все это впервые стало для меня очевидным, и довольно тревожное состояние заставило меня, в глубине души, отдать все свои силы

Это была серьёзная мысль. После этих размышлений, или, скорее, в их ходе, однажды я проснулся и почувствовал тошноту, и эта тошнота радикально отличалась от всех остальных.

У него не было объекта.

Я хорошо помню тот день: я сидел, сгорбившись, на краю кровати, созерцая точку на полу передо мной, куда случайно светило солнце, и ждал, пока пройдёт тошнота. Но она не проходила, и когда я подумал, что, возможно, она никогда не пройдёт, к ней присоединилось какое-то головокружение, которое я сначала не мог определить.

Это головокружение было непохоже на освобождение или облегчение, вообще на них не похоже, скорее это была кошмарная невесомость, как когда хочешь что-то пригвоздить, но ничего не получается, потому что ничто не имеет веса и ничего нельзя пригвоздить. Это был тот тип кошмара, когда понимаешь, что недостающий вес вещей сидит прямо у тебя на груди, словно какой-то суккуб, но прежде чем ты успеваешь его сбросить, он каким-то таинственным образом засасывается в непознаваемое царство твоих клеток, и с этого момента ты беззащитен, твои клетки уже весят тонну, в то время как все твое тело такое легкое, что оно почти парит, и так продолжается до тех пор, пока ты не можешь только удивляться, как клетки могут быть такими невыносимо тяжелыми, когда тело такое тошнотворно легкое, и в этой тошнотворной легкости вещи постепенно от тебя отступают, так же как и ты сам начинаешь постепенно отступать от них, одним словом, это как когда человек, тащащий груз, изнемогает от всей этой ноши и вдруг смотрит на свои руки и видит, что в них ничего нет, никогда не было, что он ничего не тащил, — то есть когда ты внезапно понимаешь, что чего-то больше нет у тебя, как ничего и не было никогда.

Уважаемые господа!

Я — этот человек!

И причина, по которой я обещаю вам так мало, заключается в том, что мне нечем обещать.

За вами, господа, стоит Вселенная, даже если её нет. А за мной, даже если я утверждаю, что она существует, нет ничего, ничего, ничего.

Но я больше не буду злоупотреблять вашим терпением.

Мое задание — рассказать об имуществе.

Пожалуйста, уделите мне внимание.

II

Однажды осенним днём, ещё тогда, когда я мог свободно передвигаться по улицам без разрешения и сопровождения, мне по какой-то причине пришлось зайти на почту. Я уже не помню точно, что именно я делал, может быть, письма или несколько небольших посылок, не уверен, но помню, что обе руки у меня были заняты, когда я направился к входу почты на главной улице.

В те времена, как вы знаете, подобные здания ещё не были защищены, так что любой мог беспрепятственно пройти через вход. Можно было зайти внутрь, чтобы отправить или получить деньги, купить почтовые марки, оплатить счета, а затем выйти или даже вернуться, если что-то забыл, – словом, люди были вольны делать всё, что им вздумается, и так было и в этот осенний день.

Я вошёл и, пробившись сквозь толпу приходящих и уходящих, нашёл нужное мне окошко выдачи. Это было несложно, ведь выбирать нужное окошко нужно было по виду работы: с вывеской «Деньги» или с вывеской «Конверт». Поскольку у меня были конверты, или мелкие пакеты, мне пришлось встать перед окошком с надписью «Конверт», или, вернее, занять место в конце очереди, поскольку я забыл упомянуть, что у обоих типов окошек выстраивались довольно длинные очереди. Чтобы описать всю картину целиком – знаю, обстоятельства тех дней вам знакомы – по какой-то странной причине слева от входа, где можно было отправлять крупногабаритные посылки, никого не стояло; и ещё, напротив всего этого – напротив отделения для отправки крупногабаритных посылок, окошек выдачи с их различными обозначениями и людей, стоящих в очереди, – стояли столы разной высоты с полками; имелись стойки для письма и столы со стульями, так что для того, чтобы просто наклеить почтовую марку, не нужно было садиться (то есть занимать столешницу), в то время как для того, чтобы написать письмо или открытку, можно было сесть (то есть иметь стол и стул).

Ну, вот я стою в очереди и смотрю на затылок человека, стоящего передо мной, но на самом деле я смотрю не на эту голову, а постоянно проверяю расстояние между мной и окошком обслуживания.

Я не смотрел на затылок, к которому были рассеянно прикованы мои глаза, а считал, сколько людей ждут меня впереди, один, два, три, четыре, пять, шесть... семь, решил я, но, может быть, эти двое

Там были люди, мужчина и ребёнок, вместе, так что было всего шесть, и в этот момент, совершенно случайно, я вдруг вспомнил, где нахожусь. Я видел себя сверху, словно смотрел с облака, стоя в очереди, и видел, как всё работает, и работало, пусть и не совсем гладко, но рывками. И всё же, работало; после того, как всё было чётко разграничено на почте, было понятно, чего ожидать от человека по эту сторону окошка обслуживания или от человека, сидящего внутри, за тем окошком; всё было устроено так, чтобы письма, мелкие посылки, деньги и более крупные посылки могли свободно перемещаться; функция марок понималась как сбор, уплачиваемый за этот трафик, другими словами, в целом, почта работала. Я, конечно, не знаю, какая польза была бы от неблагополучной почты. Настроение было не совсем веселым, но и не мрачным. Почтовая служащая (я хорошо ее видел, если отводил взгляд от затылка передо мной и смотрел через стеклянную панель, отделявшую служащую от нас) работала не слишком рьяно (что сразу вызвало бы к ней симпатию), но и не медлила (что сделало бы ее противной), и, оценивая в целом ситуацию, учитывая, как мы все стояли в очереди, можно было подумать, что так все и останется.

Шесть, сказал я себе, или, если мужчина и ребенок вместе, пять.

Снаружи проник луч солнечного света.

Довольно много людей входили и выходили; некоторые просто стояли, оглядываясь по сторонам, прежде чем решить, в какую очередь встать, в то время как другие практически бежали от двери до конца очереди, в которую им предназначалось, чтобы кто-нибудь из стоящих и оглядывающихся, или, может быть, какой-нибудь позже прибывший, ловкий клиент, не протиснулся перед ними. Если вы стояли в очереди, вы считали, глядя в затылки впереди вас, и постоянно пересчитывали оставшееся расстояние, как я, заботясь на самом деле только об одном: сколько времени потребуется, чтобы дойти до этого окна. Те, кто занял свое место в очереди, следили за каждым стоящим впереди, было важно, пять это или шесть, так что для новичка нагло влезть в начало очереди вместо того, чтобы присоединиться к концу было немыслимо. Это считалось бы явным случаем, легко подлежащим осуждению; Однако была и другая, подлая попытка, когда, игнорируя очередь, кто-то подошел к окну, заявив, что не собирается вмешиваться, что он не пришел туда по той же причине, что и остальные, а просто чтобы спросить