Западная Бенгалия, Бихар и Уттар-Прадеш, чтобы переждать здесь, пока смерть не унесет их, утром им дают какую-то жидкую кашу, но не все из них хотят даже этого, потому что есть некоторые, которые отказываются принимать какую-либо пищу, позволяя смерти прийти гораздо скорее, они не разговаривают друг с другом, каждый сосредоточен только на своем месте, сидя или лежа, сосредоточен на теле, которое все еще принадлежит ему, они сидят или лежат, ожидая с утра до ночи, и с ночи до утра, ожидая долгожданной смерти, их глаза больше ничего не говорят, они просто смотрят перед собой, но без малейшей горечи, грусти или отчаяния, меньше всего страха, на этих морщинистых лицах, вместо этого в каждой черте царит мир, мир внутри этих людей, и вокруг них, мир и покой, даже если он не непрерывен, поскольку внешние шумы с улицы и вдоль канализационного канала естественным образом проникают внутрь, иногда резкий крик или автомобильный гудок или звуки музыки, но здесь ничего, нет Телевизор, никакого радио, никакого кассетного проигрывателя, только покой и ожидание, должно быть, прошли недели, и так пройдут недели, пока один за другим, сидя или лёжа, эти люди не упадут навсегда, не упадут и не растянутся, чтобы их унесли сотрудники, неприкасаемые, ответственные за сжигание трупов, они быстро заворачивают тело в саван и уже бегут с телом, освобождённым от души, к кремационным гхатам, в то время как духовой оркестр, одетый в самые яркие цвета, какие только можно себе представить, приближается по дороге Раджи сэра Мотиканда, медленно направляясь к Маулвибагу, и музыканты не создают впечатления оркестра, поскольку каждый из них, кажется, даёт частный концерт, временами полностью расходясь, так что тромбонист никак не мог бы услышать ноты, которые играет трубач, настолько они далеки друг от друга, можно было бы подумать, что поэтому музыка тоже распадётся, но нет, оркестр играет в идеальном унисон, без малейшего сбоя в ритме или гармонии, это непостижимо как они это делают, возможно, объяснение кроется в логотипах Sewak на их причудливых головных уборах, но никто не удосуживается искать объяснения, очевидно, в этом нет необходимости, здесь много местных жителей и много паломников, также много коров и собак, уличные мальчишки бегают туда-сюда, они, кажется, находятся в состоянии, близком к экстазу, и изрядное количество туристов с фотоаппаратами, висящими на шее, и примерно столько же крыс (другими словами, их полчища), уличные мальчишки следуют за музыкантами с обеих сторон, флейтисты, барабанщики, валторнисты, тубисты, и, конечно же, трубачи и тромбонисты, последние, очевидно, любимцы уличных мальчишек, иногда тромбонист поворачивается

к ним, чтобы выдуть ноту, даже тыкая кого-то кончиком затвора, провоцируя бегство под громкие визги восторга, они играют музыку британского военного оркестра, «Британские гренадеры», в одном бесконечном повторе, пока они продвигаются по всей длине дороги Раджи сэра Мотичанда в направлении Маулвибага, но за ними не следует украшенная машина, везущая какую-нибудь невесту или жениха, или карнавальная платформа с возведенным на трон махараджей, ни свадьба, ни шествие, ни похороны, ни праздник, ничего из этого, они просто продолжают маршировать и неустанно громыхать «Британских гренадеров» для местных жителей, паломников, туристов, крыс, уличных мальчишек, коров, собак и продавцов, которые стоят у входов в свои магазины, впитывая все это, пока, к этому времени около Маулвибага, этот необычный оркестр с его неизвестным предназначением внезапно не распадается все сразу, как будто они перестали играть по какому-то заранее условленному сигналу, они мгновенно опускают свои инструменты, Однако они не отправляются всем скопом в одном направлении, а каждый музыкант идёт своим путём, куда ему вздумается, в своей дорогой, красочной, с бахромой и медалями форме, один идёт туда, другой туда, на самом деле они разбегаются во все стороны, как будто это нормальный ход событий, и, возможно, так оно и есть, потому что никто не удивляется, все принимают это во внимание, местные жители и паломники, уличные мальчишки и торговцы, туристы, а также крысы, и все они продолжают с того места, на котором остановились, мелодия «Британских гренадеров» не затихает сразу, но примерно на полминуты она затихает в воздухе над дорогой Раджи сэра Мотичанда, и только после этого уличный гомон снова властвует над городом, и этот гомон вспыхивает снова, как пламя, и действительно, это просто злокачественный пожар, который ничто не может потушить, ничто не может утихнуть, рядом с мчащимися автомобилями, уличными философами, распространителями листовок и гудящими заросли кабелей, пересекающие воздух, великие звезды поп-музыки Болливуда орут из радиоприемников, телевизоров, даже из громкоговорителей, установленных на тук-туках, они орут: « Я горю на вечном костре». любовь к тебе, и в этом лесном пожаре звуков он приходит к решению, что он должен уйти, потому что он здесь в смертельной опасности, требующей не только определенных мер безопасности, не только повышенного уровня внимания, но и осознания того, что он должен немедленно бежать отсюда, возможно, лучшим выходом было бы осторожно отступать, отступая шаг за шагом, пятясь от этого места, в результате чего он непременно должен покинуть город, он должен прямо сейчас сделать первые шаги к этой цели, к этому моменту он как тетива, натянутая до точки, которая вот-вот лопнет, и поэтому, напрягшись, он сейчас смотрит на рюкзак

лежа среди своих вещей на неописуемо грязной кровати, думая, что по крайней мере этот рюкзак должен быть готов, когда наступит момент, рюкзак должен быть упакован и готов к отправке, чтобы избежать любой ненужной задержки, когда ему придется уходить, тем временем, как бы ни был великий вопрос, когда наступит этот момент отъезда, он знает, что это жизненно важно, правильное решение, принятое в нужное время, правильный выбор увертюры либо к осторожному соскальзыванию, либо к безудержному полету на самой большой мыслимой скорости, потому что если он ошибется в расчетах, то потеряет свой единственный шанс найти этот просвет среди миллиардов вещей, просвет для него, потому что среди миллиардов вещей эта одна реальность потрясает разум, фактически заставляет разум остановиться, его разум, по крайней мере, делая его второстепенным персонажем в кошмаре, который не имеет никакого смысла ни в своей совокупности, ни в своих частях, поэтому так трудно, почти невозможно, выбрать правильное время, более того, самая большая проблема заключается в том, чтобы не знать, есть ли вообще правильный момент, а не просто кажущийся бесконечным лабиринт неправильных моментов, в котором он должен блуждать и неизбежно сбиваться с пути, невыносимая мысль, так что через некоторое время ему, очевидно, придется выбрать другой, что приведет к выбору еще одного момента, и, конечно, это не будет правильным, но он случайно его выбрал, то есть теперь у него остается всего шестьдесят шесть шагов, потому что его затопчет бешеная корова, его переедет тук-тук, ему на голову упадет огромный кусок каменной кладки из окна священной башни, как будто по чистой случайности, несчастный случай, что-то в этом роде, но нет, они могли бы также ударить его ножом в почку сзади в храме Вишванатха, или подставить ему подножку в переулке на ступенях, ведущих к Кедар Гхату, или повалить его на землю около Санскритского университета, не для того, чтобы ограбить его, а чтобы выколоть ему левый глаз гигантским шипом, почему-то только левый глаз, а затем — опять же, по какой-то неизвестной причине — они могли бы ударить его по голове, чтобы мякоть с большой дубинкой, выкрашенной в красный цвет, другими словами, разделаться с ним, а затем вместо того, чтобы бросить его в священную реку, оставить его на огромной свалке, простирающейся с северо-запада на северо-восток мимо большой станции Варанаси-Джанкшен, бросить его на вершину самой большой кучи мусора, вот и все, а затем прилетят гигантские стервятники, дикие собаки, петухи, нищие, крысы и дети, чтобы сожрать его по частям, пока не останется ни клочка плоти, поскольку солнце сейчас садится над Гангом, он может видеть по свету, падающему на стены здания напротив отеля

— отель?! — как этот свет постепенно уходит из мира,

став темно-оранжевым, после чего он становится как кровь — густая, свинцовая, липкая и грязная, — поскольку он светится над всем этим мусором, это сумерки Варанаси, и они случаются дважды в день, один раз утром, когда появляется свет, и один раз вечером, когда он уходит, это единственное место в мире, где все это нужно объяснять, потому что утро здесь как будто оно единственное в своем роде, и вечер тоже, как будто не будет никаких других утр, или вечеров, потому что так устроен этот город, как будто каждое из его зловонных мгновений намекает, что у него всего один день, после которого ничто не останется на месте, все будет сметено этим единственным вечером, сметено закатом, который в Варанаси может случиться только один раз, потому что свет сюда никогда не вернется, это то, что излучает каждый переулок и в каждом переулке каждая смутно очерченная фигура, и каждая крошечная звезда, виднеющаяся на усталом закате, отраженная в тусклых глазах каждой фигуры, и так было каждый благословенный день на протяжении тысячелетий, десятков и сотен тысяч лет, каждый день кажется невозможным, что наступит другой день, и, возможно, другого дня действительно нет, только этот единственный день, или даже не этот, что равнозначно тому, что сейчас в его трепещущем мозгу, и то же самое справедливо в этом мозгу относительно историй, они тоже изрядно напугали его мозг, ибо напрасно может быть десять, сто, миллиард историй день за днем в этом безумном аду, в тот единственный день, или даже не тогда, напрасно то или это случается и продолжает происходить десять, сто, миллиард раз в переулках и на главных перекрестках, в этот единственный день, или даже не тогда, как будто среди всех этих историй только одна была правдой, или даже не одна, так что последовательность дней, следующих друг за другом, или стопка историй, возвышающихся одна над другой: ни одна из них не выдерживает критики, ни одна не существует, на них нельзя положиться, ни на что нельзя положиться, здесь все работает под эгидой буйного безумия, хотя и не по команде сверху или снизу, а потому, что каждый элемент существования безумен сам по себе, неистовствует исключительно сам по себе, пока не закончится, вещи в Варанаси не ссылаются ни на что иное, кроме себя, расположенные бок о бок в этом безумии, но не воспламеняя некий большой пожар безумия, ибо на самом деле каждая вещь обладает своим собственным индивидуальным безумием; он стоит у окна, прислонившись одним плечом к стене, защищенный занавеской из искусственной кожи, украшенной мотивами гигантских розеток, так что никто не может заметить его с улицы, в то время как через щель он может наблюдать за тем, что происходит внизу, он стоит там, прислонившись

к невыразимо грязной стене, глядя на улицу внизу, затем на грязную кровать с рюкзаком на ней, и, наконец, он видит себя с рюкзаком за спиной, проявляя величайшую осторожность, он сначала приоткрывает дверь, чтобы заглянуть, а затем выскальзывает, на цыпочках спускается по лестнице, не заплатив, он скользит мимо розового стола из цельного литого пластика, покоящегося на огромных слоновьих ногах, имитирующего несуществующий дворец или храм, представляющего собой стойку регистрации теперь совершенно пустого отеля, затем он выходит на улицу и уходит, сворачивая в первый попавшийся поворот, затем еще раз — заметьте, не четыре раза, и не всегда направо, или всегда налево, это то, что сирена кричит у него в голове, не один и тот же поворот четыре раза, потому что тогда я возвращаюсь туда, откуда начал, думает он в ужасе, и они найдут меня, конечно, они должны знать, что я задумал, это точно, они все это время знали, что он пытался сделать, позволив ему покинуть гостиничный номер, позволяя ему проскользнуть мимо стойки регистрации без оплаты, у них, очевидно, должен быть способ следовать за ним наверняка, как смерть, когда он поворачивает налево, затем направо, затем снова налево и направо, они точно знают, почему он напуган, и после этого безумного бега, замаскированного под неторопливую прогулку туриста, он оказывается на ступенях Хануман-Гхата именно там, где ему меньше всего хотелось быть, здесь, на жуткой сцене ритуального омовения, ибо это — одна лишь близость гхатов — означает, что совершенно безнадежно думать о побеге, Ганг — это смерть, гхаты — это смерть, женщины, великолепные в своих ярких сари у гхатов — это смерть, мужчины в набедренных повязках у гхатов — это смерть, но Ганг — это верховная смерть, это непревзойденное воплощение канализации, эта тысячелетняя константа нечистот, текущих и пенящихся мимо, его единственный шанс — пойти в совершенно противоположном направлении, он не может нанять рикша, нельзя взять такси, нельзя сесть на поезд, единственное направление (если таковое вообще существует) может дать надежду, только если он будет действовать бездумно, только если он не будет заранее продумывать, где и как, его единственный шанс — стараться не думать о том, какой может быть единственно возможный способ побега, предавшись исключительно своей панике, этого должно быть достаточно, и ее предостаточно, с тех пор, как он ступил сюда, с тех пор, как он прибыл в Варанаси и увидел свой первый гхат, увидел Гангу, он знал, что ему не следовало ехать сюда, на самом деле весь план посетить Индию был плохо продуман с самого начала, по сути, он не хотел сюда ехать, я никогда не хотел, нет, нет, но я просто не мог сказать «нет», когда мог и должен был, и написал человеку из Бомбея, с которым я встретился в Сараево, что это была не лучшая идея, после их встречи и его

собственный необдуманный и вызванный вежливостью интерес, он должен был ответить на письмо-приглашение из Бомбея, что нет, в конце концов, сейчас неподходящее время для поездки в Индию, всегда говорить «нет», всегда, без исключений, именно так он и должен был поступить, у него было так много возможностей сделать это, он мог сделать это во время покупки билетов на самолет, он мог сделать это позже, когда у него уже были билеты, он все еще мог передумать прямо перед вылетом или даже по прибытии в Дели, видя, что все происходит слишком быстро, когда действуешь не думая, когда просто принимаешь все как есть, однако он был не только необдуманным, но и совершенно безрассудным, безответственным и глупым, человеком, не контролирующим себя, это случалось не в первый раз, у него это было хроническим заболеванием, и поскольку он хорошо себя знал, почему он не заметил, что есть проблема, будут неприятности, что он не должен думать о поездке в Индию, он не должен позволять вещам просто случаться с ним, потому что в один прекрасный день ты оказываешься в Индии. ... но он позволил всему случиться, и так он оказался в Индии, более того, в Варанаси, последнем месте, которое ему следовало себе позволить посетить, где он падал и падал и не мог остановиться, он попал в ловушку, он сразу понял, что попал в ловушку, когда, прибыв на главный вокзал после изнурительной поездки на поезде, он умудрился, несмотря на все ухищрения тощего туктука, добиться того, чтобы его перевезли в Асси Гхат, где он сразу понял, что этого не должно было произойти, увидев Гангу и взглянув на извилистую реку, на ряды полуразрушенных зданий с их обветшалыми формами и выцветшими красками — они громоздились друг на друга на холмах, изгибающихся вдоль этих изгибов Ганга, этого было уже достаточно, этого первого часа, этого миазматического воздуха, мерцающего в грязной, душной жаре, было само по себе достаточно, вечные купальщики в септической воде, которые были там со времен Вишну, окунаясь и выпивая отвратительную воду Ганга, ему было достаточно видеть ужасающе нелепые, бестолковые и бесстыжие стада толстых и не очень туристов с их непомерно дорогой фотоаппаратурой, пытающихся извлечь хоть что-то из того факта, что этот город был священным местом для сотен миллионов, ему было достаточно мельком увидеть в ужасающем смоге храмовые здания, дворцы, башни, святилища и террасы, громоздившиеся друг на друга вдоль холмистых берегов извилистой реки, чтобы убедиться в их бесполезности и бессмысленности; этих первых впечатлений должно было бы уже быть достаточно, чтобы заставить его понять, во что он ввязался, но на самом деле