сзади их гость смотрел на дорогу так же пристально, как обычно смотрят люди в машине, все смотрят на дорогу, и он тоже смотрел на дорогу, Мюрсель подумал про себя, что если кто-то сидит в движущемся транспорте, ему больше ничего не остается, как смотреть на дорогу впереди, хотя можно было бы смотреть, например, на пейзаж сбоку, если пейзаж интересный, а здесь нет, все равно можно было бы смотреть, Мюрсель продолжал свой монолог — да, когда это случилось в декабре — но на самом деле все началось за полгода до этого, с проблем с ликвидностью в банке, и это было вызвано, среди прочего, тем, что уставный капитал был слишком мал, его должен был собрать головной филиал, а итальянцам эта идея не понравилась, никому не понравилась, и они не собирались привлекать уставный капитал, тем более в дочерней компании, и вот появляется Фичино, который — я не знаю точно, в чем заключалась сделка — перевел деньги семьи там через какой-то банк, но с дополнительными процентами, вполне вероятно, что Фичино обещал сыну эти дополнительные проценты ранее, 10 процентов на доллар, если быть точным, что довольно много, верно, и теперь вмешиваюсь я, потому что не был готов платить эти сверхвысокие проценты, а именно я попросил Фичино письменно зафиксировать, что проценты по этой сделке будут такими высокими, и это произошло шесть месяцев назад, и это было выполнено с датой расторжения через один год, так что деньги будут с нами в течение одного года, и в то же время в декабре итальянцы в Генуе решили, что они все-таки увеличат учредительный капитал, и, конечно, Фичино из кожи вон лез, чтобы что-то подобное произошло, что-то столь критическое, потому что тогда могли бы возникнуть огромные проблемы, если бы выяснилось, что вот эти 10 процентов дополнительных процентов по этим деньгам, поэтому он хотел избавиться от этого, но все же — г-н Эртас, сказал Пол, о каких суммах идет речь, не могли бы вы мне дать представление, чтобы я имел представление, ну, Мюрсель медленно покачал головой и начал слегка надувать губы, ну, представь, что это около десяти... Пол резко взглянул на него — вернее, Мюрсель провел указательным пальцем по лбу — что-то вроде, э-э, суммы в сто миллионов долларов, ну, что-то в этом роде, сейчас это неважно, главное, что в декабре Фичино приказали аннулировать дополнительные проценты семьи, но еще не было решено, будет ли это тактическим ходом, и они восстановят его 31 декабря, и деньги снова будут востребованы, или это было окончательно, никто не знал, и поэтому Фичино и его люди маневрировали, и в этом была проблема, потому что по закону

обязательные резервы, которые данный банк должен сделать на основе иностранных источников, другими словами для центрального банка это вопрос депозита как гарантии на данную сумму, ну, теперь вы также очень хорошо знаете, если вы хоть немного знакомы с макроэкономикой и теорией, что для каждого депозита процент будет разным, и теперь никто не мог решить, должен ли он быть действителен в течение полугода или целого года, и Фичино и его команда рассчитывали, что это будет переходным моментом, соответственно, на полгода, но со временем выяснилось, что это невозможно, потому что это могло быть только на один год — нет, я ошибаюсь, они рассчитывали на один год, а это могло быть только на полгода, и из-за этого у них было меньше резервов, чем им следовало; В таких случаях обычно центральный банк налагает штраф, и тут Фичино начал впадать в истерику, говоря, что произошла ошибка, что всё было сделано наспех, расчёты были неверными и так далее, а именно он говорил о казначействе, ну, я утверждал, что это неправда: я не делал никаких ошибок, и мы не делали никаких ошибок, потому что я сказал ему, Фичино: вы сказали, прямо здесь, в этой комнате, что это была за информация, это был разговор, который я слышал, и, конечно, Фичино был недоволен, они начали расследовать, кто был ответственен, начались препирательства, внутренние проверки, и Фичино пытался всеми возможными способами очернить меня, но я был тут как тут со всеми письменными приказами, а также с регламентом, гласящим, что это не моя ответственность, а ответственность бэк-офиса, но сам бэк-офис вряд ли мог нести полную ответственность, потому что если у них не было информации, а у них её не было, то бэк-офис не мог решить, что делать или чего не делать, в любом случае Дела Фичино шли совсем плохо, и поэтому он решил, что, поскольку все дело было нечистым, он отделит часть банка, которая занимается этими депозитами, от казначейства и перенесет ее в бэк-офис, чтобы ничего подобного не случалось в будущем. Это абсурдно, потому что это подразделение понятия не имело бы, какая это информация, так что проблема не была бы решена, потому что правильным решением было бы, чтобы казначейство функционировало двумя частями, координируясь друг с другом. Другими словами, было много напряжения, и оно продолжается даже сейчас, и теперь я хочу уйти оттуда, на самом деле это секрет полишинеля, что я хочу уйти, но я не знаю, что вы можете сказать по этому поводу, и Мюрсель повернулся к Полу, и он молчал, и он ждал, что Пол что-то скажет, но Пол ничего не сказал, и Фортинбрас был убежден, что это потому, что он тоже не обращал никакого внимания и даже не заботился о том, что Мюрсель был

ожидая его ответа и что это потому, что он думает о нём, Фортинбрасе, и ситуация становится неловкой, я был бы так счастлив выскочить из этой машины, подумал Фортинбрас, я бы выскочил и уничтожил тот факт, что я здесь, он чувствовал, что Поль понял, что между ними что-то изменилось, и именно об этом он думал, а не об истории Мюрселя, которая, вероятно, была ему не интереснее, чем его гостю здесь, на заднем сиденье, Мюрсель продолжал молчать, и, может быть, теперь он только понял, что его история на самом деле никого здесь не взволновала, Мюрсель оглянулся, и этот взгляд был явно полон ярости, и он бросил взгляд в сторону, на Поля, и этот взгляд был явно полон обиды, Audi A4 тихо гудела, здесь нельзя ехать быстрее, сказал Поль самым дружелюбным голосом, здесь так много полицейских, они затаились, мы нельзя рисковать, это нормально? И Пол снова обернулся, посмотрел на Фортинбраса и улыбнулся ему; и это всё, что потребовалось Полу, чтобы взять себя в руки, Полу всегда требовалось всего двадцать секунд, чтобы прийти в себя, и эта милая улыбка снова появилась на его лице, та улыбка, которую так любил Фортинбрас, и теперь он был благодарен за неё, пусть даже она была неискренней, он был благодарен Полу за то, что не произошло разрыва, он этого не хотел, и он улыбнулся в ответ, и с этим между ними возникло очень важное согласие, и именно так началась их дружба, когда они оба ещё были в Венгрии, когда они оба пошли донимать заместителя начальника отдела в Министерстве: Фортинбрас искал финансовую поддержку для датско-венгерской выставки в своей галерее, а Полу тоже нужно было финансирование чего-то в его банке от этого заместителя начальника отдела, и они потеплели друг к другу, два иностранца среди диких пастухов, потом оказалось, что на такие культурные мероприятия выделяется только одна сумма денег, и из двух проектов только один может получить эту сумму, и тогда Пол подошёл к нему, и эта улыбка была на его лицо, поскольку он позволил деньгам пойти на проект галереи, и вот как они это устроили, и, конечно, он, Фортинбрас, отплатил ему той же монетой, как только смог, так что они встречались друг с другом все чаще, и они расстались как неразлучные хорошие друзья, а затем на протяжении многих лет они навещали друг друга, и Пол сказал, что он никогда бы не поверил, что в его возрасте он все еще сможет найти настоящего друга, и Фортинбрас также признался, что ситуация с ним была точно такой же, он считал немыслимым, что он сможет найти такого глубокого и настоящего друга в ком-либо, и все это начало разрываться

вчера и сегодня порознь, вплоть до этого момента, но теперь всё разрешилось, то есть Поль снова разрешил это, он был так благодарен ему там, на заднем сиденье, что даже не знал, что делать, и чтобы снова не беспокоить Мюрселя, который пришёл в себя и объяснил несколько тонких моментов из истории, — почти незаметно он потянулся к переднему сиденью и нежно похлопал Поля по плечу, совсем легко, как дуновение, и Поль не повернул к нему головы, но на секунду чуть-чуть повернулся, и Фортинбрас почувствовал, что принял это примирение с благодарностью, более того, он принял этот тонкий знак извинения, и ничто больше не разлучит их, только эти странные обстоятельства иногда беспокоили их, и, может быть, единственной причиной беспокойства была его собственная чрезмерная чувствительность, подумал Фортинбрас, и он покаянно посмотрел на дорогу перед ними, сквозь лобовое стекло между головами Поля и Мюрсель, дорога перед ними, ведущая к Зоне, дорога, на которой больше не видно было ни одного торговца овощами, дорога была обсажена березами или буками — думаю, подумал Фортинбрас, это березы.

OceanofPDF.com

ADROPOFW AT ER

Круг, который он, должно быть, сам нарисовал белым порошком на тротуаре, затем он, должно быть, шагнул в середину круга, подпрыгнул в воздухе в стойку на руках, а затем, уперевшись ступнями ног в стену, удержал равновесие, перенёс вес на одну руку, правую, освободив тем самым левую, и с тех пор он стоит здесь, опираясь только на одну руку, а другой рукой, должно быть, начал так, и так и остаётся, кто знает, сколько времени он стоит здесь, опираясь на эту руку, а другой, левой, двигая только этой рукой от запястья, левой, он жестикулирует, указывает, общается, ибо это, очевидно, знаки, сообщения, слова языка, которого никто, кроме него, не понимает, сжимая кончики пальцев вместе, а затем внезапно раздвигая их так, что они разлетаются в стороны, затем он начинает всё сначала и продолжает так несколько минут подряд, или же вращает левой рукой от запястья вправо, а затем ещё раз вправо, или сжимает кулак, затем открывает ее, закрывает, открывает, снова закрывает и, наконец, очень медленно поворачивает ее еще раз справа налево, но никогда слева направо, так что создается впечатление, что он способен полностью повернуть эту руку в одном направлении; или же он вытягивает указательный и мизинец, поджав под них средний и безымянный пальцы, одновременно отгибая большой палец почти до конца назад, — кажущееся бесконечным разнообразие положений пальцев и ладони, и все это время он стоит вверх ногами, на одной руке, сколько часов? сколько часов уже? — его ноги в воздухе слегка согнуты в коленях, ступни упираются в стену, хотя даже при этом он может слегка покачиваться время от времени, но никто из тех, кто его окружает, ни один турист или паломник, не может выдержать смотреть, пока он не рухнет, пока он больше не сможет это выдерживать и не рухнет на тротуар в середине круга, сделанного из порошкообразного пигмента, потому что он может выдержать это дольше, чем любой, кто остановится, чтобы поглазеть, стоя на одной руке, он может выдержать это дольше, чем кто-либо, его сальная белая борода настолько густая, что вверх ногами она едва загибается назад к его рту и носу, но его длинные, густые и роскошные белые волосы ниспадают

в дредах к земле, и время от времени эти узлы колышутся на слабом ветерке, только эта сальная борода, и дреды, и два свисающих конца его пурпурной набедренной повязки колышутся временами на этом слабом ветерке, в то время как его глаза открыты и не мигают, и он стоит на одной руке и неустанно посылает знаки в середину круга, сделанного из посыпанного белого порошка, и никто не может дождаться, пока его тело упадет, пока эта рука не устанет, невероятно, туристы и паломники бормочут, это невозможно, говорит худая европейская женщина, почему бы кому-нибудь не снять его и не поставить на ноги, сделайте что-нибудь ради бога, она больше не может смотреть, ее спутник наконец уводит ее, а наш мужчина продолжает стоять на правой руке здесь, у Маникарника Гхата, продолжая левой рукой на языке, которого никто не понимает, рядом с ним его кожа серая, но эта кожа когда-то давно, вероятно, была черной, теперь она серая, как будто покрытая цементной пылью, и она покрыта во многих местах гноящимися язвами, его ноги, хобот, руки, плечи не имеют плоти, только эта кожа, он сидит у ног гигантских слонов храма Аннапурны и не делает ничего другого, как смотрит на прохожих огромными горящими глазами, его левый большой и указательный пальцы щиплют эту пергаментную кожу на кости его правого плеча, показывая, что там нет плоти, а затем он расправляет руки и протягивает их вперед, его ладони вытянуты, в надежде, что кто-то сжалится и бросит ему рупию или хотя бы несколько пайсов, но никто этого не делает, поэтому он снова щиплет кожу на правом плече, щиплет ее и левым большим и указательным пальцами оттягивает ее, глядя на прохожих этими необычайными, пылающими, огромными глазами, чтобы показать, что вот, посмотрите, у него нет ни унции плоти на теле, затем он протягивает обе ладони вперед, может быть, кто-то бросит ему рупию или хотя бы несколько пайсы, но никто не делает этого, тем временем рядом с его истощенным телом музыка ревет из кассетного магнитофона, мужской голос, голос Бабы Сехгала, говорит «Мемсааб, о Мемсааб», и он снова щипает кожу, чтобы показать, что у него нет ни унции плоти на теле, протягивает обе ладони, может быть, кто-то бросит ему рупию или хотя бы несколько пайс, но никто не делает, музыка рядом с ним ревет, «Мемсааб, о Мемсааб», Баба Сехгал ревет из того видавшего виды магнитофона у ног гигантских слонов, ужасающие толпы толпятся на улице, все спешат, у всех есть какие-то срочные дела, тысячелетиями у них были срочные дела каждое мгновение, но тем временем мужчины и женщины — группа здесь и группа там

— останавливаться, чтобы обсудить глубоко поглощающие вещи, одну за другой, внезапно

находя время в этом огромном лесу людей, мужчины прогуливаются, держась за руки, тук-туки проносятся через невообразимо перегруженные перекрестки, пять или шесть тук-туков одновременно с разных направлений, в то же время, когда такси и рикши проносятся по ним, затем коровы, собаки и огромная толпа людей, никто не сталкивается с другим, что невозможно, потому что, по сути, люди нападают друг на друга на перекрестках, но все остаются невредимыми, когда достигают другой стороны, и так продолжается жизнь в течение каждой минуты дня, потому что перекрестки тоже противоречат всем рациональным ожиданиям; В непосредственной близости от храма Бхарат Мата, вокруг необычайно широкого ствола баньяна с его бледно-серой гладкой корой и необычайно сложной сетью воздушных корней, очень старая женщина в сари цвета шафрана кружится, вытянув руки, размахивая ими вверх и вниз и подталкивая себя, словно имитируя полет, она кружит и кружит вокруг баньяна, не произнося ни слова, ее глаза закрыты, но она не ошибается, ее движения так уверены, как будто она кружит здесь тысячелетиями, и, возможно, так оно и есть, ее руки хлопают, словно крылья птицы, ее тело покачивается, затем она открывает глаза, и теперь видно, что эти глаза ничего не содержат, это пустые, высохшие глазницы с действующими веками, темными, морщинистыми впадинами вместо глаз, сари цвета шафрана колышется влево и вправо, и она кружится, кружится без устали, ее руки поднимаются и опускаются, густые листья баньяна Воздушные корни выступают из ствола над землей, и, скручиваясь и вращаясь вокруг своей оси, эти устрашающие воздушные корни достигают всей длины вниз, чтобы исчезнуть в земле и укрепить баньян, который цепляется за землю с кажущейся сверхъестественной силой, но невозможно сказать, просто ли он укрепляется и поддерживает себя здесь, рядом с Бхарат Мата, или же это дерево скрепляет землю с помощью этих призрачных, змеевидных, гигантских воздушных корней, не давая земле прогибаться и обрушиваться, открывая сорок ступеней к Яме Шеша, как ее здесь называют, подходу к нижним мирам; Одна ленивая волна Ганга плещется о берег реки и лениво тает в нескольких сотнях метров за Асси Гхатом, на четвертом большом изгибе ужасного гнилого канализационного канала, носящего то же название — Асси Гхат, — недалеко от храма Дурги, во дворе Дома Умирающих, сидят и лежат на солнце древние старики, кто-то более или менее очистил двор от сорняков, разваливающиеся монастыри окружают двор, как бы укрывая их, этих сорока с лишним стариков, которые, судя по их виду, должны были приехать сюда в основном из Мегхалаи,