Виктор Блейксли – от первого лица

Метро Нью-Йорка всегда выглядит переполненным драмами и трагедиями человеческих душ, которые оно перевозит. И не вызывает сомнений, что местные контролёры были довольны, когда в один прекрасный день разыгралась небольшая комедия, временно нарушившая рутину перемещения людей в различные пункты назначения.

Я тщательно нарисовал карту, очень внушительную, с бесчисленными деталями, чтобы жена могла без каких-либо проблем добраться от Пенсильванского вокзала до цели своей поездки. Без сомнения, в прошлом это незначительное путешествие стало бы очень трудным для приезжих, не знающих Нью-Йорка, и пусть эта история послужит мемориалом всем тем, кто, задав кучу вопросов, в итоге сел не на тот поезд и, выйдя на свет Божий, оказался в Гринвич-Виллидж или даже на Бруклинском мосту.

Моя карта включала в себя подземный переход из зала ожидания Пенсильванского вокзала через дверь с надписью "МЕТРО", один перегон до центра города, пересадку на ТАЙМС-СКВЕР и один перегон "ЧЕЛНОКОМ" до Центрального вокзала. Всё казалось предельно ясным – как можно было заблудиться? Ей следовало ехать именно на метро, поскольку моё либеральное американское образование, безусловно, требовало указать маршрут для перемещения на самом безопасном поезде в мире. И мои детали вряд ли содержали "воду", будучи не просто указателями направления, а шагами предполагаемого алгоритма, совершаемого человеком.

Она подошла к окошку контролёра.

"На моей карте написано, что к Центральному вокзалу ведёт 'экскаватор'109".

"Челнок, милочка, ЧЕЛНОК. Два пролёта вниз", – подбодрил он её, указав на лестницу.

"Этого не может быть, здесь написано 'Астория', а мне нужно попасть в отель 'Нью-Уэстон'".

"Сядьте в поезд и выйдите на следующей остановке – Центральном вокзале", – проскрежетал он.

"Верно, верно, теперь я вспомнила", – радостно воскликнула она, вдруг опять подумав о моей карте.

"Мадам, я здесь за все двадцать пять лет не ввёл никого в заблуждение. Не стоит так удивляться".

Она прибыла на Центральный вокзал, вышла из поезда и через двадцать пять минут смогла-таки выбраться на свежий воздух. Трудный подвиг был совершён.

Когда Ирина вернулась из Нью-Йорка с указаниями от своих издателей относиться к себе как к примадонне, то есть регулярно питаться, подольше спать и делать всё, что в её силах, чтобы писать, писать и писать, эти инструкции были переданы мне. Отныне я должен был отвечать на телефонные звонки, составлять от её имени письма, подбадривать её и убеждать в том, что "Мир может закончиться" будет завершён до того, как наступит конец мира. Мои активности в роли опекуна, фрейлины, секретаря и шеф-повара занимали все двадцать четыре часа. Я отвёз её в Вэлли-Фордж110, чтобы она смогла насладиться сменой обстановки в перерывах между шуршаниями пера по бумаге. Я изредка прерывал её, чтобы спросить, хорошо ли она себя чувствует и когда и что я могу для неё сделать. В конце концов не прошло и двадцати четырёх часов, как меня, обыкновенного мужчину, стали раздражать обязанности заботливой дуэньи.

В итоге я сказал ей, что и сам ухожу в затворничество, что если она может писать, то и я собираюсь делать то же самое. Сборник "Моя русская жена" и стал результатом этого уединения. Найдя издателя и кое-что напечатав, я был ошеломлён последовавшими за этим отзывами.

Я был порочным, жестоким, вульгарным, заурядным, юморным, талантливым и понимающим. Я был разрушителем характера персонажа, добродетелей и идеалов и вселял в сердца мужчин надежду справиться с проблемами, свойственными отношениям в браке. Одна шестидесятилетняя девственница поведала мне, сколь мало я знаю о супружестве, хотя и призналась, что сама никогда не имела подобного опыта. И что же я должен был предпринять, чтобы восстановить тот идиллический пьедестал, который возвели люди её города под моей женой? Я послал ей письмо, пообещав, что напишу ещё один рассказ, где будут вымараны все ядовитые вещи, сказанные в предыдущем. Не могла бы и она в свою очередь пообещать, что кто-нибудь это опубликует? Она не ответила.

Ночью меня разбудил голос молодой женщины, звонившей по междугороднему телефону. В её доме всё было не очень-то и хорошо. Возможно, с моими глубокими познаниями о браке и о том, как следует контролировать ситуации, я бы дал ей интервью? Я бы с удовольствием, но должен присутствовать и её муж. Вероятно, это был бы прекрасный бизнес – наставлять молодых жён, как бороться с идиосинкразиями своих мужей, – однако в нём скрывалась куча динамита. Они пришли и послушали оракула две недели назад и с тех пор жили долго и счастливо. Оба показали себя обладателями великолепного чувства юмора, но не в том, что касалось друг друга.

В послании от молодого человека из Нью-Йорка описывалось, как он со своей возлюбленной сидел на сорокаярдовой линии во время игры между командами армии и флота. Очевидно, эта девушка задавала те же вопросы и высказывала те же мнения, что и моя жена в похожих обстоятельствах. В дальнейшем он собирался вместо этого водить её на звуковые фильмы и спрашивал, считаю ли я, что так будет безопаснее? Ответ таков – намного; ведь во время звукового показа границы приличия требуют, чтобы дамы вели себя тихо – ну, естественно, все, кроме той, что сидит точно позади вас и всегда сводит на нет любое удовольствие, которое может нести в себе кинолента.

На званом ужине одна пожилая леди почти отказалась сидеть за столом рядом со мной. Я не стервятник, не людоед и не самец гарпии, и у меня нет ничего из того, что, как надеются в рекламе, есть у несчастных людей, но когда я узнал, что причиной тому являются мои рассказы, мне пришлось потратить весь вечер, дабы оправдаться в её глазах.

Благонамеренная пожилая дама, заинтересованная в нас обоих, попросила меня о встрече, сказав, что я пожалею, если не приду. Она показала мне два письма от своих старых закадычных подруг, где те молили Господа лишить меня жизни без покаяния. Что я собирался с этим делать? Конечно, исправить ошибочное впечатление о моём собственном творении. Как? Публичным признанием того факта, что я придумал "Мою русскую жену" во сне, либо что её написал какой-то большевик, либо что её публикация была оптической иллюзией, миражом или чем-то подобным.

Итак, чтобы в будущем постараться понравиться всем, я принял решение писать свои следующие произведения на нейтральные темы, а если не получится, то называть свою супругу другими именами, чтобы никто и никогда больше не обвинил меня в слишком личном подходе к описанию брачных отношений.

Алексей Белов-Скарятин

Стоит отметить, что Виктор сдержал своё слово. В составе его рукописей, найденных в архиве библиотеки Конгресса США есть ряд замечательных рассказов, как ни коим образом не касающихся их с Ириной семьи (включая и их совместный сценарий немого фильма), так и описывающих взаимоотношения с абстрактными русскими девушками, которых зовут то Елена, то Тамара, но за которыми безошибочно угадывается его жена (я позволил себе вставить некоторые из них выше, поменяв имя обратно, – не думаю, что остались те, кто сможет на это обидеться). Более того, Виктор стал соавтором двух изданных романов-путешествий Ирины, о которых пойдёт речь чуть позже. В любом случае, сама она, имея прекрасное чувство юмора, нисколько не обижалась на содержание сборника рассказов "Моя русская жена", даже представляя Виктора как его сочинителя на разных светских мероприятиях.

Первый роман Ирины "Мир может закончиться" вышел из печати в конце июля 1931-го года. Права на это произведение писательница передала издателям (когда партнёрство Кейпа и Смита в 1932-ом году распалось, второй остался их владельцем, привнеся в своё новое издательство – Харрисон Смит и Роберт Хаас). Будучи очень благосклонно принят критиками (я приводил несколько фрагментов из обзоров в американских изданиях в предисловии к предыдущей книге данного цикла) и читателями, роман выдержал шесть переизданий, последнее из которых случилось в декабре 1934-го года, на волне успеха уже четвёртого романа Ирины. "Мир может закончиться" вызвал огромный интерес как у американских читателей, желавших разобраться в устройстве царской России, в причинах, приведших к событиям 1917-го года, и в том, что происходило и происходит в новой загадочной державе, названной СССР, так и у определённой части российских эмигрантов из числа тех, кто, несмотря на выпавшие на их долю испытания, не возненавидели свою страну и не стали красить всё, что касалось идущих в ней процессов, в угольно-чёрный цвет. В адрес Ирины от таких людей, которых судьба разбросала по многим странам Европы или же занесла, как саму Ирину, на североамериканский континент, стали приходить благодарственные письма. Некоторые из подобных писем были найдены мной в личном архиве Ирины, переданном после её кончины в отдел специальных коллекций библиотеки университета в Принстоне. И мне хотелось бы процитировать ряд отрывков из двух писем, пришедших из Канады от некоей Екатерины Андреевны Барановской: "Милая Ирина Владимировна, только что прочла Вашу книгу и такое глубокое произвела она на меня впечатление, что захотелось Вам написать несколько слов. Мысленно пережила опять ужасные дни революции и вспоминала все подробности своей жизни при большевиках и бегство из России со своими тремя малолетними детьми. Я выехала из Новороссийска при помощи англичан вместе с Любой Оболенской и Машенькой Трубецкой с их детьми и с Вашей кузиной княжной Кантакузиной-Сперанской, и вскорости мы все жили на Prinkipo (один из греческих островов, где поначалу размещались эмигранты – А.Б.-С.), пока не удалось выбраться в Англию, к своей матери. Муж мой, Юрий Барановский, и брат мой, Борис Чичерин, сражались в армии Врангеля, и последний, который был принят в Кавалергардский полк, знал Вашего брата. Десять кошмарных месяцев провела при большевиках в Чернигове, куда мы бежали из своего имения, и там часто видела и навещала Вашу тётушку, княгиню Паскевич, которой я носила соль и спички, которые мне удавалось доставать. Ужасно было в её возрасте переживать это время, и я часто удивлялась её мужеству. Моя тётя, Александра Николаевна Нарышкина (статс-дама), которую Вы, вероятно, знали, 83-х лет была убита большевиками в Тамбове.

Я была в Петрограде на многих вечерах, которые Вы описываете, между прочим, у графини Betsy Шуваловой, которая была племянницей моего дяди Нарышкина, и я хорошо помню Вас, Настеньку Гендрикову и других Ваших друзей. Сестёр Шнейдер я также знала хорошо, так как они проводили лето у моей тёти Чичериной, урождённой графини Капнист …

Прожив шесть лет в Англии (в Canterbury), мы переехали в Канаду, где уже был мой брат, и тут купили себе ферму, на которой работаем и живём вот уже шестой год. С большой семьёй (у нас трое мальчиков и две девочки) это было единственным выходом, и мы не жалеем, что переехали, так как любим деревню, успешно ведём хозяйство и чувствуем себя independent (независимыми – А.Б.-С.) …

Тут мы ведём жизнь трудовую, то есть всю работу на ферме делаем сами и летом работаем 16 часов в сутки. Но после всего пережитого такое счастье иметь 'a home' (дом – А.Б.-С.), что я благодарю судьбу, что поселились тут. Для детей атмосфера такая здоровая, все они такие весёлые и цветущие, что работа не пугает. У нас даже наша русская няня, прожившая с нами 17 лет, что для меня – большая помощь …

Мой муж просит Вам передать своё почтение и то удовольствие, которое он испытал при чтении Вашей книги … Ваша книга и на него произвела глубокое впечатление.

Вам может быть интересно знать, что 'The Women's University Club' в Winnipeg ('Университетский жен-ский клуб' в канадском городе Виннипег – А.Б.-С.) пригласил меня выступить публично с докладом о Вашей книге и о России до революции. Я ненавижу выступать публично, но согласилась, так как мне хотелось распространить Вашу книгу и сообщить о появлении новой Вашей книги 'A World Begins'. У людей здесь такая каша в голове от всех большей частью отвратительных статей о России, что мне хотелось хоть немного им открыть глаза и поговорить о прошлом России …

Все члены клуба Вашу книгу прочитали и многие мне сказали, что перечитали по два раза и проливали над нею слёзы … В газетах на следующий день расхвалили мою речь и Вашу книгу …"

Вдохновившись таким успехом и желанием многих общественных и учебных учреждений организовать встречу, Ирина отправилась в свой первый автомобильный тур по США с лекцией под названием "Россия, старая и новая". Вот каково было её краткое описание языком газет: "Пойманная между двумя мирами, старой Россией и Америкой, Ирина Скарятина, бывшая графиня и фрейлина русской царицы, оглядывается назад на те дни, когда она была приговорена к смерти как аристократка, и смотрит вперёд на новую жизнь для России". В течение лекции она высказывает поистине замечательные мысли, временами обескураживающие слушателей: "Россия и Америка сблизятся политически благодаря своим экономическим связям (на тот момент между странами ещё не произошло установление дипломатических отношений по причине непризнания легитимности советской власти со стороны правительства Америки – А.Б.-С.) … Величие России не будет достигнуто, пока крестьянство не получит достойное место во власти. Миллионы человек ещё не сказали своего слова. Крестьяне должны подняться до возможности самовыражения путём интеллектуальной, мирной эволюции. Они обладают сильным интеллектуальным потенциалом, и всеобщее образование нынешнего поколения ознаменует перемены в устройстве российского государства".

И именно тогда в ответ на упрёки в её терпимости к происходящему в СССР после всего, что пришлось пережить, после потери всего имущества и трагической смерти родителей из её уст слышатся две бесподобные фразы, которые я уже цитировал в прошлой книге: "Можно ли злиться на этап истории? Там всё та же земля, то же небо и те же люди".

Убедившись в писательском и ораторском талантах Ирины, а также в формировании достаточно обширного сообщества её поклонников, уже имевший деловые разногласия с Джонатаном Кейпом Харрисон Смит самолично заказывает Ирине написание романа-продолжения под названием "Мир начинается", и уже в начале апреля 1932-го года тот появляется на полках книжных магазинов. Ведь в лучших традициях "сериального подхода" первый её роман обрывался на цепляющем "моменте-крючке", когда Патриарх, заключённый большевиками в Донском монастыре, благословлял её на отъезд из России, и поклонники, очевидно, просто обязаны были ждать рассказа о том, как ей в итоге удалось пересечь границу, каков был её путь, закончившийся в Америке, и через что пришлось пройти, чтобы состояться в роли писательницы и жены американца. И расчёт оказался верным – второе произведение повторило успех изначального и критики были за редким исключением единодушны в своих положительных оценках (яркие фрагменты из их обзоров приведены мной в предисловии к этой книге).

В последовавшем за публикацией "Мир начинается" новом турне с проведением лекций, интервью и раздачей автографов Ирину уже встречали как состоявшегося мастера. Вот лишь несколько забавных отрывков из газетных заметок о таких встречах:

"Русская графиня, чьи родители были убиты большевиками и сама избежавшая смертного приговора благодаря ходатайствам американских гуманитарных работников в России, но всё-таки не питающая неприязни к коммунистам, сегодня утром провела несколько часов в Ноксвилле. То была Ирина Владимировна Келлер-Скарятина, нынче просто миссис Виктор Блейксли из Филадельфии, автор двух книг и лектор. С ней был её муж.

Они остановились здесь по пути в Нэшвилл, где графиня завтра выступит перед девушками из прихода Белмонт. Это будет её третья поездка в Нэшвилл. Пара вернётся в Ноксвилл в следующий понедельник, и графиня надеется, что у неё будет возможность прочитать лекцию и здесь …

Миссис Блейксли – это обращение, похоже, подходит ей больше, поскольку она чрезвычайно дружелюбна и демократична и в ней нет даже намёка на превосходство или отстранённость – прибыла в офис 'Ньюс Сентинел' со своим мужем и миссис Люси Темплтон. Она была просто в восторге от отзыва миссис Темплтон о её последней книге, напечатанного в книжной колонке в прошлое воскресенье.

Её очень интересовал отдел новостей и работающие в нём мужчины. Её удивили там две вещи: тот факт, что комната не была завалена бумагами, и тот, что репортёры не клали ноги на стол. Касаемо первого, её интервьюер напомнил ей, что ещё рано, но к 4 часам дня этаж станет уже не таким быстрым в подаче информации.

Что поразило её ещё больше, так это сравнительная молодость всех сотрудников офиса, начиная с редактора и ниже. 'У вас, похоже, совсем нет здесь старых бабуинов', – сказала она, и стало ясно, что она видела пьесу или фильм 'Пять последних звёзд'111. Она привлекательна, обаятельна и легка в общении.

В отличие от большинства белых русских, она не захотела подробно останавливаться на зверствах, которые сопровождали русскую революцию и последовали за ней. Её больше интересовало будущее России.

Она принадлежала к ультра-имперскому сословию, и её родители не могли видеть ничего дальше своего небольшого класса – дворянства. Но она поступила на медицинские курсы, и, находясь там, 'узнала кое-что о других людях'. Более того, она начала им сочувствовать.

'Старая Россия должна была уйти, – сказала она. – Царизм стал анахронизмом и был обречён на смерть. Его уход был просто этапом истории. Царизм правил Россией – и подчас неправильно – в течение тысячи лет, и его полезности пришёл конец'.

Что касается коммунистов, которые сейчас находятся у власти, то она не испытывает к ним никакой злобы. 'Они причинили и много вреда, и много пользы, – сказала она. – Польза, например, включает в себя просвещение масс, чего никогда не предпринимали цари. Но это пока тоже классовое правление, как и при царях, а то, чему я желаю когда-нибудь стать свидетелем, – это правление народа целиком. Дворянство составляло очень малую часть населения России; коммунисты также представляют довольно малую группу – скажем, 2 500 000 человек; но в России насчитывается 160 000 000, го́лоса большинства которых пока никто не слышал'". (Ноксвилл Ньюс Сентинел, 28/04/1932)

"Нэшвилл, где она дебютировала в литературе, остаётся её первой и самой большой любовью. Ирина Скарятина – очаровательная русская писательница, чей 'Мир может закончиться' вышел уже в пятом издании и чей совершенно новый 'Мир начинается' обещает иметь такой же успех, – заявила об этом в пятницу утром, во время своего третьего визита в этот город.

Писательницу, которая выступала сегодня в часовне Уорда-Белмонта и будет раздавать автографы на своей новой книге в книжном магазине 'Стоукс и Стокелл' в пятницу и субботу днём, сопровождает в этом визите её муж, Виктор Блейксли. Мистер и миссис Блейксли совершили поездку из своего дома в Пенсильвании на автомобиле – этот способ передвижения они выбрали для всего дальнейшего автографического вояжа.

Жизнерадостная и чу́дная бывшая графиня Келлер с энтузиазмом рассказывала о своих планах на ближайшие годы – планах, которые включают поездку в Россию этим летом, обширные лекционные туры и ещё больше литературного труда. Сильнее всего она жаждет возвращения в Россию – страну, где она родилась и которая, как она заявляет, всегда остаётся той же Россией, независимо от того, кто ею управляет … 'Я вернусь туда как гражданка Америки. Российские власти, судя по всему, считают, что я была честна в своих писаниях, и мы не ожидаем никаких трудностей с оформлением виз', – поделилась она, признавшись, что надеется изложить свои впечатления в следующей книге … 'Никто не может помешать будущему России быть великим', – заявила она …

Когда общаешься с Ириной Скарятиной, всегда возникает ощущение, что перед тобой человек, который не может налюбоваться на жизнь вдоволь, который проживает её более полно, чем другие, и который находит настоящую романтику в событиях, что кажутся большинству людей само собой разумеющимися. Будто новый мир, который начался для неё, принёс ей нечто столь чудесное, что все серые и обыденные вещи были полностью забыты …

'Мир может закончиться' уже опубликован на шрифте Брайля для слепых и получил хорошие отзывы в Англии, Канаде и Австралии …

После своего возвращения из России она планирует всю зиму читать лекции. А начиная с 1 октября 1933-го года, она отправится в восьмимесячное турне по всей Америке. И это не считая выступлений по радио, которые она будет делать в промежутках. 'Я произнесла по радио уже четыре речи. Я имею в виду, что просто вела рассказ. Мне это нравится. Мой муж тоже выступил там, дав рецензию на мою новую книгу'". (Кристин Сэдлер, Нэшвилл Баннер, 29/04/1932)

"Для Ирины Скарятиной 'мир закончился'. Но вчера утром, когда она без предупреждения ворвалась в книжный магазин в здании 'Фидэлити Бэнкерс', ей не нужно было выражать словами, что её мир начался заново.

'Это вы, моя русская графиня?' – воскликнула миссис Бет Морган.

'Нет, не я! Я Ирина Блейксли, и я настолько американка, что вам, возможно, причинят боль мои энтузиазм и рвение новообращённой'.

Она рассмеялась, протянув обе руки, и в её карих глазах плясали чёртики. В своём коричневом каракулевом пальто и облегающей коричневой шляпке она напоминала весёлую птичку – но птичку, не боящуюся в одиночку противостоять штормам и ураганам. Ибо при всей её весёлости, живости и жизнерадостности было нечто бесстрашное в этой маленькой женщине, которая была вынуждена рухнуть с высот очаровательной старой России в глубины социального и экономического упадка, затем пробив себе путь как к социальной, так и к экономической независимости в Америке". (Ноксвилл Джорнал, 29/04/1932)

"Если все русские графини похожи на Ирину Скарятину, то какую же ужасную ошибку совершило советское правительство! После вчерашней встречи с ней в книжном магазине миссис Бет Морган и прослушивания её лекции у Эндрю Джонсона кажется немыслимым, что её могли так мало ценить в её родной России, вынудив бежать.

В миссис Блейксли, разумеется, течёт 'голубая кровь', а сравнительно молодая Америка привыкла смотреть на таких особ с чем-то сродни благоговению. И всё же, после того как с ней немного поговоришь, тот факт, что она аристократка, вскоре затмевается её изумительной личностью.

Почти два часа миссис Блейксли оставалась в книжном магазине миссис Морган, раздавая автографы на книгах восхищённым жителям Ноксвилла. Однако для тех, кому не хватило печатных экземпляров, она столь же охотно подписывала открытки. Каждого подошедшего она приветствовала с такой любезностью и очевидной искренностью, что тот не спешил отходить.

'Задавайте интересующие вас вопросы, – предложила она, нанося помаду и пудру, а потом добавив. – Видите, я посвящаю вас даже в секреты своего макияжа'.

Однако пытаться хоть ненадолго завладеть графиней Ириной было невыполнимой задачей. Ей приходилось порхать, знакомясь с новыми людьми и раздавая автографы, пока не стало очевидно, что гораздо более простым планом ведения интервью будет следовать за ней и слушать.

Когда Джон Денкевиц, работающий здесь в компании 'Гудолл', забрёл в магазин, это стало настоящим представлением. Денкевиц немедленно обратился к графине по-русски. С криком восторга она ответила, и русские слова посыпались быстро и густо. Оба, казалось, были настолько поглощены беседой, что никто из них даже не заметил, что другие разговоры практически прекратились. Когда Денкевиц собрался уходить, графиня, сказав: 'Это будет потрясающе!' – и обняв его, на прощание поцеловала. Тот же с сияющими глазами приложился к её маленькой ручке. 'Это первый раз, когда я вижу настоящую русскую с тех пор, как 27 лет назад приехал в Америку, – поделился со мной он. – Раньше я служил в российской армии. Я знал её отца' …

Графиня Ирина – это сгусток энергии. Она находит возможность одновременно делать очень много всего, вероятно, потому, что, по её словам, 'боится пробудиться и обнаружить, что жила во сне'. Её хобби – это писать в дневник и гулять. Других у неё нет. 'Бейсбольные матчи? Я на них засыпаю', – говорит она. И никогда не посещала игры в американский футбол. Что же касается любимого вида спорта россиян, то она заявляет, что его у них нет. 'Я считаю, что в России было бы намного лучше, имей та атлетические игры', – делится она.

По её мнению, американские города отличаются от российских тем, что в них гораздо больше суеты и активности. На вопрос, не кажется ли ей, что американцы более наивны, чем жители старых стран, она ответила: 'Да, но в очаровательном смысле, и я не имею в виду, что они не столь ярки интеллектуально. В них нет ощущения пресыщенности'.

'Крестьянский класс обладает очень высоким уровнем интеллекта. Скоро они научатся быть врачами, юристами и специалистами других профессий, добившись успеха для новой России', – считает она. Однако она не стала предсказывать, что коммунисты останутся во главе российского государства, скорее предполагая, что Россия, как только встанет на ноги, примет некую форму демократического правления.

Она указала на магазинном глобусе примерное местонахождение бывшего родового поместья, летней усадьбы и ещё одной любимой точки на южном побережье. И всё же, когда графиня оглядывается назад на роскошь, в которой когда-то жила, она, похоже, не испытывает ожесточения по отношению к соотечественникам, навсегда отнявшим у неё всё это … Она поведала, что принадлежавшие её семье угодья занимали 200 000 акров земли. 'Юг Америки во многом напоминает мне Россию. Можно ехать и ехать много миль точно так же, как мы делали это в нашем поместье. Я люблю Юг. Но я так же слышала истории о Юге, когда там были рабы. У нас тоже было много крепостных. Они были преданы моим родителям, и после революции многие из них приглашали меня их навестить. Старые крестьяне не заинтересованы в новой России. Они живут в своих маленьких деревенских избах, медленно умирая от отчаяния. Они отказываются приспосабливаться к новому порядку. Молодые люди – вот те, кто заинтересован' …

Что касается атеизма, к которому сегодня приучают Россию, миссис Блейксли убеждена, что рано или поздно там снова установится религия. 'Россия восторжествует, – уверенно промолвила она. – Невозможно подавлять 160 миллионов человек'.

И позже, после знакомства с графиней Ириной Владимировной Келлер-Скарятиной, просто нельзя не испытывать надежду, что её Россия, которую она планирует посетить этим летом, обязательно восторжествует. Если ни для чего другого, то хотя бы ради неё". (Герберт Бэрриер мл., Ноксвилл Джорнал, 03/05/1932)

И в том году супруги Блейксли смогли посетить СССР – правда, не летом, а поздней осенью, – а в сентябре следующего свет увидела третья Иринина книга "Первая на возвращение" ("First to Go Back"), которая стала в США абсолютным бестселлером, ведь в ней описывалось поистине захватывающее турне и был дан всесторонний обзор происходившего на просторах страны, столь малоизвестной для американского читателя. Созданная незадолго до этого основная туристическая компания Советского Союза "Интурист" (в главном вычислительном центре которой и я имел честь поработать 60 лет спустя – на излёте советских времён) не только предлагала заграничным гостям предопределённые маршруты с фиксированным графиком пребывания в различных точках, но и давала им возможность самостоятельно построить план своих передвижений и культурной программы с посещением по желанию практически любых без исключения мест их интереса в дополнение к музеям и театрам (фабрик и заводов, рабочих городков и общежитий, дворцов культуры и клубов, колхозов и совхозов, судебных учреждений и даже тюрем) для ознакомления с состоянием дел и бытом людей в молодой советской республике, восстанавливавшейся после разрухи и голода. Ирина и Виктор, естественно, воспользовались вторым предложением. Предпринятый ими вояж впечатлит любого, даже самого заядлого путешественника, поскольку после пересечения бурной Атлантики на океанском лайнере до германского порта в нём были: и переезд поездом через Прибалтику в Ленинград, где они провели незабываемую неделю; и перемещение в Москву с посещением грандиозного парада на Красной площади, устроенного в честь 15-летия революции; и комфортабельная железнодорожная поездка до Ростова-на-Дону через родные сердцу Ирины места Орловщины и восточной Украины; и некомфортный переезд местным поездом до Владикавказа; и очень рискованный автомобильный бросок по Военно-Грузинской дороге до Тифлиса за день до закрытия перевала из-за снегопада; и ужасающая поездка в промёрзшем вагоне до Батума; и морской круиз на перегруженном пароходе вдоль северокавказского и крымского побережий Чёрного моря до Ялты; и очередной горный бросок на автомобиле – на это раз в Севастополь; и железнодорожная поездка до Днепростроя, потом Харькова и наконец Киева; и отъезд со всевозможными курьёзными происшествиями из СССР через польскую границу.

Поскольку я планирую в обозримом будущем перевести и издать эту книгу, в которой Виктор тоже выступил автором нескольких очень важных кусков, я не хочу приводить сейчас фрагменты рецензий, сохраняя их для своего послесловия, однако всё же дам несколько цитат репортёров и самой Ирины из американских газетных заметок незадолго до отъезда четы Блейкси и сразу же после их возвращения. В уже упомянутом чуть выше Нэшвилл Баннере было напечатано 22 сентября: "Первая виза, выданная представителю русской аристократии нынешним советским режимом, ушла лектору и писателю Ирине Скарятиной. Информация получена от неё самой миссис Элси Уоррен Стоукс из книжного магазина 'Стоукс и Стокелл' … Она отбывает из страны в субботу … Согласно словам миссис Стоукс, после возвращения она первым делом объявится в Нэшвилле", – а 18 декабря: "Её первая лекция по прибытии в эту страну состоится 13 января под совместной эгидой отдела искусств Юниорской лиги и книжного магазина 'Стоукс и Стокелл' … Её сообщение миссис Стоукс гласит: 'Мы благополучно выбрались и прекрасно провели время. Есть о чём написать и поговорить. Мы отдыхаем в Вене и рассчитываем отплыть семнадцатого числа на лайнере «Европа». Не могла писать из России – была занята каждую минуту'".

В своих первых январских интервью Ирина говорит следующее: "Это похоже на Создание Мира, на новую Россию, которая рождается из хаоса. Сделано много хорошего. Есть и плохое. Но то, что они совершили за последние 10 лет, просто поразительно … Во время моей поездки туда в ноябре и декабре прошлого года мне оказали всяческое гостеприимство. Я провела 35 приятных дней, навещая свою старую служанку, посещая прежний дом и могилу отца и уделяя большую часть своего внимания изучению этой России … Условия всё ещё примитивны, однако разруху начинает сменять порядок. Я считаю, что новые власти успешно преодолели поворотную точку … Прежде всего, у народа есть надежда – надежда, которой раньше никогда не существовало. Людей учат основам культуры. Школы есть везде, они открыты для всех и их посещение обязательно. Есть и детские сады. А образовательная система включает в себя также профучилища и институты, где расходы студентов покрываются государством … Во время моего пребывания меня сопровождала девушка-гид и я ходила абсолютно везде, где хотела, свободно общаясь со всеми слоями населения, но следующим летом хотелось бы посетить несколько деревень. Все выглядели бедными и потрёпанными, но безработицы я не увидела. Каждый имеет какую-то работу. Я не знаю, насколько счастлив российский народ, но он проявил интерес, а в некоторых случаях и энтузиазм по отношению к своему правительству … Вчерашние дворцы поддерживаются властями в идеальном состоянии и используются как музеи и театры для народа … Сегодняшняя Россия – страна ожиданий и прогресса. Главным достижением пятилетнего плана является то, что он заложил основу для индустриализации. Рабочие чувствуют себя совладельцами страны. Когда их спрашивают, хотели бы они вернуться к старому режиму, они решительно кричат: 'Нет'".

По воспоминаниям беседовавших с ней репортёров, во время интервью она была одета очень просто: в зелёное шерстяное платье, чёрный тюрбан и коричневое меховое пальто. Будучи дамой средних лет (а в те дни ей уже шёл 45-й год), она, по их мнению, выглядела много моложе, покоряя собеседника живыми карими очами и приветливой улыбкой. Она со спокойствием воспринимала то, что некие люди обвиняли её в "восхвалении СССР", говоря на это, что просто констатирует увиденное своими глазами – как хорошее, так и плохое – и не хочет принимать чью-либо сторону.

Напоследок стоит отметить, что, начиная с этого произведения, Ирина стала постоянно пользоваться услугами другого издательства – "Боббс и Меррилл" из Индианаполиса, – а также регистрировать авторские права на собственное имя.

Параллельно с созданием третьего романа и лекционными турне, имевшими место и до, и после его публикации, Ирина всё больше сил прилагала для того, чтобы наконец произошло официальное признание СССР со стороны властей США и установление между державами дипломатических отношений. Она не только постоянно упоминала об этом во время своих выступлений, призывая аудиторию составлять петиции в адрес Госдепартамента в пользу такого решения, но и сама подписывала их в числе сотен видных деятелей американской культуры. Из одной её цитаты становится понятно, сколь важным она считала это в условиях "Великой депрессии" в США – полного обвала финансовой системы и бизнеса, вылившегося в массовую безработицу и даже голод – и нестабильности в мире – Гитлер уже выиграл выборы в Германии, Япония завершала завоевание Маньчжурии, шли сражения в Латинской Америке: "Я думаю, что для Соединённых Штатов было бы замечательно признать Россию на благо обеих стран и не только с точки зрения увеличения числа рабочих мест, которые были бы предоставлены безработным, но и как мера установления мира. Я испытываю огромное восхищение Максимом Литвиновым – министром иностранных дел новой страны". Её отношение к Литвинову легко понять, ведь именно он распорядился дать ей визу в СССР после её личного письма ему, вызванного отчаянием из-за невозможности добиться этого другими официальными путями.

Как известно, по прошествии 16-ти лет после Октябрьской революции то, о чём мечтали Ирина и многие представители обеих стран, в конце концов свершилось в ноябре 1933-го года как результат огромных усилий Литвинова при поддержке "всесоюзного старосты" Калинина со стороны СССР и нового президента США Рузвельта вместе с главой Госдепартамента Халлом. И при установлении дипломатических отношений в собственность советского правительства под устройство там посольства было передано построенное в 1910-ом году здание, известное как "Дом Джорджа Пульмана" и расположенное по следующему адресу: округ Колумбия, город Вашингтон, 16-я улица, дом 1125 (а начиная с 1994-го года использующееся не в роли посольства, а как резиденция российского посла). Сразу после обустройства интерьера здания под нужды дипломатического персонала (внутри он был разбит перегородками под офисы, большинство комнат и залов использовались как служебные помещения, однако золотое убранство большого зала было сохранено "вплоть до последнего волоска последнего купидона" и впоследствии несколько раз обновлялось) в нём было решено провести грандиозный приём для широкого круга гостей, в числе которых оказались и супруги Блейксли. Но об этом лучше расскажет сам Виктор.

Виктор Блейксли – от первого лица (рассказ "Большевики закатывают вечеринку")

"Отвезите нас в российское посольство", – кричу я таксисту, чопорно и натянуто усаживаясь рядом с женой. Чопорно, потому что я одет во всё самое лучшее, что имею, а натянуто, поскольку моя парадная рубашка упорно толкает высокий воротник чуть ближе к ушам. Белый шёлковый шарф, моя радость и гордость, тоже лезет вверх, опасно приближаясь к отметке, когда он ухудшит мой обзор.

Я выглядываю из салона, удивляясь, почему мы ещё не тронулись. Но водитель всё так же стоит на обочине, печально уставившись на нас через дверной проём, – ошеломлённый.

"Ну, я думал, что знаю всё …" – начал он.

"Но вы не имеете понятия, где находится советское посольство, – закончил за него я. – Ну, это на 16-й улице, где-то на 16-й улице, недалеко от P или Z112, я забыл". Мой голос резко обрывается, так как сказанное должно походить на важный приказ. Я стараюсь вести себя высокомерно, поскольку десять лет назад, когда часто бывал в Вашингтоне, всё для меня (что состояло в основном из дебютанток) вращалось вокруг 16-й улицы. Теперь, когда мы поехали, я осмеливаюсь взглянуть на свою супругу.

"Разве я не потрясающе смотрюсь в этой новенькой кроличьей шубке и диадеме с бриллиантами?" – вопрошает она.

"Великолепно", – восхищённо восклицаю я, превосходя самого себя, хотя и хорошо понимаю, что "прелестно" было бы чуть более правильным термином.

"А ты уверен, что это на 16-й улице?" – продолжает она.

Я понимал, что так и будет, но из своего долгого опыта также знал, что мужьям полезно всегда и во всём быть уверенными. Итак, я отвечаю: "Ну, это недалеко отсюда, он найдёт. Огни, толпа, цилиндры, драгоценности – всё будет сверкать, так что он не сможет пропустить".

Но он пропускает, и по прибытии на улицу Z авто замедляет ход.

"Спросите копа", – сухо предлагаю я, наклонясь вперёд на свою командирскую позицию. "Ты что, не можешь сказать 'полицейского'?" – увещевает Ирина.

Но полицейских вокруг не наблюдается.

"Они, наверное, все дежурят у посольства, чтобы отбирать у входящих большевиков их бомбы", – делаю предположение я.

Такси останавливается и наш водитель выходит, пока мы ёрзаем на заднем сиденье. "Мне придётся позвонить в офис, – сообщает нам он, – там будут знать, где находится это место".

Что ж, мы отдыхаем на улице Z, ожидая его возвращения. "Ты тоже выглядишь мило, – замечает Ирина, пытаясь меня подбодрить. – И просто поразительно, как хорошо ты знаешь Вашингтон", – всё портя, добавляет она.

"Конечно, я выгляжу мило, – рычу я. – После всего того времени, что я потратил на одевание, я просто обязан выглядеть мило – чертовски мило".

Наш водитель приходит назад. Он усаживается на своё место так, словно уверен в нашем будущем. "И в офисе тоже не знают, где это", – бросает он через плечо, когда мы снова трогаемся в путь.

"Ну, мы же сейчас уже за городом, – восклицает Ирина. – Скажи ему, чтобы он развернулся, может быть, на обратном пути ты вспомнишь ещё какую-то улицу".

Однако прежде чем я успеваю сказать "развернитесь", он уже делает это, и через несколько минут мы, заметив полицейского, останавливаемся рядом с ним, перекрыв движение на перекрёстке четырёх улиц, что возможно только в Вашингтоне.

"Где российское посольство?" – кричу я в окно.

"Такого нет", – бросает он в ответ. Но, будучи заботливым, пытается начать объяснять.

"Такое точно есть", – вмешивается Ирина.

"Нет, мадам, я прошу меня простить, но, видите ли, в далёком 1917-ом году случилась революция …" Наш водитель трогается с места.

Становится поздно, а мы, во-первых, уже явно не успеваем к назначенному часу, и начинает казаться, что мы вообще можем пропустить эту вечеринку.

"Больше не тормозите, просто продолжайте движение", – кричит Ирина водителю, что кажется достаточно разумным.

Но вдруг я замечаю трёх таксистов, которые, развалившись в полумраке угла и болтая друг с другом, наблюдают за своими кэбами, и даю указание остановиться рядом.

"Где российское посольство?" – подражая мне, кричит наш водитель.

Те изумлённо пялятся друг на друга. "Где это, Билл? – говорит один. – Не хочешь ли ты сказать, что постоянно возишь свою задницу и не знаешь?"

"Ну, а что это за штука, в которой ты сам сидишь целый день?" – таков ответ.

"Пойди и спроси Гарри, – говорит третий, – он должен знать. Он в отеле. Ждёт ту толстую леди со вздёрнутым носом".

И, пока наш водитель исчезает в здании, троица возобновляет обсуждение.

"Нет никакого российского посольства, но есть французское и немецкое …"

"И итальянское, и китайское …"

"У британцев тоже есть, не забывайте". И когда наш водитель возвращается, он объявляет, что это недалеко от отеля "Мартиника".

"Я подумал, что это недалеко от 'Мартиники', но не был …"

"Разумеется, это там, рядом с 'Мартиникой'".

И когда мы уже мчимся вперёд, прибавляя скорость, Ирина восклицает: "Оно обязано быть рядом с 'Мартиникой'", – что ставит жирную точку.

Подъехав к "Мартинике", мы видим людей, толпящихся вдоль улицы, навесы, натянутые от самого бордюра, и входящих гостей, лавирующих меж фонарей и газетчиков. Последние делают снимки пассажиров в едущих впереди такси. Секретарь чего-то там сбежал, не заплатив за проезд. А когда вернулся, ищейки новостей взяли его с поличным.

"Я полагаю, сей конфуз расползётся в утренних выпусках", – говорю я Ирине, тут же вспомнив, что должен заплатить и сам.

"Ну, только не урони шляпу и не споткнись, а то тебя примут за какого-нибудь миллионера", – предупредила она.

У устланного ковром входа мы встречаем выходящими двух сенаторов, конгрессмена и трёх иностранных дипломатов.

"Это, должно быть, Бора", – восклицает кто-то в толпе.

"Нет, это Робинсон".

"Какой Робинсон?"

"Из Иллинойса".

"А сколько их вообще?"

Мы проходим внутрь. Охранник у двери пытается отыскать наши имена в списке гостей. Тех всего тысяча, и, поскольку русский алфавит не похож на наш, ему, разумеется, не удаётся. Но потом я вижу, что список всё-таки на английском, и не могу найти тоже. Я прикладываю все силы, чтобы объяснить, и мы проносимся дальше. Шотландец берёт у меня пальто, англичанин – шляпу, русский выдаёт на это чек. Я жду Ирину в нижнем вестибюле – она должна в течение часа выйти из дамской комнаты.

Со всех сторон меня огибают входящие и выходящие персоны, чьи лица мне знакомы. Я изумлён. Прежде чем я успеваю решить, кто это – председатель ГКОП или АОР113, или старший сенатор от Айовы, или посол Греции, – мимо проходит член кабинета министров. Так случилось, что это женщина, и она выглядит способной выполнять свою работу. Дамы в костюмах – японская делегация – счастливо улыбаются друг другу. И я уверен, что вот эти люди – турецкий посол и его супруга.

Ирина присоединяется ко мне, и мы восходим по красной лестнице. Я ещё не заметил портретов ни Ленина, ни Калинина, ни Литвинова, но на верхних ступеньках кто-то уже спрашивает моё имя. Не рановато ли – неужели мы уже добрались? Да, вот и госпожа Трояновская114, улыбающаяся, грациозная, в отменном наряде. А рядом с ней посол СССР без бороды, кинжала, абордажной сабли и слоняющихся поблизости автоматчиков. Он так же любезен, как его супруга, и одет точно так же, как я. Я начинаю подозревать, что эти русские знают, как закатить вечеринку. Нас приветствуют парой удачно подобранных фраз, и мы проходим дальше, чтобы дать шанс тем, кто стоит позади.

Оркестр играет русскую музыку. А позже дирижёр по секрету признаётся мне, что имеет русские корни. Гобелены на стенах красивые, подобраны с отменным вкусом, и бюст Ленина на видном месте. Мы поднимаемся наверх, чтоб на него посмотреть.

"Ну, теперь он тебе больше нравится?" – слышу я, как какой-то мужчина спрашивает свою пожилую спутницу. Они тоже смотрят на Ленина.

"Нет, – едко отвечает она, – ни капельки".

"Но, конечно, мы не можем относиться к этому слишком серьёзно, – восклицает её партнёр. – В конце концов …"

И мы идём дальше, задаваясь вопросом, стоит ли относиться к большевистскому приёму со всей серьёзностью только потому, что он большевистский. Но нет, большой зал заполняется гостями, они разговаривают, смеются и интересуются окружающим. Все ремарки комплементарны, сказаны в хорошем тоне, тактичны. Два офицера-красноармейца привлекают к себе больше внимания, чем любой посол. Их военная форма проста, никаких признаков парадности, они чисто выбриты, молоды, приятны на вид, их манеры безупречны. А ещё есть советский военно-морской адъютант, вероятно, высокого ранга, но золотых галунов на его мундире не больше, чем у американского старшины.

Мы направляемся в столовую. Длинный стол богато уставлен блюдами с бутербродами, икрой, осетриной длиной в четыре фута, аппетитно выглядящей форелью с ещё не повреждёнными головой и хвостом, но чуть ли не наполовину съеденной серединой. Тут есть омары по-ньюбургски, мороженое в форме всевозможных цветов и – о, да! – столик с водкой в углу. Но из соседней комнаты появляются люди с бокалами скотча с содовой. Я направляю Ирину в их сторону.

"Держись виски-содовой очереди", – советую я, и вскоре уже овладеваю желаемым, говоря немцу, наполнившему мой бокал, "спасссиииба" и поправляясь, когда тот объясняет, кто он. Толпа сгущается. Я вежливо кланяюсь молодому человеку, преградившему мне путь. Тот кланяется в ответ. Мы смеёмся над нашим затруднительным положением, не дающим разминуться, и он говорит: "Вы, наверное, русский?"

"Нет, а вы?"

Он – да, генеральный консул, и вот мы уже ведём беседу. Он пробыл в Америке неделю. А на следующей переедет на Западное побережье.

Я допиваю свой напиток, и мы следуем за толпой на второй этаж, а затем и на третий, изучая каждый укромный уголок посольства. Некоторые движимы обычным любопытством, но большинство чрезвычайно заинтересовано. Нынче, когда советское правительство официально признано и устраивает свой первый приём, здесь объявился весь дипломатический Вашингтон. Атмосфера полностью русская – удивительно, сколько разговоров вокруг ведётся на русском языке.

Личный кабинет посла открыт для осмотра. Он выдержан в строгом стиле, как и частная семейная столовая с современными советскими гравюрами и русской мебелью. Мы спускаемся в бальную залу, где уже в полном разгаре танцы. "Голубой Дунай" заманчив, и мы идём вальсировать. Но то же самое относится и к следующему за ним американскому фокстроту – мы продолжаем танцевать. Танцуют молодые и старые, но дочь европейского посла – самая яркая из всех. Когда её отец встаёт, чтобы уйти, она желает своему партнёру спокойной ночи и выходит с отцом под руку. Ещё одна пара привлекает наше внимание. Они танцуют как профессионалы. Затем оркестр исполняет задорную русскую мелодию, и Ирина сама пускается в пляс.

Но вот уже близится полночь, и толпа начинает редеть. Пора возвращаться домой. Посол и его супруга всё так же любезно пожимают руки уходящим гостям. Они, должно быть, утомлены, но улыбаются столь же свежо, как и прежде. Мы присоединяемся к тянущейся мимо них веренице.

Первый советский приём очень скоро останется в прошлом. Интересно, сколько ещё он продлится и продолжатся ли до раннего утра эти танцы?

Снаружи толпа зевак разошлась. Ведь не было ни пожара, ни взрыва бомб, ничего, кроме прекрасного вечера для всех с глубочайшим гостеприимством по отношению к каждому. Эти новые русские получили то, что хотели. Их штурм цитадели капиталистической культуры увенчался полным успехом, своего рода историческим достижением – спустя 16 лет быть "признанными" и иметь возможность развлекать в принятой здесь манере, делая это столь же хорошо, если не лучше, чем многие другие.

Нам немного грустно, когда мы ловим такси. Мы знали, что это будет славно – просто славно, – и мы рады, что так оно и было. Пусть это поможет нам понять, что большевики – такие же люди, как и мы сами, ни на йоту не отличающиеся от нас. Славные люди. Политически другие? Возможно. Но пытающиеся сделать что-то по-своему для 160 миллионов человек, примерно так же, как мы пытаемся сделать здесь для 120.

Алексей Белов-Скарятин

Чтобы закончить тему дипломатических взаимоотношений Америки и России, нелишним, как мне кажется, будет упомянуть, что на протяжении всего 1933-го года в речах Ирины проскакивала важная и достойная внимания мысль: "Американцам стоило бы поразмышлять вот над чем: когда Екатерина II являлась императрицей России, она отказалась признавать Соединённые Штаты после того, как они сбросили ярмо Англии. В течение 20 лет она смотрела на Соединённые Штаты как на революционную страну. Теперь же они сами в течение уже 15 лет отказываются признавать новое советское правительство России, потому что оно 'красное' и революционное". Справедливости ради хочу отметить, что царица негласно поддерживала именно колонистов, боровшихся с Великобританией за независимость, и ценила философские труды Франклина (по окончании войны с Англией тот "приватно" прислал ей "Книгу конституции Соединённых Американских Провинций" на французском языке, а она позднее распорядилась приобрести для неё его собрание сочинений в двух томах, и тоже на французском), но одновременно не могла допустить распространения в своих владениях вольнодумных республиканских идей, а потому, действительно, с момента принятия в американских колониях декларации о независимости 4 июля 1776-го года (шумному празднованию годовщины которого Ирина стала свидетельницей сразу по прибытии в США) и до своей кончины в ноябре 1796-го не принимала решения об обмене послами. Более того, этого не случилось и во время краткого правления Павла I, и только уже при Александре I в 1809-ом году (через 33 года после упомянутой декларации и 26 лет после признания её со стороны Великобритании) были проведены необходимые процедуры по открытию посольств.

Уже с первых чисел октября 1933-го года Ирина в своих выступлениях начинает вскользь говорить о двух вещах: новой книге, над которой работает, и их с Виктором коттедже, где всё способствует её творчеству. Вот как это звучит: "Сейчас я пишу книжку для детей, набор сказочных историй о прежней России, о жизни и традициях, существовавших там при царском режиме. Она будет называться 'Маленькая Эра в старой России' и должна быть закончена грядущей весной … Вам следует увидеть мой дом в Сент-Дэвидсе. Это бывший амбар, которому 135 лет, перестроенный в причудливый коттедж с парочкой необходимых современных приспособлений … Я провожу там от шести до восьми месяцев, пока пишу. Тогда мой телефон отключен, и нет соседей, да и вообще ничего, кроме деревьев и кустов, бобров и ондатр … Одной из поразительных особенностей жилища являются белки, в большом количестве обитающие на чердаке, постоянно вступая в брачные союзы и становясь родителями. Они пытаются проникнуть и в другие помещения. А поскольку дом, пока мы в отъезде, долгое время без присмотра, они, вероятно, и сейчас там, прямо в эту минуту – особенно один старожил, которого я узнаю по кольцу на хвосте".

Я думаю, что Ирина взялась за создание именно этого произведения неслучайно. Став после публикации трёх востребованных романов и совершения головокружительных автовояжей по стране с проведением лекций, интервью журналистам и сессий по раздаче автографов в десятках городов за примерно то же количество дней – настоящей, признанной "звездой", она наверняка получала просьбы рассказать о своих детских и девичьих годах поподробнее. Ведь в своей первой книге она уделила этому лишь 86 страниц – около четверти всего объёма. Однако нельзя было повторяться, поэтому Ирина находит замечательное решение – не только умолчать в новом изложении о том, что уже было поведано, хотя взаимные сюжетные зацепки будут присутствовать, но и вести повествование в третьем лице, как бы не о себе, а о некоей маленькой девочке, которую все близкие и друзья зовут Эрой, придав сюжету налёт сказочности и волшебности. Мне видится, что и для создания соответствующей ауры вокруг ожидаемой её поклонниками новинки она начинает делиться кое-какими деталями об их с Виктором жилище, похожем на описанное в набиравшей тогда популярность серии детских книг "Маленький домик в больших лесах". Даже их тогдашний автомобиль, старенький Форд, на котором они наматывают тысячи миль по стране (существует комментарий Ирины и по этому поводу: "Сленг, который я переняла, слыша, как мой муж ругает его во время наших путешествий, сам по себе стал бы книгой"), представлен журналистами следующим образом: "Снаружи, у бордюра, стоял двухместный кабриолет-купе – наиболее демократичное маленькое авто, очевидно, повидавшее много миль, и трудных. Тонко выведенная надпись на его боку 'И.С.Б.' раскрывала тайну о владельце. На радиаторе, совершенно несовместимая с городским движением, красовалась весёлая бабочка, которая чем-то походила на саму Ирину в её стремительности, её храбром познании неведомого и её красоте". Что ж, время показало, что совокупность всех этих факторов сработала, ведь в течение последующих минимум десяти лет "Маленькая Эра в старой России" считалась в США одной из самых любимых детских историй.

Книга и правда была дописана к лету, хотя явно позже, чем Ирина планировала. Я понял это по ряду косвенных признаков. Обнаружились две газетных заметки: в Ноксвилл Джорнал от 28/02/1934 и Оклахома Ньюс от 29/03/1934, то есть месяцем позже. И в обеих говорилось о намерении Ирины собрать из её самых преданных почитателей группу желающих поехать с ней в СССР летом того же года с указанием деталей такого путешествия. В первом случае они были более общими: "Она говорит, что возьмёт с собой несколько человек. Планируется отплыть 4 июля и отправиться прямиком в Россию. Будет две альтернативы: можно либо выбрать то, что она называет 'более короткой поездкой', и вернуться домой где-то в середине августа, либо продолжить вместе с ней 'более длительную', задержавшись в России на несколько недель. Её будет сопровождать её муж Виктор Блейксли". Однако в той же заметке уточнялось: "Участники команды 'возможных туристов' говорят, что их планы пока настолько неопределённы, что даже не могут их обсуждать, однако хотят – о, ужасно сильно! – поехать вместе с бывшей русской графиней". Во втором же случае некая миссис Тесс, автор периодической колонки "Разговор за чайным столиком", делилась подробнее: "Я не намеревалась в этом году уезжать за границу, но надумала предпринять небольшой вояж – увидеть 'новую цивилизацию'. Это решение было принято совершенно неожиданно, вчера, когда я узнала, что могу совершить поездку под руководством такого выдающегося и интересного человека, как Ирина Скарятина, и её супруга Виктора Блейксли. Мы должны отплыть из Нью-Йорка в самый славный из всех дней – Четвёртого июля, – провести три дня, осматривая достопримечательности Лондона, а затем отправиться по Северному морю в Ленинград. Увидев там самое важное, мы переедем в Москву, дабы лицезреть её славу, прошлое и настоящее, потом же продолжим наш путь в Харьков, Тифлис, Ялту, Одессу и Киев. Из российских городов мы переместимся в Вену и Инсбрук, а затем в Обераммергау, чтобы посмотреть всемирно известный спектакль-мистерию 'Страсти Христовы'. В Швейцарию мы заедем ненадолго, остановимся на несколько дней в Париже, а затем отправимся домой. Конечно, я привыкла путешествовать по полёту фантазии, но это звучит интересно, не так ли? И это будет так для всех, кто решится присоединиться, ибо я не могу представить более интересных попутчиков, чем эти известные писатели … Однако тот факт, что 'Интурист' предоставил ей привилегию сопровождать путешественников по Советскому Союзу, заставляет вспомнить комментарий одного моего друга после прочтения её книги 'Первая на возвращение': 'Для меня это звучит как пропаганда' … Прямо сейчас чета Блейксли собирается совершить турне по Италии и Германии, чтобы своими глазами увидеть эти диктатуры". Да-да, забавная ложка дёгтя в смысле комментария насчёт пропаганды! За полгода с момента выхода в свет романа "Первая на возвращение" у Ирины сложился и большой круг ненавистников, особенно, в среде ярых противников СССР, включая оголтелых русских эмигрантов (ей даже приходится вновь и вновь повторять нечто похожее на мантру: "Главная трудность, с которой я сталкиваюсь, связана с теми, кто хочет, чтобы я приняла чью-либо сторону. Большинство людей в Америке имеют очень резкое мнение, что либо с советским правительством всё в порядке, либо же оно во всём ошибается. Например, они хотят, чтобы я однозначно сказала, провалилась ли первая пятилетка или увенчалась успехом. Мой ответ таков: она заложила основу для индустриализации России, которая до сих пор была чисто аграрной страной", – и как же я её понимаю, когда сам постоянно встречаю подобных огульных "обелителей" и "очернителей" как прошлого, так и настоящего моей Родины, не вызывающих своим, как я его назвал, "однобитным мышлением" ничего, кроме презрения). Но, "возвращаясь к нашим баранам", судя по всему, никто из "возможных туристов" так никуда и не поехал, а Ирина с Виктором не смогли "прямо сейчас" двинуться на изучение европейских диктатур (так как, видимо, "Маленькая Эра в старой России" ещё не была доведена до конца), поскольку в действительности их летнее путешествие сложилось, мягко скажем, несколько по-другому. Однако об этом – буквально через два параграфа, ведь нельзя же не завершить рассказ об Иринином детском бестселлере.

Роман появился на книжных прилавках в самом конце сентября, будучи дописан к концу весны, но прождав всё лето возвращения домой своего автора. Отзывы критиков были, опять же за редким исключением, совершенно восторженными. Там звучали такие мнения, эпитеты и сравнения: "Писательница рассказывает свою историю в третьем лице. Этот нарративный приём служит прекрасной цели, поскольку автор может изобразить далёкое прошлое так, как если бы оно было чем-то отдельным от неё самой, как если бы она говорила о ком-то, кого когда-то знала, но кого теперь больше нет. Происходит полное самораскрытие, однако эго никогда не навязывается. В этом действительно одна из прелестей Скарятиной, ведь она ведёт повествование с замечательной объективностью. Если на протяжении всей книги и присутствует стойкая нотка ностальгии, то это никогда не пафос, никогда не сентиментализм … Это очаровательная книга, предположительно предназначенная для детей, но которая, скорее всего, привлечёт внимание всей семьи, если мать прочтёт её дочери вслух в присутствии бабушки, например, как произошло в моём случае, … и они будут умолять: 'О, пожалуйста, не заканчивай сейчас, ну, ещё одну главу, ну, ещё хоть страничку' …Один мудрый, бескомпромиссный писатель недавно сказал: 'Молодость – наша единственная вечность'. Как и всякая истинная мудрость, эта разносится эхом вверх и вниз по коридорам времени, эхом, которое сходится на 'сие есть Царствие Небесное' и превращается в шёпот, улетающий гораздо дальше, чем любой ураган. Если книга вызывает у взрослого ностальгическое воспоминание о той волшебной стране, что была его собственным детством, то это – хорошая книга. С точки зрения такой универсальной проверки 'Маленькая Эра в старой России' очень хороша … Она полна тепла, красок и веселья. И её чисто развлекательная ценность тоже высока … Она легко может стать самой популярной из всех книг её автора. Она написана с простотой, позволяющей ребёнку, который не слишком мал, полностью насладиться основной темой, однако её обертона предназначены для ушей постарше. Это правдивая и в то же время чарующая книга, сказка о жизненном опыте, приобретённом и запомнившемся столь реально, что это говорит само за себя". А вот и очередная ложка дёгтя – единственная, на которую я натолкнулся, но не могу не поделиться ею для контраста: "Это прямолинейное описание воспоминаний о событиях прошлого. Скарятина не взвешивает, не оценивает и не сравнивает; она лишь рассказывает то, что помнит. Её книга предназначена как для взрослых, так и для юных, хотя маловероятно, что кого-то из них непреодолимо привлечёт то, как поведана история. Это картина ушедшей жизни. Её обстановка, манеры и обычаи должны казаться столь же чуждыми ребёнку советского режима, как и американцу. Но это может дать великолепный материал для восхитительной книги. Ведь незнакомое легко вызывает интерес, а жизнь, которую описывает Скарятина, не только странна для нас, но и полна красок. Однако, несмотря на это, 'Маленькая Эра в старой России' довольно скучна, а если и не скучна, то уж точно гораздо менее занимательна, чем должна бы быть. Фон и детали интересны сами по себе, но манере их изложения недостаёт жизни и очарования. Это совершенно безопасная книга, чтобы её подарить ребёнку, однако велика вероятность, что она не будет прочитана с большим энтузиазмом". Что ж, есть достаточно много людей, у которых не было ничего светлого в детстве или это светлое ну никак не коррелируется ни с чем из описанного в романе, хотя мне, родившемуся в СССР, имевшему совсем другое, однако не менее полное чу́дных моментов детство и прочитавшему эту книгу совсем недавно, в 50-летнем возрасте и в уже совсем непохожей на советские или царские времена России, трудно это представить. Надеюсь, что то, как роман Ирины "цеплял" меня при работе над первой книгой данной трилогии, куда её перевод вошёл практически целиком (за исключением лишь нескольких незначительных купюр и правок исходного текста, которые я себе позволил, чтобы устранить небольшие нестыковки с текстом первой четверти "Мир может закончиться"), буквально сквозит из полученного результата.

И теперь я обязан сказать несколько слов о том, почему же пошёл на такой шаг с созданием цикла "Миры Эры" вместо просто перевода и публикации "как есть" первого, второго и четвёртого романов Ирины (а такой и была изначальная идея в 2019-ом году, когда я узнал о существовании всех изданных в США произведений Ирины и затем смог найти их раритетные печатные экземпляры в разных американских букинистических магазинах). Причин этого несколько. Во-первых, залпом прочитав пять из шести оказавшихся в моих руках томов (шестой я умудрился раздобыть лишь летом 2021-го), я тут же мысленно разделил их на две группы: содержание указанной тройки покрывало длительные, многолетние этапы жизненного пути Ирины, тогда как другая пара являлась отдельными романами-путешествиями, нашпигованными множеством путевых событий и впечатлений, но спрессованных в рамках небольших промежутков времени (про шестую же книгу я знал, что она стоит особняком в творчестве писательницы, но об этом позже). Кроме того, как уже было разъяснено ранее, в случае тройки "автор писал, как писалось", поэтому сложилась ситуация, когда куски, покрывающие первый 17-летний этап, были размазаны между первым и четвёртым романами, но прекрасно стыковались между собой, как кусочки паззла; а второй, тяжёлый во всех отношениях – неудачное замужество, смерть сына, война, революция и 5 страшнейших лет после неё вплоть до момента, когда Ирина выехала и нашла могилу матери на Ревельском кладбище, – 17-летний этап покрывался оставшимися 3/4 первого романа плюс начальной 1/6 второго плюс ещё небольшими "паззликами" из его середины; ну, и ошмётки раздербаненного второго романа повествовали об эмиграции Ирины вплоть до замужества. В-третьих, в определённый момент я, узнав о куче рукописей и Ирины, и Виктора, хранящихся вместе с прочими личными бумагами в архивах библиотек Конгресса США и Принстонского университета, начал переговоры с тамошними специалистами о получении цифровых копий всего, что представляло для меня интерес, и процесс (а действовали ограничения, связанные с пандемией) занял многие месяцы, однако мне стало понятно, что сборник рассказов Виктора "Моя русская жена", как ничто другое, дополнит и обогатит описание эмиграционного этапа. Ну, и напоследок удалось, проглядев пару тысяч оцифрованных страниц американских газет и журналов за 1920-60-е годы, найденных в интернете и содержавших имена Ирины и Виктора, выбрать две с половиной сотни, где были крупные статьи, рецензии и заметки, а не просто краткие информационные объявления об их прибытии с лекциями и прочем подобном. На основе них я и пишу данную завершающую главу. Да, чуть не забыл – у меня ещё имелись многие сотни историко-генеалогических документов, мемуаров и писем из российских архивов и прочих источников, которыми обязательно нужно было дополнить или подправить родовые реминисценции Ирины в первой и второй книгах трилогии. И вот перед Вами максимально полное жизнеописание уникальной и талантливейшей, но при этом из плоти и крови и не без недостатков женщины и её окружения. Был ли я прав —решать Вам!

Итак, в июне 1934-го года супруги Блейксли всё-таки отплывают в Германию, но без ожидавшейся команды соратников по вояжу и не имея исходной цели попасть потом в СССР. Однако судьба вносит свои коррективы, о чём и повествует вышедший в середине октября следующего года второй роман-путешествие "Новые миры взамен старых", но уже за авторством обоих супругов, поскольку Виктор внёс весьма весомую лепту в общий текст произведения. Как и в случае с "Первая на возвращение", я не буду приводить здесь выдержки из рецензий критиков, поскольку желаю сохранить их вкупе с другой интересной информацией для послесловия будущего русского издания, которое планирую подготовить и напечатать в ближайшие годы. Тем не менее, считаю, что стоит дать некий обзор содержания книги, ведь во время этого путешествия Ирина и Виктор постоянно становились невольными свидетелями и даже участниками знаковых событий в стремительно менявшейся перед Второй мировой войной Европе. Во-первых, их океанский лайнер прибывает в Гамбург на следующий же день после знаменитой "Ночи длинных ножей" – расправы Гитлера над своими бывшими соратниками, руководством штурмовых отрядов СА, и супруги могут собственными глазами наблюдать все происходящие негативные перемены в немецком обществе, сопровождающиеся быстрым ростом массовых нацистских настроений и враждебности по отношению к иностранцам. Не видя возможности провести в такой обстановке в Германии весь свой отпуск, как задумывалось, они натыкаются в Берлине на новый офис "Интуриста", предлагающий лишь накануне введённую уникальную услугу – туристический авиаперелёт из Берлина в Ленинград с промежуточными посадками в Данциге (ныне Гданьск), Кёнигсберге (ныне Калининград), Риге и Ревеле (ныне Таллинн), и после оформления всех необходимых виз решаются-таки на эту авантюру, посетив по пути могилу Ирининой матери на Ревельском кладбище. Невероятно яркая и остроумная глава, повествующая об этом приключении, озаглавлена с отсылкой к прошлому роману: "Первая на обратный полёт" ("First to Fly Back"). Проведя две недели в Ленинграде, Москве и их окрестностях, включая посещение деревень, как давно собиралась Ирина, они совершают железнодорожное турне через Варшаву, Берлин, Дрезден и Прагу в Вену, где оказываются в день фашистского путча, подавленного тем же вечером австрийскими правительственными войсками, затем принимая участие в церемониях прощания и похорон убитого канцлера Энгельберта Дольфуса. Проследовав после этого через Инсбрук и Мюнхен (с посещением спектакля-мистерии "Страсти Христовы" в Обераммергау, в котором уже очень сильно чувствуется нацистская идеология), они добираются до Италии и, проезжая по маршруту: озеро Комо – Милан – Венеция – Флоренция – Рим – Неаполь – Палермо (по тем местам, где Ирина неоднократно бывала в дореволюционные времена), – могут воочию лицезреть расцвет фашистского государства Муссолини.

Вот несколько цитат из самого первого интервью Ирины через несколько дней после возвращения (в рамках презентационного тура по случаю выхода в свет "Маленькой Эры"), которые предваряет просто замечательное, на мой взгляд, вступление говорившей с Ириной журналистки: "Быть в Берлине в день гитлеровской резни; в Мюнхене в день смерти Гинденбурга; прибыть в Вену в тот самый момент, когда Дольфус умирает от пули наёмного убийцы; и даже добраться до Инсбрука в день убийства местного начальника полиции – всё это неплохой рекорд, учитывая, что установившую его зовут Ирина, что в переводе с греческого означает 'мир'. Она объясняет свою 'удачу' тем фактом, что родилась под сиянием Юпитера, но оказаться в эпицентре некоторых самых волнующих мировых новостей и в то же время быть путешествующей писательницей – в этом случае, конечно же, не будет преувеличением сказать, что она родилась под целым созвездием счастливых звёзд … Описывая их прибытие в Берлин в день, последовавший за ночью, когда Гитлер приказал убить своих лучших друзей, она наглядно изобразила пустынные улицы и людей, собравшихся небольшими кучками, склонивших друг к другу головы и перешёптывающихся украдкой. 'Это так отличалось от счастливых и добрых прежних дней в Германии, когда рестораны были заполнены весёлыми, кричащими и пьющими пиво людьми. Теперь они выглядели обеспокоенными, полными страха и несчастными. А позже мы внезапно увидели, как появился Гитлер, и никогда ещё я не была свидетельницей такого разгула массовой истерии. Они сходили с ума по Гитлеру, будто буквально теряли рассудок. Он низенький, некраси-вый человечек, ни капельки не располагающий к себе внешне, без малейшего обаяния, но когда он начинает говорить, он что-то делает с ними, что-то странное, неконтролируемое, и это невозможно описать. По-видимому, этому есть только одно объяснение. Именно он возвращает Германии её самоуважение как нации – так они считают. Возглас «Хайль, Гитлер!» и салютование стали привычными по всей Германии. Любой мужчина, женщина и ребёнок вскидывает руку и кричит «Хайль, Гитлер!» всякий раз, когда они встречаются. Официанты, кассиры, водители автобусов, продавцы – все начинают разговор этими волшебными словами и жестом. Нам это казалось ребячеством и нелепостью, но для них это очень серьёзно … Россия сильно изменилась по сравнению с нашим визитом почти двухлетней давности. Ушли в прошлое кожаные куртки, коротко подстриженные волосы и револьверы на бёдрах. Женщины носят модную одежду, пользуются губной помадой и румянами, появляются «в свете» в вечерних нарядах, даже если те смотрятся слегка неуместно с выступающими из-под них тяжёлыми ботинками. Моя бывшая служанка 80-ти лет шьёт на дому красивые платья и пользуется большой популярностью. Люди выглядят загорелыми и здоровыми, еда стала лучше, 20-30% церквей открыты и заполнены, больше не нужно ходить везде с сопровождающим. Всё по сравнению с другими высокоцивилизованными странами по-прежнему весьма примитивно, но если вспомнить, что они начинали с нуля, из хаоса, всего с десяток лет назад, то прогресс замечателен … В Италии, как и в Германии, никто не может произнести имя «Дуче» иначе, как предваряя его восторженным «Вива!». Муссолини, безусловно, навёл порядок в стране. Рим прекрасен, поезда ходят по расписанию, однако в воздухе буквально разлито высокое напряжение'".

Судя по всему, совершив за октябрь-ноябрь объезд американских городов с "Маленькой Эрой" и лекциями о последнем путешествии, Ирина и Виктор с головой уходят в работу над "Новыми мирами". Такой вывод приходит мне на ум, поскольку вплоть до марта 1935-го о них в печати нет ни слуху ни духу, за исключением коротенького интервью Ирины для Питтсбург Пресс о её рецепте "вплоть до последней щепотки приправы" по писательству, где мы читаем следующее: "Ингредиент № 1 – выбрать что-то, с чем писатель знаком. Получив материал в руки, не нужно 'околачивать груши'. Нужно сидеть с 9 до 16 или около того и просто лопатить. Вдохновение? Фу! Рвать на себе волосы и хвататься за голову? Нет! Просто обычное включение. Когда дневная работа закончена, про неё следует забыть. Хороший повар не заглядывает в духовку, когда пирог уже стал выпекаться. И не стоит то и дело возвращаться к рукописи, чтоб изменить фразу либо добавить строчку". (Что ж, интересно! Практически во всём согласен, но думаю, что проверять и подправлять "на свежую голову" и "не откладывая в долгий ящик" всё-таки обязательно нужно – моё излюбленное многократное вычитывание. А потом – да, забыл и вкалывай дальше. И ещё добавил бы, что в середине дневного процесса непременно нужно сходить хотя бы на часовую прогулку с возможностью смотреть вдаль – желательно, до горизонта). Кроме того, в той заметке впервые упоминаются домашние питомцы четы Блейксли и важнейшая деталь интерьера кабинета Ирины: "Когда она пишет, её повсюду окружает синее стекло, а рядом с ней находятся кот и пёс. Синие бокалы, керамика и прозрачные блюда расставлены на полках возле окна кабинета, и, когда на них падает свет, они излучают сапфировое сияние. Кота зовут Пукик, а пса – Сэмюэл. Пока она работает за столом, они сворачиваются калачиком рядом. На самом деле, Пукик потом перебирается на вершину стопки рукописи, сидя там по мере того, как она растёт страница за страницей, пока не оказывается уже очень высоко, когда книга почти закончена". (Занятно, что и здесь у нас есть некоторое совпадение – пока я стучу по клавиатуре компьютера, рядом со мной лежит калачиком любимая 15-летняя кошка Нюня). И есть небольшая заметка с дополнением в Форт-Уэрт Стар-Телеграм: "Кота пяти лет зовут Пукик, и он такой дамский угодник, что во время своих зим в Филадельфии становится очень истощён и похож на уличного. Каждое лето ему приходится уезжать в штат Мэн восстанавливать силы. И тогда он похож на ангору. А пса зовут Сэмюэл Уэбстер Клеменс Блейксли. Он наречён в честь племянника Марка Твена, который гостил в доме Блейксли, когда Сэмюэл пришёл в мир жесткошёрстных терьеров, а также в честь самого юмориста. Сэм – так называют его близкие – тоже проводит лето в Мэне, в то время как его хозяева разъезжают по всей Европе".

Фотография Ирины с котом Пукиком у их с Виктором Блейксли коттеджа в Сент-Дэвидсе (1930-й год).

Фотография Ирины с учёным псом Бозо из статьи в газете Нэшвилл Баннер от 02/10/1934

В начале марта Ирина выступает перед двухтысячной аудиторией в театре "Стрэнд" города Алтуна в Пенсильвании с лекцией под названием "Страна, которую я люблю, – Россия". И там она произносит крайне важные, на мой взгляд, слова, отражающие продуманный ею план действий на все ближайшие годы: "Россия меняется с удивительной скоростью. Нужно постоянно поддерживать с ней связь, чтоб следить за её стремительным прогрессом. Её масштабная модернизация просто невероятна. Я собираюсь ежегодно посещать Россию со своим мужем, поскольку, когда я в Америке, я тоскую по России, а когда в России – по Америке". Итак, завершив свой роман о предыдущем путешествии и по традиции отложив его публикацию до осени, чета вновь отправляется в СССР. Но весной и не просто плюс-минус "по старым следам", а вновь перепрыгнув через самих себя, о чём становится известно из двух вышедших друг за другом интервью в газетах города Сент-Луис в штате Миссури в 20-х числах января 1936-го года. К тому времени число людей, прочитавших оба романа-путешествия и побывавших на встречах с Ириной, чрезвычайно возросло, и на неё ополчились чуть ли не все враги советской власти, обвиняя в том, что она является тайной коммунисткой и агентом Кремля. Стоит отметить, что в книге "Первая на возвращение" были описаны и её посещения судов и тюрем в Москве, и разговор о раскулачивании в поезде до Владикавказа с людьми, недовольными этим, – и были описаны честно, но, естественно, никто и никогда в СССР не дал бы ей посетить, к примеру, Котласлаг (откуда, кстати, не вернулся один мой прадед из "раскулаченных" в 1930-ом белорусских крестьян) или Соловки. И на каждой лекции, исходя как раз из опыта общения с судебными и исправительными инстанциями, она говорила, что хотя обычным убийцам дают 10 лет и содержат в местных тюрьмах, но за то, что считается контрреволюционной деятельностью, ссылают или могут приговорить к расстрелу, и что такие же вещи случались с крестьянами, когда те прятали зерно во время продразвёрсток. Просто из-за её принципа писать только о том, что видела своими глазами или узнала из прямого общения с компетентными людьми, а не по слухам, в её книгах и лекциях намного больше позитивного (конечно, она же сравнивает с тем, чему сама стала свидетельницей с 1917-го по 1922-ой), чем упоминаний о плохом. Похоже, к моменту указанных выше январских интервью, Ирина из-за описанных нападок была уже сильно накалена – разговор с корреспондентами получился крайне жёстким, и мне хотелось бы максимально раскрыть его содержание: "Невинно спроси́те её, не хотела бы она вернуться к той роскошной жизни в прежней России, и она почти сразит вас своим резким ответом: 'Боже правый, нет! Этот вопрос смехотворен'. А потом более терпеливо объяснит: 'Автократия, при которой я родилась, была в двадцатом веке вопиющим анахронизмом'. Она настаивает на том, что не является пропагандисткой, так как не состоит в рядах коммунистов, но коммунистам трудно было бы найти более пылкого неофициального посла.

Недавно она вернулась из своей третьей поездки в Советский Союз. И её шестая книга будет посвящена оцивилизовыванию Сибири, имея название 'Транссибирский экс-пресс'. 'То, что происходит в Сибири, – самое интересное из всех удивительных советских деяний, – заявила она. – Вся страна перестраивается. Прежние города разрушаются. Появляются новые здания, магазины, жилые дома, мосты, театры, фабрики и новые железнодорожные пути. По всей протяжённости Транссибирской магистрали прокладывается вторая линия – грандиозный проект, если вспомнить, что на пересечение необъятных просторов Сибири уходит десять дней. Это больше не территория для политической ссылки. Вместо того там организованы два показательных примера будущей коммунистической жизни в свободных Еврейской и Китайской автономных республиках115'.

В Биробиджане она обнаружила, что новое еврейское население ведёт счастливое сельскохозяйственное существование. Само телосложение людей изменилось. Благодаря жизни на свежем воздухе они стали крепкими и рослыми, потеряв бледный городской вид. Китайцы же в основном являются разнорабочими.

'Возвращается терпимость к религии. Уровень неграмотности снизился с 69-ти процентов в старые времена до нынешних 9-ти. Это страна молодёжи. Старые сторонники монархии могут тщетно мечтать о возвращении к своей былой славе, но этого никогда не произойдёт. После революции родилось шестьдесят миллионов человек. Это их система правления, их образование, их театры, их музыка и искусство – которые, кстати, поразительно расцветают – и их индустриальная схема развития, в чём они заинтересованы. Не нужно быть большевиком, чтобы это понять. А так как, несмотря на многие мои трагедии в прошлом, я могу видеть это и говорить, меня обвиняют в том, что я состою у большевиков на службе. Дважды я подавала в суд на этих клеветников и оба раза выигрывала иски. Часто я получаю и письма с угрозами, но мой ответ: «Когда-нибудь вы и правда сможете застрелить меня прямо на лекторской сцене, но даже с того света я прокричу вам, что в России останется новый режим». Хотя, думаю, упёртые люди за её пределами мне всё равно не поверят. Один советский плакат чрезвычайно наглядно изобразил это неверие. На нём красуется грандиозный новый тракторный завод в Сталинграде, за которым возвышаются огромные новые жилые здания, и два заграничных туриста глядят на них, говоря: «И всё-таки это не может быть правдой. Это пропаганда».

Задача, состоящая в том, чтобы превратить Россию из аграрной страны в индустриальную, очень масштабна. Очевидно, американцы, приезжая в Россию и ожидая увидеть большой прогресс и достижения, неизбежно находят много поводов для критики. Сравнивать Ленинград с тем же Сент-Луисом несправедливо. Когда я знала Ленинград как Санкт-Петербург, в нём проживало 40 000 человек. Сейчас же почти три миллиона. Он находится в стадии строительства. Но сравнивать уровень безработицы здесь с ситуацией там, где работают все, тоже несправедливо по отношению к этому городу, не так ли? Я бы сравнила сегодняшние города Советского Союза с приграничными городками времён американских первопроходцев. Россия – страна в процессе становления, где люди готовы пожертвовать материальными благами в настоящем ради стремления построить новое будущее. Эти русские мужчины и женщины, и особенно новая молодёжь, обладают удивительным духом Америки времён крытых фургонов'".

Я был сильно удивлён, увидев эту информацию о сибирском путешествии и о планирующейся по его результатам книге, ведь ни среди опубликованных произведений, ни в списках папок с рукописями в архивах Конгресса США и Принстона я не нашёл ничего подобного. Но ещё большее удивление вызвал тот факт, что потом, в течение долгих девяти месяцев, Ирина больше не сказала об этом ни слова, хотя изредка и появлялись некие краткие обзоры её лекций. И лишь в самом конце октября появляется заметка, где среди прочего можно увидеть: "Её последний визит в Россию в сопровождении мужа состоялся ранней весной, когда они отправились через Японию, Корею, Сибирь и Уральские горы в Москву. Она обнаружила, что на смену старой Сибири приходят города, современные дороги и доступное авиасообщение. Она рассказала о новом еврейском поселении в Сибири под названием Биробиджан, столь же большом, как Голландия и Бельгия вместе взятые, и заселённом в основном российскими евреями, которые предпочитают жить в этой республике (газет-чик, очевидно, по ошибке присвоил площадь всей Еврейской автономной области её столице, городу Биробиджан – А.Б.-С.).

Автор пяти книг, созданных за столько же лет, четыре из которых посвящены России, а одна – её новой жизни в этой стране, сейчас работает над шестой, которую она назовёт 'Романтика Сибири'".

И это стало последним упоминанием как Сибири, так и неродившегося романа. Рискну предположить, что связано это было с двумя вещами: в СССР после назначения главой НКВД Николая Ежова запускалась машина кровавых репрессий с созданием системы сибирских лагерей ГУЛАГА (в том числе печально известный громадный Вятлаг, где сгинул арестованный в 1937-ом году по 58-ой статье другой мой прадед, уже из русских крестьян-середняков), и нелегко было бы продолжать называть Сибирь "не территорией для политической ссылки" и превозносить "свободу созданных там автономных республик"; Ирина и сама "попала на карандаш", но в ФБР – я узнал об этом из книги Анатолия Афанасьева "Одиссея генерала Яхонтова", повествующей о русском офицере, участнике Первой мировой войны, а с 1916-го года – военном атташе России в Японии, который в апреле 1919-го перебрался оттуда в США, где позже выступал повсюду с лекциями против иностранного вмешательства в дела СССР и за его признание со стороны США. Вот несколько цитат из этой книги, касающихся Ирины: "Имя Яхонтова становилось всё более известным, он выступал в печати всё чаще и чаще. Вскоре его издатель мистер Ковард, который хорошо чувствовал конъюнктуру, предложил Виктору Александровичу написать книгу под заглавием 'Взгляд на Японию'. Естественно, тот с радостью согласился и засел за работу. Весной 1936-го года он сдал готовую рукопись. Материальное положение Яхонтова упрочилось настолько, что он смог наконец осуществить свою мечту: поехать в Советский Союз с женой и дочерью. С ними ехала целая группа, но в отличие от предыдущей поездки на этот раз подбирал её сам Яхонтов. Это всё были его друзья – американцы, а также ещё одна русская эмигрантка, Ирина Скарятина, бывшая фрейлина императрицы. Теперь она приняла приглашение Яхонтовых поехать и взглянуть на родную страну. Решили никуда не заезжать и поспешить в Ленинград, где они успевали на проводы белых ночей …

Противоречивые чувства испытывал Виктор Александрович на Родине. И восхищение, и сомнения, радость и печаль, гордость и недоумение. Не со всеми своими спутниками Яхонтов был откровенен. Он считал ненужным говорить друзьям-американцам о том, как он грустит по поводу уничтоженных храмов и утраченных названий. Только с Мальвиной Витольдовной делился он своими сомнениями и (да и то не всегда) со Скарятиной. Даже с дочерью он был сдержан. Его огорчало, что Ольга смотрит на Россию глазами иностранки. Умом он понимал, что это естественно – о Родине у неё могли сохраниться лишь смутные детские воспоминания. Но кто она – американка, чешка, японка? Русская ведь …

Сведения о радиобеседе, в которой 'красный генерал' косвенно говорил о том, что население России поддерживает режим Сталина, были добавлены к досье на Яхонтова в ФБР. В обзорном докладе начальнику мистер Ярроу (бывший Жаров) указал на неоднократно высказывавшуюся 'объектом' лояльность к Советам. Более того, Ярроу приобщил к делу им самим выявленный примечательный факт: поехав с 'объектом' в СССР, подпала под его влияние белоэмигрантка госпожа де Скарятина. Вскоре после поездки она опубликовала в Индианаполисе небольшую книжку 'Впервые по старым следам' (смешно, конечно, по трём причинам: "книжка" была издана аж за три года до этой поездки; объём тома в 300 с лишним страниц трудно назвать "небольшим"; надо же так исхитриться перевести название "First to Go Back" – в общем, повеселил мистер Ярроу, что тут скажешь, да и сложно определить, кто под чьё влияние подпал – А.Б.-С.). В ней она вполне лояльно отзывалась о Советах. Вдохновлённая успехом книги в кругах подобных ей русских эмигрантов из высших слоёв, де Скарятина опубликовала ещё несколько путевых очерков, которые ясно показывают, что она считает изменения на своей Родине закономерными и к большевикам, реквизировавшим её недвижимую собственность, зла не питает".

Здесь, кроме прочего, мы видим подтверждение четвёртого визита Ирины на Родину, но, похоже, на сей раз не в компании с Виктором и просто, чтобы расслабиться и насладиться пребыванием в своём любимом городе. Я нашёл и рекламу этой поездки с именами Яхонтова и Скарятиной, напечатанную по заказу "Интуриста" в журнале "Новые массы".

Реклама "Интуриста" о поездке в СССР в журнале "Новые массы" от 12/05/1936.

Итак, в сложившихся обстоятельствах, в жизни Ирины наступает пятилетний моральный и творческий провал. Книги не пишутся, а лекции пусть и случаются, но очень редко. Если в предыдущие пять лет упоминания супругов Блейксли в американской прессе исчислялись десятками, то здесь я насчитал по годам вот какие цифры: 1937-ой – 7, 1938-ой – 3, 1939-ый – 4, 1940-ой – 5, 1941-ый – снова 4. И Ирина не позволяет себе отменить ни одного своего заранее согласованного выступления ни при каких проблемах со здоровьем. Например, в газете Кэпитал Таймс города Мэдисон в штате Висконсин от 22 января 1937-го года читаем такое: "Русская аристократка, борющаяся с гриппом, настояла на том, чтобы не отказываться от лекции. Более 200 отважных, пройдя по ледяным улицам, посетили её. С температурой 103 градуса116 докладчица настояла на том, чтобы встать с больничной койки в Чикаго и продолжить свой лекционный тур в Мэдисоне. Всё ещё страдая от слабости и жара, она стояла в Большом зале Мемориального союза, рассказывая о положении дел в России с XI века и роли, которую сыграли её предки в жизни страны, а также обсуждая сегодняшнюю Россию". А в издании Звезда Индианаполиса за 29 мая 1938-го года находим: "Ирина Скарятина, русская графиня, прошедшая через большевистскую революцию и дожившая до того, чтобы написать о ней книги, продемонстрировала здесь вчера, что её прежняя храбрость всё ещё при ней. Закованная в тяжёлый гипсовый корсет, потребовавшийся после рокового падения в её доме в Филадельфии (Пенсильвания) шесть недель назад, которое привело к перелому позвонка, она вчера выступила с речью перед клубом педагогов Индианы в отеле 'Клейпул'. Она отказалась считать этот несчастный случай причиной отмены выступления, приехала поездом и села на обратный вчера в 4 часа дня. Хотя ей трудно ходить, она передвигается без чьей-либо помощи".

В условиях неумолимо надвигающейся мировой войны, в которой, учитывая все предпосылки, США и СССР должны, несмотря на все идеологические и политические различия, самой судьбой быть помещены на одну сторону противостояния и приведены к союзничеству, но при сохранении Ириной иллюзорной надежды, что бойни ещё можно избежать, основным лейтмотивом её посланий слушателям становится следующее: "Утверждая, что женщины во всех странах должны быть едины в своей борьбе за мир во всём мире, выдающийся лектор попросила женщин Энглвуда быть справедливыми в своей оценке России. По её словам, многие книги об этой стране были написаны людьми, не знающими её традиций, образа жизни или языка … Объясняя, что её целью является создание лучшего взаимопонимания между Россией – её Родиной по рождению – и Соединёнными Штатами – страной её теперешнего гражданства, – она сказала: 'Сейчас, когда весь мир готовится к новой войне, женщины всего мира обязаны объединиться, чтобы защитить молодое поколение от превращения в пушечное мясо, распространяя добрую волю и единое восприятие' … 'В России, например, ко мне подходят группы озадаченных женщин, спрашивая: «А как же свобода, которой кичатся в Соединённых Штатах, когда мы слышим о плохом обращении с неграми?» Я пытаюсь объяснить, что разрозненные факты, которые они получают, не отражают действительную ситуацию в стране. А потом появляется американский фильм с кадрами про негров в цепях, и мне приходится снова многое объяснять. С другой стороны, какой-нибудь писатель приезжает в Россию на короткое время, ужасно разочаровывается или выбирает какую-либо деталь, которой он уделяет слишком много внимания в своей книге, и Америка верит, что это полностью олицетворяет Россию. Вот я недавно останавливалась в одном из лучших отелей Буффало, в котором в тот день была проблема с горячей водой, но мне же не придёт в голову писать книгу об отсталости Буффало'".

Тем не менее трудные вопросы о происходящем в СССР не обходят её стороной, и она, явно и сама переоценивая многое в своём отношении к деяниям советских властей, честно признаётся в том, что во время последнего путешествия 1936-го года уже почувствовала похожую нервозность и напряжение в советских людях, как за два года до этого в Италии и Германии, а также открыто выражает мнение по поводу отдельных острых событий, как то: "'Исходя из своего личного взгляда на вещи, я утверждаю, что новый «заговор» является продолжением старой вражды между Троцким и Сталиным, – сказала она. – Троцкий хотел подтолкнуть мировую революцию и обвинил Сталина в том, что тот был «правым». Сталин ответил, что было бы лучше построить идеальное социалистическое государство у себя дома, которое было бы настолько совершенным, что остальной мир последовал бы за Россией. Но чего я не могу понять, – добавила она, – так это почему Троцкого обвиняют в заговоре с Германией и Японией, если он член старой большевистской гвардии, который верит в мировую революцию. Определённо, здесь что-то не так. Противостояние Троцкого и Сталина имеет давнюю историю. Если бы Троцкий на момент смерти Ленина не был в отъезде, то он легко мог бы стать первым человеком в России' … 'Советская агрессия против Финляндии – это большая ошибка сталинского режима, от которой Россия пострадает, потому что это полностью противоречит программе, заложенной Лениным, по замыслу которого Красная армия должна только защищать границы своей страны' … 'Абсолютно ожидаемая попытка Адольфа Гитлера «откусить кусок» от России в процессе экспансии своей империи на Восток закончится катастрофой для немецкого фюрера, как это уже случилось с Наполеоном и многими другими'".

В сентябре 1939-го года появляется известие в прессе Питтсбурга, касающееся Виктора. Оно хоть и печально, но приоткрывают завесу над другими членами его семьи (ведь до этого нам было известно только о его старшем брате, погибшем при службе в ВМФ). Читаем: "Заупокойная служба по Элмеру Ф. Блейксли, отвечавшему за строительство огромного стадиона Питтсбургского университета и 'Храма Познания' в центре университетского кампуса117, состоится сегодня в 2:30 по адресу: Честнат-стрит, 236, Энглвуд. Погребение произойдёт на кладбище Энглвуда.

Мистер Блейксли, вице-президент 'Стоун энд Уэбстер Инжиниринг', скоропостижно скончался в воскресенье у себя дома от сердечного приступа. Ему было 49 лет.

В течение последних 14 лет он также был менеджером этой фирмы в округе Питтсбург. В дополнение к зданиям Питтсбургского университета мистер Блейксли руководил строительством клиники Фалька и школы Фалька в Питтсбурге, пресвитерианской больницы, глазной и ушной больницы и женской клиники. Последние три здания являются подразделениями медицинского центра Питтсбурга.

У него также были крупные строительные объекты в поместье Ричарда К. Меллона в Лигонье, штат Пенсильвания. Он был членом Университетского клуба и Дюкен-клуба в Питтсбурге, а также загородного клуба 'Никер-бокер' в Энглвуде.

У него остались вдова, миссис Кэтрин Симан Блейксли, две дочери, мисс Джин и мисс Бетти Лу Блейксли, и брат, Виктор Блейксли из Вашингтона, округ Колумбия.

Мистер Блейксли родился в Ред-Клауде, штат Небраска, и получил диплом инженера-строителя в университете Иллинойса. Он был связан со 'Стоун энд Уэбстер' в течение последних 28 лет, а в прошлом году был избран вице-президентом. Он переехал в Энглвуд 6 месяцев назад".

Необычайно познавательная заметка, из которой можно логически сделать вот какие выводы: Виктор жил в Питтсбурге пару лет до женитьбы на Ирине и некое недолгое время после (уже вместе с ней), поскольку работал в строительной компании брата; скорее всего, именно брат посоветовал им купить и помог перестроить коттедж в Сент-Дэвидсе; Виктор к 1939-му году уже работал в Вашингтоне.

Всего через 4 месяца в его семье происходит и ещё одно событие, но на сей раз радостное: "В этот понедельник произошло бракосочетание Джин Блейксли, дочери покойного мистера Элмера Фредерика Блейксли, и Уэлда Меррика Стивенса-младшего из Энглвуда, сына Уэлда Меррика Стивенса из Шарлотт-Амалии, Виргинские острова …

Невеста, которую вёл к алтарю её дядя, Виктор Ф. Блейксли из Вашингтона, была одета в тяжёлое атласное свадебное платье цвета слоновой кости, принадлежавшее ещё бабушке жениха, миссис Герберт Б. Стивенс, и вуаль из фамильного кружева 'Роуз Пойнт'. Она несла гардении и ландыши.

Бетти Лу Блейксли являлась единственной подружкой невесты – своей сестры – и была одета в платье из старинной голубой парчи с бакским корсажем, миниатюрную шляпку в тон, отделанную цветами из старого розового бархата, и несла колониальный букет из голубых и розовых цветов …"

Так Виктор заместил на этом торжестве своего внезапно ушедшего второго брата.

Моя догадка по поводу его работы в Вашингтоне позже подтверждается заметкой в Нэшвилл Баннере от 26 ноября 1941-го: "Виктор Ф. Блейксли, хорошо известный в Нэшвилле, был повышен в звании до капитана-лейтенанта. Об этом объявило сегодня в Вашингтоне Министерство военно-морского флота. Уроженец Бруклина, штат Массачусетс, капитан Блейксли часто бывал здесь со своей женой, писательницей Ириной Скарятиной.

После окончания Военно-морской академии Соединённых Штатов в Аннаполисе, где он был звёздным спортсменом, капитан Блейксли несколько лет служил в Военно-морском флоте. Он вышел на пенсию около десяти лет назад в результате травм, полученных в автомобильной аварии, но был возвращён в строй около трёх лет назад. В настоящее время он находится в Вашингтоне и занимается административной работой конфиденциального характера. Капитан Блейксли, чья книга 'Боевые корабли США' была опубликована этой осенью, получил свой первый писательский опыт, когда помогал своей жене в работе над 'Первая на возвращение' (тут они, конечно, как мы знаем, слегка ошибаются – А.Б.-С.). А позже он сотрудничал с ней при написании 'Новые миры взамен старых'".

"О, сколько нам открытий чудных …" Поискав в рассекреченных американских архивных материалах, доступных в интернете, я обнаружил, что перед началом Второй мировой войны Виктору была предложена должность начальника Журнального отдела в Подразделении по связям с общественностью Департамента Военно-морского флота. А осенью 1942-го там был создан новый отдел – Проверочный – "для более эффективного проведения проверки безопасности всех типов копий и рукописей, относящихся к Военно-морскому флоту, тем самым централизуя в одном отделе проверку материалов, ранее обрабатывавшихся различными отделами, к которым они относились. Проверочный отдел также взял на себя задачу проверки выступлений военно-морского персонала для обеспечения соответствия политике защиты вопросов военно-морской безопасности, а ещё поддерживал связь с Управлением цензуры по секретным вопросам. Капитан-лейтенант Виктор Ф. Блейксли был переведён со своей должности начальника Журнального отдела, чтобы взять на себя руководство Проверочным". Касаемо упомянутой книги, она была детской, широкоформатной, посвящённой кораблям, морякам и стратегии ВМФ США и опубликованной всего за несколько месяцев до самого мрачного дня американского флота – 7 декабря 1941-го года, когда произошло вероломное нападение Японии на военно-морскую базу в Пёрл-Харборе. Вступление к книге написал адмирал Уильям В. Пратт, и она стала бестселлером, так как тогдашнее поколение детей, уже предпочитая любым другим забавам игру "в войнушку", хотело знать все детали и тонкости.

К концу 1941-го года у Ирины также начинается долгожданная белая полоса – закончено написание её шестого романа под названием "Тамара", и уже начиная с января 1942-го на много месяцев вперёд газеты и журналы Америки будут заполнены кучей обзоров и интервью. В декабрьском анонсе прямо накануне Рождества о книге сказано очень коротко: "Это роман о дореволюционной России – история юной русской княжны с цыганской кровью в венах. Всё, что делает Ирина Блейксли, пронизано гениальностью, поэтому мы с нетерпением ждём выхода этой книги". Изначально я думал, что произведение является чисто художественным, но оказалось, что я не совсем прав. Лучше всего это иллюстрирует следующий отрывок из одной рецензии: "Я спрашиваю себя: где же проходит та разделяющая черта между фактами и вымыслом. Является ли Тамара самой Ириной? Я думаю, что ответ – да. Не есть ли 100-комнатный дом Тамары та самая 300-летняя усадьба автора в Троицком, вплоть до летнего домика с колоннадой, и не скрывается ли за образом Ваньки её брат Мики, а Таньки – её сестра Ольга? Тоже да. Но тогда беллетристика ли это? И снова я говорю – да. Это – замечательная история, увлекательная сказка, пронзительная и трепетно живая".

Ирина в конце 1930-х – начале 1940-х (фото использовалось в нескольких газетных статьях).

Виктор в конце 1930-х – начале 1940-х (фото использовалось в нескольких газетных статьях).

Больше об этой книге я не скажу ни слова, а вместо этого, как тот старик с неводом из сказки, закину в третий раз читателям обещание издать её русскую версию, дополнив в послесловии всеми занятными материалами, заимствованными из американской печати. Как не скажу и о длительной командировке Ирины во второй половине 1942-го года в качестве военного корреспондента в воюющий с фашистами Советский Союз, поскольку об этом уже всё сказано в изданной мной в мае этого года никогда ранее не публиковавшейся Ирининой рукописи, озаглавленной "Небесный путь в Россию. Дневник военкора".

В июне 1943-го года появляется новость, что Виктор также уехал в СССР, будучи назначенным помощником военно-морского и военно-воздушного атташе американского посла. Проведя там полгода, он в своих интервью по возвращении подключается к донесению до американского народа ключевых тезисов из выступлений Ирины: советский народ ведёт героическую битву почти со всей Европой, под-державшей нацистскую Германию; пока советские мужчины воюют на фронте, женщины взяли на себя непосильную ношу помощи армии и флоту в тылу, выполняя практически любые виды мужских работ; открытие Второго фронта со стороны США, Великобритании и других союзников уже давно должно было случиться и остаётся первостепенной задачей. В конце концов его призыв услышали и, тогда уже в чине капитана, Виктор 3 февраля 1944-го года был назначен руководить одной из крупнейших военно-морских баз США в Великобритании – центром снабжения в городе Эксетер графства Девон. "Тот располагал 176-ю казармами, в которых проживали 2352 офицера и рядовых, и 109-ю как построенными с нуля, так и взятыми в аренду промышленными зданиями; занимал площадь в 38.5 гектаров с дополнительными 30.5 гектаров открытых складских площадей за пределами города. Районы Эксетера уже подвергались сильным бомбардировкам в 1942-ом году, и, к счастью, создание склада снабжения не привлекло дальнейшего внимания люфтваффе. Там хранились всевозможные запчасти, выгруженные в морских портах транспортным корпусом армии США, и оттуда же они выдавались. Там готовились контейнеры с горячей пищей, поставлявшиеся на все американские и британские десантные корабли, перевозившие американские войска во время 'великой высадки'". После успешной высадки союзнических войск во Франции 6 июня 1944-го года Виктор получил из рук самого президента США орден "Легион почёта". Однако это не спасло его от попадания уже в начале 1945-го под расследование проникновения коммунистических идей в высшие эшелоны власти, армии и флота – то, что позднее, с началом "холодной войны", выльется в печально известные процессы, наречённые "маккартизмом". Вот что писала об этом Чикаго Трибьюн в заметке от 19 марта 1945-го года: "Проникновение коммунистов и сочувствующих им лиц на высокие посты в армии и на флоте было раскрыто членами подкомитета Палаты представителей, расследующего новую политику армии, позволяющую коммунистам получать чины и занимать строго конфиденциальные военные должности … Члены подкомитета также изучали книги Виктора Блейксли, главного сотрудника по связям с общественностью в подчинении у адмирала Нимица. Виктор Блейксли с его женой русского происхождения Ириной Скарятиной вместе написали ряд хвалебных книг о России. В одной из них – 'Новые миры взамен старых' – описывается поездка в Советский Союз в 1934-ом году. На странице 191 этой книги говорится о гигантской электростанции вот какими словами: 'Но впечатление от неё осталось, подтверждая слова Ленина: «Коммунизм – это Советская власть плюс электрификация всей страны»'. На странице 193 Блейксли лукаво намекнул на демократию, процитировав слова советского комиссара: 'Здесь, в СССР, мы думаем, что у нас тоже есть демократия. Демократия настоящая, а не только в теории'. На странице 194 он пишет: 'Здесь, в России, нет той роскоши, которой наслаждается человек в других странах, но определённо есть надежда. Мы возвращаемся туда, где жизнь более комфортна, где у человека всего в избытке, но где надежда в миллионах сердец достигла самого низкого уровня за всю историю'". Похоже, указанные цитаты не смогли убедить членов подкомитета в виновности их автора, поскольку через месяц он всё так же служил в Подразделении по связям с общественностью – это мне стало известно из заметки некоего Сесила Диксона, где был следующий параграф: "Я возобновил своё знакомство с капитаном ВМФ Виктором Ф. Блейксли из Вашингтона, отвечающим за связи с общественностью у главнокомандующего Тихоокеанским флотом в Пёрл-Харборе. Капитан Блейксли сделал многое для того, чтобы приоткрыть завесу тайны над битвой военно-морского флота на Тихом океане". Чтобы завершить эту тему, стоит упомянуть ещё краткие светские новости из Нэшвилл Баннера от 1 октября 1945-го: "Капитан ВМФ США Вик Блейксли недавно проезжал через Нэшвилл по пути в Голливуд, штат Калифорния, и провёл выдавшийся между самолётами час, звоня всем своим местным друзьям. Находясь в Голливуде, где он присоединится к своей обворожительной жене Ирине Скарятиной, он выступит режиссёром фильма для военно-морского флота", – и из Бостон Глоуб от 12 мая 1946-го: "Члены 'Женского городского клуба' приглашаются 14 мая в клуб на завтрак знаменитостей, среди гостей которого будут писатель Виктор Блейксли, ВМФ США, и его очаровательная русская жена, писательница Ирина Скарятина. Капитан Блейксли, специалист по связям с общественностью Первого военно-морского округа, путешествует по миру, читает лекции и является авторитетом в военно-морских делах. Автор произведения 'Моя русская жена', он был военно-морским атташе адмирала Стэндли в Москве в 1943-ем году".

В течение нескольких лет после возвращения из военкоровской командировки в СССР Ирина бо́льшую часть своего времени посвящает проведению по всей стране лекций под заголовком "Россия сегодня", где сводит воедино всё то прекрасное, чему смогла стать свидетельницей, начиная с первой поездки, и постоянно упоминает о том, что готовится к выходу её шестая книга "Небесный путь" (чего, как мы теперь знаем, так и не случилось). На вопрос, будет ли СССР и дальше строить коммунизм после окончания войны, она отвечает: "Короткий период построения коммунизма имел место в 1930-х годах, и цель не была достигнута. А когда завершится эта война, Россия займётся восстановлением городов и деревень европейской части страны, которые сейчас лежат в руинах, и у неё не останется времени и сил на коммунизм. В выпадах против СССР и его руководства, которые слышны сегодня, можно увидеть лишь желание найти причины к началу Третьей мировой". Какие же замечательные, "в точку" слова! Но не только этим занималась Ирина в те годы. Она отметилась своими рецензиями на спектакли и другие творческие события (чем спасалась и в тяжёлый период конца 1930-х – начала 1940-х), а также восхитительным переводом на английский язык пьесы Чехова "Вишнёвый сад", по которому в 1944-ом году – в 40-ю годовщину первой постановки в России – был подготовлен спектакль в Национальном Театре на Бродвее со звёздным составом, включавшим Карли Вартон, Маргарет Вебстер, Еву Ле Гальенн и Джозефа Шилдкраута, а затем совершены четырёхмесячные гастроли по крупнейшим городам Восточной Америки, как то: Чикаго, Детройт, Питтсбург, Сент-Луис, Мэдисон, Милуоки, Филадельфия и Балтимор. Отзывы критики сводились к: "Блестящий новый перевод, поставленный с высочайшим вкусом".

Афиша спектакля по пьесе А. П. Чехова "Вишнёвый сад" в Национальном Театре на Бродвее.

В начале 1946-го года Ирине всё-таки приходится отменить заранее запланированную лекцию в техасском городе Лаббок недалеко от Далласа. Вот что было напечатано в местной газете: "В телеграмме от мужа докладчицы, капитана Виктора Блейксли, сообщается, что врачи настоятельно не рекомендуют ей в этом году совершать какие-либо поездки из-за её ослабленного физического состояния, она больна ревматизмом". Кроме упомянутого выше майского завтрака со знаменитостями в Бостоне, до самого апреля следующего года в прессе абсолютно отсутствуют какие-либо новости о супругах Блейксли, что даёт понять серьёзность ситуации с Ирининым здоровьем. И молчание это прерывается скорбным сообщением в Майами Ньюс от 5 апреля 1947-го года: "Капитан Виктор Блейксли скончался вчера в Халландейле, на следующий же день после своего приезда из Вашингтона. Он перенёс сердечный приступ в туристическом центре Халландейла, где они с его женой, бывшей русской дворянкой, писательницей и военкором, сняли на неделю коттедж …Капитан Блейксли был уволен из военно-морского флота в сентябре прошлого года в связи с хроническим заболеванием сердца. Они с женой жили в Вашингтоне.

Перед тем, как потерять сознание, капитан Блейксли сказал своей жене: 'Если со мной что-нибудь случится, свяжись с флотскими'. Миссис Блейксли позвонила на военно-морскую авиабазу Опа-Локка, и ей со всеми делами помог капитан Максвелл Ф. Лесли, комендант базы, игравший в бейсбольной команде Военно-морской академии, когда ту тренировал капитан Блейксли.

Завтра тело с помощью похоронного бюро Филбрика будет отправлено в Вашингтон, и похороны состоятся на Арлингтонском национальном кладбище со всеми воинскими почестями". Из коротенькой заметки в Филадельфия Инкуайрер от 9 апреля 1947-го года мы узнаём, что за день до этого так и случилось. Есть там и параграф с подтверждением моей второй догадки о работе Виктора вместе со старшим братом Элмером – правда, в смежной компании, входившей в ту же корпорацию, что и упомянутая ранее строительная: "Капитан Блейксли был хорошо известен здесь, поскольку был связан с инвестиционной фирмой 'Стоун, Уэбстер энд Блоджет', занимающейся обеспечением безопасности в нашем городе. Он уволился в 1931-ом году, чтобы путешествовать по Европе, писать и читать лекции". Но удивило меня не это, а осознание того, что они с братом умерли от одной и той же причины и в одном и том же возрасте – Виктору скоро должно было исполниться 49.

Замечательные слова написал о нём в некрологе его друг, некто Пэки Гэфф: "Это потрясение, когда теряешь близкого друга, особенно когда он мёртв и похоронен прежде, чем ты успеваешь об этом узнать. Вик был таким другом для меня и других выпускников Военно-морской академии, которые знали его в Аннаполисе 30 лет назад и поддерживали с ним связь все эти годы. Он имел редкий жизнерадостный характер, был всегда в хорошем настроении на светских вечеринках. Его смех был заразителен. Он 'поднимал' тебя, когда ты был подавлен. Таких, как он, нечасто встретишь за всю свою жизнь.

Некоторые адмиралы никогда его не забудут, потому что Вик всегда, на совещаниях или вне их, говорил своему начальству именно то, что он думал о случившемся. Кое-кто из высшего руководства считал его слишком 'свежим'. Другие же уважали его способности и взгляды. Покойный военно-морской секретарь Фрэнк Нокс был о нём достаточно высокого мнения, чтобы повысить с младшего лейтенанта до капитана-лейтенанта, вообще минуя чин лейтенанта …

Однажды он ворвался в мой офис в производственном подразделении 'Бауэр' в Вашингтоне и закричал: 'Давай, отведи меня на бейсбол. Я здесь на неделю. Я отправляюсь на Тихий океан с Нимицем. Вот как нужно вести эту войну: год в Европе, год на Тихом океане и неделя в Вашингтоне'.

Да, это страшный удар – знать, что ты никогда больше не увидишь сияющее лицо вечного весельчака военно-морского флота".

В ответ на его публикацию некая миссис Фёрбер отреагировала следующим посланием в той же газете: "Я прочла ваш прекрасный некролог. Мы с мужем отметили, что это было написано кем-то, кто хорошо знал Вика. Мы присутствовали на похоронах в Вашингтоне. Это было весьма впечатляюще. Покрытый гроб несли 6 адмиралов – все его однокашники. Он был похоронен на мирно выглядящем холме в одной из новых секций Арлингтонского кладбища. Я провела вторую половину дня и вечер с его вдовой Ириной. Грустно думать, что ещё через неделю они приехали бы в Сент-Дэвидс. Они возвращались сюда, чтобы пожить спокойной жизнью. Я отослала Ирине вырезку с вашим некрологом".

Точку в истории смерти Виктора ставит появившаяся через пару месяцев в местной газете городка Вудсток в канадском Онтарио, где, очевидно, проживали в конце своей жизни его родители, заметка с дополнительными деталями: "Виктор Блейксли, последний остававшийся в живых сын покойных мистера и миссис Фред Блейксли, скончался от сердечного приступа в Страстную пятницу. Мы узнали это из письма, недавно полученного от мисс Амелии Фурер из Сан-Диего, Калифорния, являющейся тётей покойного. Супруги Блейксли провели зиму в Сан-Диего и возвращались в Вашингтон через Флориду, где и произошла его кончина. Он оставил свою жену Ирину, русскую графиню, оплакивать его в одиночестве – детей у них не было".

Ирина, совершенно пропав после этого из поля зрения журналистов, оплакивала его ещё целых 15 с лишним лет. Это был период последнего "мира Эры" – мира, в котором были лишь одиночество, болезни и забвение. Пройдя через огромное число жизненных испытаний и постоянно поднимаясь после каждого удара судьбы, она уже не смогла этого сделать после самого страшного из них. Ведь их с Виктором, несомненно, связывала истинная любовь – об этом свидетельствуют все из без малого 21-го года их брака.

Лишь ещё в трёх газетных статьях в течение 15 лет остававшейся жизни Ирины я нашёл упоминание её имени. В марте 1951-го выходит обзор Люси Темплтон из Ноксвилл Ньюс Сентинел, начинающийся такой фразой: "Владимир Набоков в своих мемуарах 'Неоспоримые доказательства' рассказывает нам о своём счастливом детстве в старой России. Он единственный русский эмигрант, которого я знаю лично или по его произведениям, за исключением моей подруги Ирины Скарятиной, не проявляющий горечи, описывая то, что разрушили нынешние правители его страны". В феврале 1952-го в рубрике "10 лет назад" того же Ноксвилл Ньюс Сентинел замечаем параграф: "Симпатичная русская —Ирина Скарятина – в беседе с женщинами Ноксвилла рассказала, как она выиграла пари по вопросу о том, смогут ли немцы разгромить русскую армию. 'Все поспорили со мной, что, когда Гитлер нападёт на Россию, он вскоре захватит всю страну и казнит Сталина и комиссаров, – сказала она. – Но сейчас всё выглядит так, что русские могут когда-нибудь захватить Германию и казнить Гитлера'. Русские войска в это время успешно наступали на откатывавшихся немцев. Они были почти у Смоленска и собирались отвоевать Харьков". И в последних числах апреля 1956-го Форт-Уэрт Стар-Телеграм напечатал маленькую заметку: "Те, кто раньше посещал лекции в ратуше (которые проводились по ночам), возможно, помнят Ирину Скарятину, писательницу, лектора, а позже военного корреспондента Кольез. Сейчас она живет в тени военно-морского госпиталя в Бетесде, штат Мэриленд, где получает медицинскую помощь в связи с травмой бедра и ухудшением зрения".

Тяжело проболев последние 6 лет и практически ослепнув, Ирина ушла из жизни в ноябре 1962-го года, всего за три дня до своего дня рождения, и была похоронена вместе с Виктором на знаменитом Арлингтонском военном кладбище. По странному совпадению, сестра Ирины Ольга умерла в Лондоне в 1947-ом году, как и Виктор, а её муж Георгий Беннигсен, перебравшись потом в США, скончался там в том же 1962-ом году, что и Ирина. Известнейший американский журналист, обладатель Пулитцеровской премии, Ральф Макгилл, который был долгие годы дружен с Ириной, свою статью на её смерть, озаглавленную "Бесстрашие в изломанном теле", завершил так: "В её последнем письме говорилось, что нет особого беспокойства по поводу удаления катаракты, что есть возможность различать чуть больше, чем ночь и день, и что слепота умиротворяет. Она держалась превосходно".

Королёв – Челюскинский, июнь – октябрь 2023.

Фотография коттеджа Ирины Скарятиной и Виктора Блейксли в Сент-Дэвидсе (1932-й год).

Фотография могильного памятника Виктора Блейксли и Ирины Скарятиной на Арлингтонском военном кладбище в Вашингтоне.