Если о совпадении первой Великой депрессии 1873–1979 годов (сегодня ее называют Долгой) и устроенной Рокфеллером очередной (в масштабах всей отрасли) «резни» судить хронологически, то таланты главы Standard Oil (в соответствии с общепринятой версией) обретают мистический, буквально пророческий характер. Возникает ощущение, что Рокфеллеру действительно благоволил его баптистский бог («Богатство как божья благодать»).

Взгляд на Долгую депрессию и взлет Standard Oil в логике главного дефлятора мировой экономики (социальная обертка термодинамики) систематизируют пророческую версию, перемещают совпадение, возникающее как бы само собой (непринужденно и случайно), из области мистики (откровение свыше) в доступную для рефлексии плоскость (осмысленность).

Понятно, что Standard Oil сознательно кризис не провоцировала, тем не менее она к нему причастна (одна из причин, распорядитель, бенефициар) в силу специфики своей деятельности. Долгая депрессия была первым, но не единственным сбоем новой модели социально-экономического устройства, в которой нефть играет роль дефлятора (драйвера роста) и служит одновременно маркером эффективности (счетчиком роста потребления).

В логике термодинамики, как отмечалось выше, эффективность (конкурентность) открытой макросистемы определяется ее способностью к масштабированию (экспорт негэнтропии). Внешне процесс фиксируется (мы его так видим) как территориальная экспансия заданного образа жизни (колониализм, оккупация). Его внутренним (ненаблюдаемым) содержанием является структурная перепрошивка иных (слабопроектных с точки зрения экспансиониста) моделей под свою (доминантную с той же точки зрения).

Ненаблюдаемым для «слабопроектной» макросистемы (ниже понятие сужается до социума. – Л. К.) процесс перепрошивки делает добровольный, в большей его части, характер. Перепрошиваемый социум внутренне сам соглашается перейти на более «эффективный» формат отношений. Сам себя признает слабопроектным и неэффективным. Выступает в процессе не субъектно, а как объект (пространство роста доминантной модели).

Формальные границы макросистемы/социума могут не меняться и, как правило, не меняются. Меняется понятие нормы, которое влечет за собой изменение научных стандартов и образовательных практик. В культурном контексте переставляются знаки препинания, а в исторической ретроспективе плюсы меняются на минусы, и наоборот. Успехи видятся как провалы и поражения. Поражения – как успехи более эффективной модели отношений.

Не поддающийся культурной перепрошивке (смена плюсов на минусы) социальный материал макросистемы, добровольно (искренне) признавшей себя «слабопроектной», утилизируется за его неэффективностью (объективное препятствие на пути прогресса). «Мы занимались не сбором денег, а уничтожением коммунизма. Это разные задачи с разной ценой», – Анатолий Чубайс очень точно описал задачи и последствия процесса перепрошивки социума. Носителей прежней субъектности в ходе процесса маргинализируют (отказ в способности рационально мыслить).

В логике термодинамики социальный парадокс Поланьи обретает форму антитезы: открытые («живые») макросистемы, в отличие от закрытых («неживых»), законам природы (статика) не подчиняются. Они не равновесные, а экспансионистские. Дело здесь не в том, что законы (схемы, формулы) природы несовершенны, а в том, что любая открытая макросистема (совокупность физиологических процессов и рефлексов) «обучаема». Лю-ба-я…

Согласно принципу Анохина, даже бактерии и инфузории двигаются (плывут) не по термодинамическому градиенту (подвижное равновесие), как считали Анри Ле Шателье и Карл Браун, а по ожидаемому. То есть и бактерии, и инфузории предсказывают (прогнозируют) изменение окружающей среды, действуют на опережение (планируют свое движение)[66].

Принцип Анохина ляжет в основу термодинамической модели рефлексии Владимира Лефевра – оценка сегодняшнего дня с позиции завтрашнего[67]. Эта модель стала альтернативой американской теории игр (математический метод оценки конфликтов и выработки стратегических решений. – Л. К.). За создание нового метода стратегирования Лефевр заплатил эмиграцией из Советского Союза и приглашением на работу в Калифорнийский университет.

Принцип Анохина, термодинамическая модель Лефевра и антитеза парадокса Поланьи камня на камне не оставляют от рыночной (равновесной) модели построения социума. Экспансия открытой макросистемы как модели (механика) взаимодействия с природной средой не всегда доказывает ее внутреннюю эффективность. С известной долей уверенности можно сказать – всегда не доказывает.

Конкурентность макросистемы определяется не законами природы, а способом их использования (интеграция законов природы и мотиваций носителей системной логики. – Л. К.), что и составляет (формирует) цельную модель. В случае с социумом модель осознается (оценка, прогноз, управление) как способ связности ресурсов роста: природных и трудовых. Ее эффективность должна оцениваться не через рост использования природных ресурсов (потребление), а через соотнесенность одного с другим. Идентификация же развития (рост) макросистемы с ее расширением (экспансией) меняет логику оценок и систему принятия решений, подменяет понятие эффективности на прямо противоположное ему.

Экспансионизм – всегда следствие несамодостаточности (неуравновешенность, неполнота) модели. Драйвером здесь выступает не соотнесенность мотиваций с ресурсами, а нехватка последних (прежде всего, энергии), направляемых на поддержание порядка внутри макросистемы (социальная иерархия) и упорядочивание внешней среды (экспансия). Логику Вселенной (энтропию, стремление к тепловому равновесию, термодинамический градиент) социум воспринимает не как норму высшего порядка, а как хаос (угрозу жизни).

Внутренний порядок для социума первичен (несмотря на внешнюю природу целевого показателя эффективности). Он организует (создает) макросистему как субъект мироздания (модель взаимодействия с окружающим миром и другими макросистемами). Без устойчивой внутренней иерархии экспансия социальной макросистемы (проектное расширение модели) невозможна. В обществе помимо правил термодинамики (закон) работает сила воли (политически детерминированный выбор, субъектность).

Социум возникает, когда появляется разделяемая большой группой людей система координат. Критерии оценки (эффективность в их числе) задают целеполагание (градиент движения в окружающем хаосе), диктуют алгоритм принятия решений с отсроченным во времени результатом. Иными словами, формируют проектный подход к будущему (осознание себя во времени и пространстве). Система координат – это софт социума (программное обеспечение, тезаурус), за пределами которого жизни нет (модель умирает).

Переход на «чужие» критерии оценки (софт, система координат, алгоритм принятия решений, целеполагание) – это фундаментальный шаг к культурной аннигиляции (передаче на аутсорсинг своего права выбора). Начало той самой структурной перепрошивки менее «эффективного» социума под более «эффективную» модель отношений (отказ от субъектности в пользу «чечевичной похлебки»).

Принципиально понимать, что за дефиницией «эффективный» здесь скрывается понятие проектности (горизонт планирования, глубина кредита, объем обязательств, уровень мотивации). Переход на «чужую» систему координат (модель) означает эвтаназию Nation State. Меняются принципы и способы самоидентификации нации, размывается социальная база национального проекта (вплоть до ее аннигиляции). Такая макросистема лишается амбиций (демотивируется), становится жизненным пространством (зоной роста, частью пищевой цепочки) для макросистемы с высоким уровнем внутренних амбиций (обязательства, мотивации, ответственность).

Долгая депрессия была не чем иным, как формой экспансии новой доминантной социальной модели, в которой эффективность общественного устройства оценивается через издержки (затраты). Где рост расходов (ВВП) тождественен росту общественного благосостояния, а рост затрат минеральной энергии на преодоление природной энтропии синонимичен росту конкурентоспособности (мандат на экспансию).

Простым примером моторики модели служит заинтересованность Erie, New York Central и Pennsylvania Railroad в наращивании трафика (частный доход) за счет снижения эффективности нефтепереработки (общественные расходы). Рокфеллер эту моторику использовал во время «Кливлендской резни», а позже уже в ходе Долгой депрессии для вертикальной и горизонтальной интеграции отрасли (оптимизация расходов и доходов – монополизация).

К окончанию «депрессии» небольшой треугольник северных штатов Америки, огражденный с одной стороны Бостоном, Нью-Йорком и Филадельфией, с другой – Эри, Кливлендом и Баффало, с третьей – Балтимором, Питтсбургом и Уилингом, монопольно обеспечивал нефтью весь мировой рынок (21 500 000 баррелей в год). Экспорт только одного керосина составлял 551 000 000 галлонов в год, а к 1900 году он вырастет до 740 000 000 галлонов[68].

Помимо керосина были еще солидол, графит, анилин, стеариновые свечи, около 150 видов масел, вазелин, краски, лаки, замазки, пятновыводители, политура. Standard Oil производила из нефти около 300 побочных продуктов. А вскоре на свет появится форсунка Шухова, газовый двигатель внутреннего сгорания Ленуара, бензиновый двигатель Отто, потом Даймлера и Бенца, дизель Дизеля, аэроплан братьев Райт и… жевательная резинка.

Более значимого продукта, который добывается (производится) в одной точке мира (под контролем одной компании, одного человека) и продается по всей планете, никогда не существовало (исторический прецедент). Нефть перестраивала под себя товарные рынки и финансовые потоки, подготавливая почву для новой глобализации (Pax Americana). До замены мировой расчетной единицы с фунта стерлингов на доллар оставалось всего ничего.

На периферии вновь создаваемого мира еще только вызревала русская нефть. Очень скоро конкурентная борьба с альтернативным источником дефляционных эффектов (контроль над ним) станет драйвером Новейшей истории. Приведет к четырем революциям в России (1905 год, февраль, октябрь 1917 года, август 1991 года) и четырем мировым войнам (Первая, Вторая, холодная, «гибридная»).

Для Standard Oil эта борьба обернется фатальным исходом. Переход конкуренции в межгосударственное пространство потребует разборки частной империи Рокфеллера и создания нового механизма связности (модель, алгоритм принятия решений), большей его социализации (обобществление проекта). Принципы и порядок распределения дефляционных эффектов будут пересмотрены (подробнее об этом – в главе 5. – Л. К.).

Долгая депрессия 1873–1879 годов (реально она длилась до 1887 года с отскоком в 1879–1884 годах) станет поворотным моментом, точкой отсчета новой истории мира, мира нефти. Дело в том, что депрессии как таковой, в привычном нам смысле этого слова, не было. Кризис развивался в сфере финансов (способ распределения дефляционных эффектов роста). В промышленном секторе экономики (обеспечение роста) ничего негативного не происходило.

Милтон Фридман и Анна Шварц в работе «Денежная история Соединенных Штатов: 1867–1960 гг.» приводят парадоксальные (с точки зрения современной экономической ортодоксии) цифры. В 1869–1879 годах чистый национальный продукт (NNP) США рос на 3 % в год, реальный валовый национальный продукт – на 6,8 %, а в пересчете на душу населения – на 4,5 %[69]. Мюррей Ротбард называет такие же темпы роста реального валового продукта США на душу населения (4,5 %) в самый разгар депрессии[70].

За десять лет депрессии номинальная заработная плата в США, как пишет Рон Черноу, сократилась на 25 %[71], но реальная зарплата, по свидетельству Ротбарда, все это время оставалась неизменной, а с 1879 по 1896 год и номинальная выросла на 23 %[72]. Причиной стабильности реальных доходов населения в годы депрессии была дефляция. На 50 % упали цены на хлопок и железо, на треть снизились цены на зерно[73].

Вопреки всем монетаристским догмам (необъяснимым образом) дефляция почему-то не привела к рецессии. Слишком большим на стартовом этапе модели (этап разгона) был дефляционный запас (потенциал роста за счет новой энергии). Нефть текла широким потоком, продаваясь по цене ниже питьевой воды. Производительность труда за счет его механизации росла по экспоненте.

Одновременно росли и спрос, и предложение. С 1870 по 1890 год производство чугуна в пяти крупнейших промышленных странах (США, Германия, Британия, Россия, Франция) увеличилось более чем в два раза (с 11 до 23 млн т), а стали – в 20 раз (с 0,5 до 11 млн т)[74]. Добыча угля только в США выросла на 800 %[75].

По свидетельству Дэвида Гласнера и Томаса Кули, несмотря на падение цен на сельхозпродукцию, американские фермеры продолжали расширять производство[76]. Начиная с 1865 года (окончание войны) к концу 1890-х годов посевы пшеницы в Америке выросли на 256 %, кукурузы – на 222 %[77]. Шло активное освоение западных земель, поглощение слабопроектной макросистемы с кормовой базой из бизонов.

Депрессия была формой смены одной доминантной модели на другую (поглощение, экспансия). Не падением общего промышленного уровня, а его перераспределением за счет дефляционного потенциала нефти (ценовая разница между энергозатратами и конечным продуктом). К примеру, средний трактор (типа «Беларусь») по тягловой силе заменяет от 30 до 40 лошадей и от 20 до 30 работников (это без учета зарплат, кормов и ухода за животными. – Л. К.).

Сокращение пастбищ и сенокосов для содержания рабочего скота дополнительно расширяло объемы выращивания зерновых. Один только переход на керосин освободил огромные объемы кукурузы, используемой ранее для производства осветительного камфина.

Нефть резко подняла конкурентность («эффективность») одной макросистемы над другими (способ извлечения сверхприбыли). Новая «дешевая» энергия снижала издержки по всей цепочке создания стоимости как внутри матрицы модели (США), так и на ее периферии (межстрановое пространство). Основной выигрыш получал тот, кто стоял ближе всех к дефлятору (новый источник эффектов роста и способов их оценки).

За годы депрессии новая модель отношений (Pax Americana) буквально смяла старую связность (Pax Britannica).

Десмонд Платт в работе «Экономические аспекты политики Британии в эпоху “Нового империализма”» констатирует: на долю Великобритании в 1870 году приходилось 31,8 % мировых производственных мощностей, а на Соединенные Штаты Америки – 23,3 %. К 1910 году британский промышленный потенциал рухнул до 14,7 % общемирового уровня, а американский вырос до 35,3 %[78]. Это не значит, что британское производство стагнировало. Оно росло, но американское росло на порядки быстрее (находилось ближе к источнику дефляционных эффектов роста).

На начальном этапе депрессии (1873–1879 годы) среднегодовые темпы роста промышленного производства в США составляли 4,7 %, а после 1880 года в течение следующих 20 лет – 5,3 %. В Великобритании они в этот период равнялись 1,7 и 2 % соответственно[79]. Нехватка рабочей силы в Америке покрывалась иммиграцией.

С 1869 по 1879 год население США за счет иммиграции выросло на 17,83 %. Факт, который отчасти объясняет рост потребления (рост ВВП) на фоне дефляции, но делает еще более фантастическим (необъяснимым в логике монетаризма) рост национального продукта США на душу населения. Люди бежали из стагнирующей Европы в мир новых возможностей, мир нефти. Из Старого Света – в Новый.

Долгая депрессия как исторический прецедент (эмпирика новой модели) до сих пор досконально не изучена (эклектична), нуждается в пристальном внимании и переоценке общеизвестных фактов. Мы попытаемся изложить нетрадиционную (неканоническую) версию причин и последствий Долгой депрессии (пересобрать историю на ином понятийном уровне).

В ущерб событийной фабуле в этой главе придется больше внимания уделить теории, чего требует дальнейшая работа. Без детального разбора причин Долгой депрессии невозможно понять механику новой («нефтяной») модели общественного устройства и рационализировать цепочку последующих событий (вся Новейшая история, вплоть до сегодняшнего дня). То есть дальнейшее повествование потеряет всякий смысл.